Белые облака фаты уже не казались такими воздушными, а тяжелели с каждой минутой, словно сотканные из свинца. Алина стояла в дверях ресторанного зала, опираясь на руку отца, и пыталась поймать взгляд Егора. Он ловил его, улыбался, но глаза его были бегающими, тревожными. Она списала это на предсвадебное волнение.
Зал был полон. Со стороны Егора — шумная, многочисленная родня, женщины в блестящих платьях, мужчины в дорогих костюмах. Со стороны Алины — скромное ядро: мама, сестра, две подруги, дядя с тётей. Разница бросалась в глаза, как разница между пиршественным столом и скромным фуршетом. Алина сжала пальцы отца.
— Ничего, дочка, — прошептал он. — Ты у нас самая красивая.
Они прошли к арке, усыпанной искусственными розами. Рука Егора была тёплой и чуть влажной. Тамара объявила их мужем и женой. Раздались аплодисменты. И вот он, момент, которого Алина ждала с трепетом, — первый тост.
Встал отец Егора, Владимир Петрович, сказал несколько сдержанных, но добрых слов. Потом поднялся её отец, голос его дрожал, он говорил о любви и терпении. Алина чувствовала, как по щеке катится слеза. Егор крепко сжал её руку.
И тогда поднялась Лидия Аркадьевна, мать Егора.
Она была в платье цвета спелой сливы, которое должно было говорить о статусе, но говорило лишь о неудачном выборе. В руке бокал с коньяком, не с шампанским. Она уже была на взводе, это было видно по её блестящему, слишком острому взгляду.
— Наконец-то мой сын женился, — начала она, и голос её прозвучал неестественно громко, металлически. — Я столько сил вложила в него. Подняла одна, можно сказать, на ноги. Чтобы был человеком. Чтобы всё у него было. А не как у некоторых…
Она сделала паузу, обвела взглядом скромный уголок семьи Алины. В зале наступила неловкая тишина.
— Мама, — тихо сказал Егор.
— Молчи, — отрезала Лидия, не глядя на него. Она шагнула вперёд, приблизившись к Алине. Запах дорогого, но резкого парфюма и коньяка ударил в нос. — Я посмотрю на невесту. Посмотрю, кто же такую удачу поймал.
Алина почувствовала, как кровь отливает от лица. Она попыталась улыбнуться.
— Платьице… — протянула Лидия, пальцем чуть не дотрагиваясь до кружева на плече. — Простенькое. Фасончик устаревший. Это из прошлогодней коллекции, да? Или из позапрошлой?
— Мама, хватит! — Егор выпустил руку Алины и сделал шаг вперёд.
— Я что, правды сказать не могу? — голос Лидии взвизгнул, сорвался на крик. Он заполнил весь зал, заглушив тихую фоновую музыку. — Ты на ком женился-то? На ком? Она ж голодранка! Понимаешь? Голодранка! У неё даже приданого нет! А ты кто? Ты — принц! Я тебя принцем растила! Я с трёх работ не вылезала, чтобы ты в этой жизни чего-то достиг! А он — на тебе! Женился на золушке из задворок!
Слово «голодранка» повисло в воздухе, тяжёлое, липкое, невыносимое. Алина услышала, как всхлипнула её мама. У неё самой перехватило дыхание. Весь зал замер в шоковом оцепенении.
— Лида, успокойся! — встал Владимир Петрович, пытаясь взять жену за локоть.
Она рванула руку, брызги коньяка полетели на белую скатерть.
— Не трогай меня! Я всю правду выскажу! — Она ткнула пальцем прямо в лицо Алине. — Ты думаешь, он тебя любит? Любит! Пока молодой и глупый. А потом одумается. Поймёт, что мать одна! И приведёт настоящую жену. Из хорошей семьи! А ты со своим дипломом заштатного института… Иди, иди, работай в своей конторе. Копейки считай.
Егор, бледный, с перекошенным лицом, встал между Алиной и своей матерью.
— Всё! Прекрати! Ты опозорила нас всех!
— Я? Я опозорила? — Лидия закатила глаза истерически. — Это ты нас опозорил! Выбирал, выбирал… И выбрал это! Голодранку!
Она швырнула бокал на пол. Хрусталь разбился с пронзительным звоном. На фоне этого звона её последние слова прозвучали особенно отчётливо:
— Запомни, никчёмная! Этот брак долго не проживёт. Я сделаю всё, чтобы он распался. Всё!
Она развернулась и, пошатываясь, пошла к выходу, оставляя за собой гробовую тишину. Владимир Петрович, не поднимая глаз, бросился за ней.
Алина не чувствовала ног. Она смотрела на осколки бокала, разлетевшиеся по полу. На белом паркете они казались льдинками. Егор обнял её за плечи, но его объятия были пустыми, он сам дрожал.
— Прости… — прошептал он. — Она пьяная… Она не понимает…
Но Алина уже ничего не слышала. Слово «голодранка» гудело у неё в ушах, вытесняя все другие звуки. Оно прожигало душу насквозь. Она смотрела на гостей — на его родственников, которые отводили глаза, на своих близких, у которых на лицах были слёзы и ярость.
Свадьба была разрушена. Не в момент, а на корню, с самого начала. И первый кирпич в фундамент её будущего ада заложила та, кто должна была стать второй матерью.
Она медленно высвободилась из объятий Егора.
— Я… я пойду умойся, — сказала она глухо и, подхватив тяжёлые полы платья, пошла в сторону туалета, не видя дороги, натыкаясь на стулья.
За её спиной зал взорвался гулким шёпотом. Но для неё это уже не имело значения. Пир только начинался, а ей уже хотелось только одного — исчезнуть.
Первый год их брака прошёл под знаком тишины. Той самой, что наступает после взрыва, когда в ушах ещё звенит, а мир кажется ненадёжным и хрупким. Лидия Аркадьевна не звонила. Не приезжала. О ней напоминали лишь ежемесячные звонки Владимира Петровича, сдержанные и короткие: «Как вы там? Всё в порядке?».
Алина и Егор снимали маленькую однушку на окраине. Обои в цветочек, старая мебель, вечный полумрак из-за деревьев под окном. Алина пыталась превратить это в уютное гнёздышко, развешивала фотографии, купила плед. Но тень от того крика на свадьбе лежала на всём, как пыль.
Первая атака случилась спустя четыре месяца, поздним ноябрьским вечером. Зазвонил стационарный телефон. Егор поднял трубку.
— Алло?
Алина сразу поняла, кто это. По тому, как выпрямилась его спина и как голос стал неестественно ровным.
— Да, мам. Всё нормально. Работаю.
Он молча слушал, глядя в стену. Потонул.
— Нет, не в курсе. Ладно. Хорошо. До свидания.
Он положил трубку, не глядя на Алину.
— Что случилось?
— Ничего. Спрашивала, знаю ли я, что у Бориных сын на Мерседесе новом ездит. И что квартиру купили в центре.
Так началось. Звонки приходили раз в неделю, всегда на домашний, будто Лидия хотела быть уверена, что поймает сына в присутствии жены. Она никогда не спрашивала об Алине напрямую. Она атаковала иначе.
— Ты ей хоть говорил, что суп должен быть на курином бульоне, а не на воде с кубиком? — раздавался в трубке металлический голос. — Это основы, Егор. Мясо надо выбирать с жилкой, а не это магазинное бескостное. Я ей могу книгу дать, если она не в теме.
Или:
— Уборку в субботу делаете? Полы надо мыть с хлоркой, а не этой импортной химией. И ковры выбивать. Она ковры выбивает? Или пылесосом прошлась — и порядок?
Егор сначала пытался сопротивляться.
— Мам, у нас всё нормально. Не лезь.
— Как это — лезь? — голос на другом конце провода взвивался. — Я тебе жизнь наладить пытаюсь! Ты думаешь, легко мне? Я смотрю на вас и плачу! В такой конуре! И с кем ты живёшь? Она ж тебе даже борщ сварить не умеет!
Алина сидела на кухне, сжимая кружку в руках, и слушала. Каждое слово било точно в цель, в то самое, больное место, которое образовалось после «голодранки». Она действительно не умела варить борщ, как у его матери. Её мама готовила иначе. И она начала учиться. Покупала мясо на рынке, долго варила бульон. Первый борщ вышел жидким. Егор поковырял в тарелке и сказал: «Нормально».
Но она видела, как он втайне сравнивает. Сравнивает её уборку, её стирку, её зарплату. Она работала менеджером в небольшой фирме, он — инженером в проектном институте. Зарабатывали почти одинаково, скромно. Но для Лидии Аркадьевны её зарплата была ничтожной.
— И сколько она там получает? Тридцать тысяч? — раздавался очередной звонок. — На краску для волос, наверное, хватает. А ты в этой дыре сидишь. Я не для того тебя растила.
Алина молчала. Она закусывала губу до крови и молчала. Пока однажды не взорвалась.
Это был звонок о деньгах. Лидия, сквозь зубы, сообщила, что у них с Владимиром Петровичем сломался холодильник, а пенсии не хватает. Нужна помощь. Не просила — требовала. Егор, помрачнев, сказал, что переведёт.
После того, как он положил трубку, Алина не выдержала.
— Ты с ума сошёл? У нас самих денег до зарплаты не дотянет! Мы ей ползарплаты сейчас отдадим! За холодильник!
— Она мать, — угрюмо сказал Егор, не глядя на неё. — Она не просит просто так.
— Она прекрасно знает, что у нас нет денег! Она это специально делает! Чтобы показать, что я тебя содержу, что ты на моей шее! Чтобы ты чувствовал себя нищим!
— Хватит! — рявкнул он, ударив кулаком по столу. — Не говори так о моей матери! Ты её не знаешь!
— Я знаю её достаточно! — выкрикнула Алина, и слёзы наконец хлынули из глаз, горячие, обжигающие. — Она унизила меня на свадьбе! Она продолжает это делать каждый день! А ты… ты просто слушаешь! Ты никогда не заступишься за меня!
Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то страшное — не злость, а растерянность и стыд. Стыд за свою слабость. Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью.
Они помирились через два дня. Он перевёл матери только часть денег. Но трещина пошла по стене их и так шаткого мирка. Алина поняла, что осталась одна. Одна в этой войне.
И тогда она приняла решение. Она засиделась на работе допоздна, взяла дополнительные проекты, прошла курсы. Через полгода её повысили. Зарплата выросла почти в полтора раза. Она принесла домой конверт с первой крупной премией и положила на стол.
— Вот, — сказала она. — Можем начать копить на своё жильё. Чтобы не в конуре.
Егор смотрел на деньги, потом на неё. В его взгляде мелькнуло что-то новое — уважение? Нет, скорее, лёгкий укол. Он, мужчина, не мог обеспечить, а она смогла. Он взял её руку.
— Молодец.
Но вечером, когда она случайно подошла к двери, он говорил по телефону, и его слова пронзили её, как лезвие:
— Да, мам, премию получила… Ну да, хорошо… Нет, я не в курсе, на что копим… Она, наверное, хочет квартиру… Да, конечно, я главный в семье… Просто пока…
Алина отшатнулась от двери. Она была не «мы». Она была «она». И даже её успех он использовал как щит в разговоре с матерью.
Война шла на истощение. И главным полем битвы стало её тело. Когда она забеременела, первая мысль была не о счастье, а о страхе: «Что скажет Лидия?».
Та сказала по телефону, сухо и холодно:
— Беременна? Ну что ж. Надеюсь, наследника родит. Фамилию продолжать надо, а не девчонок плодить.
Роды были тяжёлыми. На свет появилась маленькая, крикливая София. Прекрасная девочка с тёмными глазами, как у Алины. Когда Егор позвонил матери с радостной новостью, та проговорила лишь:
— Девочка. Жаль. Ну, ладно. Здоровья.
Она не приехала в роддом. Не привезла ни распашонок, ни конверта. Первый раз она увидела внучку, когда той было уже три месяца. Зашла на пятнадцать минут, не сняла пальто.
— На Егора похожа, — констатировала она, не прикасаясь к ребёнку. — Только нос твой, Алина. Курносый.
Она положила на стол пачку дешёвых бумажных салфеток в подарок и ушла. Алина смотрела на эти салфетки, потом на спящую дочь, и её сердце сжалось от новой, доселе незнакомой боли — материнской ярости. Она поклялась себе, что эта женщина никогда не причинит боли её ребёнку.
Вечером того дня, укладывая Софию, Алина услышала, как Егор в гостиной говорит по телефону, почти шёпотом:
— Да, мам, понимаю… Но она же хорошая девочка… Я её люблю… Нет, я не под каблуком… Просто… Да, конечно, я главный…
Она закрыла дверь в детскую и прижалась лбом к прохладной древесине. Тихая война продолжалась. Но теперь у неё была дочь. А значит, и повод бороться до конца. Не за любовь свекрови — её уже не было. А за право своей новой семьи на тишину и покой. Она медленно выпрямилась. В отражении в тёмном окне она увидела не невесту в свадебном платье, а уставшую, но твёрдую женщину с новым, стальным блеском в глазах.
Следующие четыре года пролетели в тумане из бессонных ночей, памперсов, педиатров и бесконечной работы. Алина вернулась в офис через три месяца после родов — раньше, чем все ожидали. Не из-за денег, хотя и они были нужны. Ей требовалось пространство, где она была не «голодранкой» и не «неумехой», а специалистом, чьё мнение ценили. Она глотала кофе литрами, брала работу на дом, засыпала над ноутбуком, пока София наконец не закрывала глазки. Она поднялась до начальника отдела. Её годовой бонус стал сравним с зарплатой Егора.
Он в это время топтался на месте. Проектный институт, где он работал, медленно угасал. Зарплату задерживали, перспектив не было. Он всё чаще сидел вечерами, уставившись в телевизор, а потом, когда София засыпала, тихо спрашивал:
— Может, попробовать что-то своё? С парнями с курсов договориться…
— Пробуй, — отвечала Алина, не отрываясь от отчёта. — Я поддержу.
Но он не пробовал. Он боялся. И этот страх, это чувство застоя делали его уязвимым перед звонками матери. Теперь Лидия Аркадьевна интересовалась не только борщом.
— А она всё так же поздно домой приходит? — звучало в трубке. — Ребёнок без матери. И что это за деньги такие, если за них человека на износ гонят? Ты посмотри на неё — как тень. И на что вы копите? На одни игрушки для ребёнка уходит половина твоей зарплаты.
Алина уже не плакала. Она считала. Она открыла отдельный счёт и методично, с каждой получки, откладывала туда деньги. Премии шли целиком. Через три года на счёте лежала внушительная сумма — половина стоимости скромной двушки в спальном районе. Егору удалось скопить лишь четверть. Остальное — ипотека.
Он чувствовал себя неловко, когда подписывали предварительный договор.
— Может, всё-таки пополам? — неуверенно спросил он. — Как-то неудобно…
— Удобно, — твёрдо сказала Алина. — Это будет наша общая квартира. Но вклад у нас разный. Давай оформим её на меня, а в брачном договоре пропишем доли. У меня есть шаблон, я у юриста спрашивала.
Он поморщился от слова «брачный договор», но кивнул. Для него это было формальностью. Для Алины — страховкой и символом. Символом того, что её труд, её бессонные ночи и её «голодранская» целеустремлённость наконец материализовались во что-то настоящее.
Ключи они получили в пятницу. Пустая квартира пахла свежей штукатуркой и надеждой. Алина обошла все комнаты, прикладывая ладонь к прохладным стенам. Она смотрела в окно на детскую площадку и представляла, как здесь будет расти София. Без унизительных звонков. Без оглядки на чужое мнение. Их крепость.
Они решили не звонить родителям сразу. Хотели сначала въехать, сделать минимальный ремонт. Но слухи, как это часто бывает, опередили их. Через неделю, в воскресенье, когда они красили стены в детской, зазвонил телефон Егора. Он посмотрел на экран и побледнел.
— Мама.
Он вышел на балкон, прикрыв за собой дверь. Алина продолжала водить валиком, но краска вдруг стала липкой и тяжёлой. Она слышала обрывки фраз через стекло.
— Да… Нет, мы не скрывали… Хотели потом показать… Мам, успокойся… Это же хорошо… Нет, не только на неё…
Голос его срывался. Он возвращался в ту роль — виноватого мальчика, который опять всё сделал не так. Алина опустила валик и вышла на балкон. Он стоял, прижав телефон к уху, и беззвучно шевелил губами.
— Дай трубку, — тихо сказала Алина.
Он удивлённо посмотрел на неё, но протянул телефон. Его рука дрожала.
— Лидия Аркадьевна, — сказала Алина ровным, холодным голосом, каким говорила на совещаниях. — Здравствуйте.
На той стороне на секунду воцарилась тишина, затем взорвался фонтан ярости.
— Алина? Как ты смеешь со мной разговаривать? Вы что, с ума посходили? Квартиру купили? Без ведома родителей? И на тебя одну оформлена? Это что за беспредел? Ты моего сына в полную кабалу забрала?
— Мы купили квартиру на свои деньги, — перебила её Алина. — На общие. Просто мой вклад был больше. Ипотеку будем платить вместе. Это наша семья и наше решение.
— Ваше решение? — прошипела Лидия. — Это твоё решение, стерва! Ты всё планировала! С самой свадьбы! Отнять у меня сына, выселить в дыру, а сама в хоромах жить! На мои деньги!
— На какие ваши деньги? — не выдержала Алина, и холодная решимость сменилась давней, накопленной обидой. — Вы нам ни копейки не дали! Всё, что у нас есть, — это наш труд! Мой и Егора! А вы только унижали и критиковали! Вы даже внучку свою не хотите видеть!
— Молчи! — закричала Лидия так, что микрофон затрещал. — Ты мне не указ! Егор! Егор, ты где? Возьми трубку! Немедленно!
Алина увидела, как муж съёжился. В его глазах был животный страх — страх перед матерью, впитанный с детства. Она почувствовала приступ острого отчаяния. Неужели он сломается сейчас? Неужели всё?
— Лидия Аркадьевна, — сказала она, уже не скрывая презрения. — Егор сейчас не может подойти. Мы занимаемся своим домом. Если хотите поговорить — приходите в гости, когда мы обустроимся. Как родственники.
Она положила трубку. И в ту же секунду телефон снова зазвонил. И ещё раз. И ещё. Лидия названивала без перерыва. Алина выключила его звук и положила аппарат на стол.
— Что ты наделала? — прошептал Егор. Он был бледен как мел.
— Я прекратила издевательство, — ответила Алина, глядя ему прямо в глаза. — Наш дом — наша территория. Здесь её голос не будет законом. Ты должен выбрать. Прямо сейчас. Или ты с нами, в этой квартире, которую мы заработали. Или ты бежишь успокаивать её, и тогда тебе придётся выбирать каждый день. По сто раз на дню. Я так больше не могу.
Он смотрел то на неё, то на замолчавший, но вибрирующий от непрерывных вызовов телефон. На его лице боролись сорок лет страха и четыре года любви к ней и дочери. Он закрыл глаза.
— Выключи его совсем, — хрипло сказал он.
Она взяла телефон, извлекла батарею. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая только шумом машин с улицы.
Они не общались с Лидией три недели. Потом, в субботу, когда они вешали полки в прихожей, раздался резкий, продолжительный звонок в дверь. Алина посмотрела в глазок. На площадке, как грозовая туча в чёрном пальто, стояла Лидия Аркадьевна. Рядом — растерянный Владимир Петрович.
Егор замер с дрелью в руках. Алина глубоко вдохнула и открыла дверь.
Лидия, не здороваясь, переступила порог. Её глаза-буравчики быстро оценили прихожую, разбросанные коробки, простую одежду на вешалке.
— Так-так… Хоромы, — язвительно протянула она. — Поздравляю. Сына отняла, теперь и квартиру получила. Ловко вертишься, голодранка.
— Мама, — тихо сказал Егор, опуская дрель.
— Молчи! Я с тобой ещё разберусь! — Она наступила на Алину. — А ты, милочка, думаешь, победила? Думаешь, я позволю тебе выкинуть меня из жизни моего сына? У меня есть права! Я мать! Я подам в суд на алименты! На содержание родителей! Я тебя разорю!
Владимир Петрович потянул её за рукав.
— Лида, хватит, давай уйдём…
— Не трогай меня! — Она вырвала руку. Её лицо исказила такая ненависть, что Алина невольно отступила на шаг. — Вы все тут против меня! Сын — предатель! Жена — подстилка! А ты… — она ткнула пальцем в Алину, — ты даже не понимаешь, с кем связалась. Я тебя с землёй сравняю. Через суды, через знакомых. Я тебя на ту работу, на которой ты так возгордилась, с позором выкину! Увидишь!
И тут Егор заговорил. Не тихо и не робко. Его голос, низкий и дрожащий от сдерживаемых эмоций, наполнил прихожую.
— Всё.
Он шагнул вперёд, встав между женой и матерью. Он казался выше, чем обычно.
— Всё, мама. Хватит. Ты переходишь все границы. Ты оскорбляла мою жену на нашей свадьбе. Ты унижала её все эти годы. Ты игнорировала нашу дочь. А теперь ты угрожаешь ей. В нашем доме.
— Я твоя мать! — выкрикнула Лидия, но в её голосе впервые появилась трещина, нотка неуверенности.
— Да, ты моя мать, — сказал Егор, и его голос стал твёрже. — И я обязан тебе жизнью. Но свой долг я уже отдал. Отдавал годами, слушая твои унижения и позволяя тебе ломать мою семью. Больше не отдам. Мой долг теперь — перед ними. Перед Алиной и Софией. Это моя семья. И этот дом — их крепость. И ты сюда больше не придёшь. Никогда.
Он указал на дверь.
Лидия Аркадьевна замерла. Она смотрела на сына, будто видя его впервые. В её глазах плескались ярость, неверие и… страх. Страх окончательной потери.
— Ты… ты этого не имеешь права, — прошептала она, но былая мощь исчезла.
— Имею, — коротко бросил Егор. — Уходи. Пожалуйста.
Владимир Петрович, не поднимая глаз, аккуратно взял жену под локоть и развернул к выходу. Она не сопротивлялась. Она шла, словно сомнамбула, оглянувшись только на пороге. Её взгляд, полый и пугающий, скользнул по Алине, по Егору, по стенам их новой квартиры.
Дверь закрылась. Тишина, наступившая после её ухода, была оглушительной. Егор вдруг обмяк, прислонился к стене и закрыл лицо руками. Плечи его слегка вздрагивали.
Алина подошла и молча обняла его. Она прижалась щекой к его спине, чувствуя, как бьётся его сердце. Он плакал. Плакал по матери, которую только что похоронил заживо. И по тому мальчику в себе, который наконец-то вырос.
Они стояли так долго, в пыльной полупустой прихожей, среди разобранных коробок и строительного хаоса. Крепость была отбита. Но цена победы оказалась горькой и тяжёлой, как свинец.
Тишина, пришедшая после ухода Лидии, длилась не день и не неделю. Она растянулась на годы. Сначала Алина ловила себя на том, что инстинктивно вздрагивает каждый раз, когда звонил телефон в будние дни после шести вечера. Она ждала, что вот-вот раздастся тот самый, пронзительный, металлический голос, который разрушит хрупкий мир, который они с таким трудом выстраивали.
Но звонков не было. Ни одного. Телефон молчал. Их жизнь постепенно заполнялась другими звуками: смехом Софии, которая росла смышлёной и живой девочкой, скрипом двери в её комнате, когда она по ночам пробиралась к родителям, шумом кофемашины по утрам.
Алина погрузилась в работу с новой силой. Её карьера пошла вверх стремительно, как будто исчезновение постоянного фонового давления высвободило огромный запас энергии. Её повысили до директора департамента. Теперь её зарплата позволяла не просто платить ипотеку, а делать это досрочно, откладывать деньги на образование дочери, летом летать на море. Она покупала хорошую одежду, не ту, что «чтобы было», а ту, что нравилась. И носила её без оглядки на чьё-то мнение.
Егор переживал свой кризис тяжелее. Первый год он ходил как в воду опущенный. Он уволился из института, пытался заняться фрилансом, но всё валилось из рук. Он чувствовал вину — разъедающую, тотальную. Вину перед матерью, которую «предал». Вину перед Алиной, которую не смог защитить раньше. Вину перед собой за годы слабости. Иногда он молча сидел на балконе и смотрел в одну точку.
Алина не давила. Она просто была рядом. Говорила: «Всё наладится. Мы справимся». И однажды, почти случайно, познакомила его со своим старым однокурсником, который открывал небольшую мастерскую по изготовлению мебели на заказ. Это было то, о чём Егор всегда мечтал, но боялся: работать руками, создавать что-то настоящее. Он пошёл туда «посмотреть». И остался.
Сначала подмастерьем, потом — главным мастером. Работа захватила его. Он приходил домой уставший, в стружках, но с горящими глазами. Он показывал Алине фотографии шкафов, столов, детских кроваток, которые они делали. В его голосе снова появилась уверенность. Исчезла та униженная нота, которая была слышна в разговорах с матерью.
Они обустраивали свой дом. Не просто квартиру, а именно дом. На стенах появились семейные фото: они с Софией в парке, Егор за работой, Алина на корпоративе. Фотографий Лидии и Владимира Петровича не было. Их имена стали табу. Один раз София, которой было уже пять, спросила:
— Мама, а у меня есть бабушка, кроме твоей мамы?
Алина замерла. Она посмотрела на Егора. Он положил ложку.
— Есть, — тихо сказал он. — Но она… она живёт далеко. И она очень больна. Болезнью, которая не даёт ей быть доброй. Поэтому мы не видимся.
— Она злая? — прямо спросила София.
— Да, — честно ответил Егор. — Она была очень злой ко мне и к маме. И мы решили, что тебе не нужно видеть зло.
София кивнула, как будто поняла всё, и больше не спрашивала. Алина вздохнула с облегчением, но где-то в глубине души кольнуло. Они создавали для дочери идеальный, стерильный мир. А в реальном, за окном, всё ещё существовала Лидия Аркадьевна. Игнорировать её полностью не получалось.
Информацию приносил Владимир Петрович. Он звонил раз в два-три месяца, всегда с одного и того же номера. Говорил с Егором сдержанно, о погоде, о пенсии, о здоровье. И всегда, как бы между прочим, вставлял:
— Мать у меня, сынок, совсем сдаёт. На сердце жалуется. Врачей не слушает. Ты уж… извини её, старую. Она ведь по-своему…
Егор после таких разговодов мрачнел. Он не перезванивал матери, но груз её болезней и её одиночества ложился на него невидимым камнем. Алина видела это. Она предлагала:
— Может, помочь деньгами на лечение? Анонимно? Через отца?
Он качал головой.
— Она не примет. И воспримет как слабость. Как нашу вину. Нет. Пусть отец помогает. У них есть всё.
Но однажды, спустя почти пять лет их тихой жизни, звонок от Владимира Петровича прозвучал иначе. Это был вечер буднего дня. Егор взял трубку, и Алина сразу по его лицу поняла — что-то не так.
— Что? Когда? — говорил он, и его лицо побелело. — Серьёзно? В больнице? Какой?.. Хорошо. Я… я подумаю.
Он опустил телефон на диван и провёл рукой по лицу.
— Мать. Её вчера на «скорой» забрали. Гипертонический криз. В больнице. Отец говорит, состояние средней тяжести, но она требует, чтобы её забрали домой. А домой её отпускать нельзя, нужен постоянный уход. И… лекарства дорогие. Очень. Отец намекает…
— Намекает на что? — холодно спросила Алина, хотя уже всё поняла.
— На помощь. Не только моральную. — Егор посмотрел на неё, и в его глазах была мука. — Я не знаю, что делать. С одной стороны… она мать. Она в больнице. С другой… Алина, я боюсь. Боюсь открыть дверь. Боюсь, что всё вернётся. Всё это… Унижения. Скандалы.
Алина подошла к окну. За ним был тёплый летний вечер, дети играли на площадке. Их крепость. Она чувствовала, как стены этой крепости снова подвергаются испытанию. Не штурмом, а тихой, коварной осадой — болезнью, долгом, общественной моралью. «Она же мать». Эти три слова висели в воздухе тяжёлым, удушающим облаком.
— Мы ничего не решим сейчас, — сказала она, обернувшись. — Сначала нужно узнать всё точно. Диагноз. Прогноз. Стоимость лечения. А не слушать намёки. Завтра ты съездишь к отцу. Только к отцу. Узнаешь всё. А там… посмотрим.
Она не сказала «нет». Но и не сказала «да». Она объявила перемирие, но с условием полной капитуляции противника. Егор понял это. Он кивнул, благодарный уже за то, что она не сказала резкого отказа, не напомнила ему о прошлом.
На следующий день он поехал к отцу. Вернулся вечером, выглядел измождённым.
— Всё плохо, — сказал он, скидывая куртку. — Сердце у неё действительно разбитое. И почки. Нужна операция, но её пока не делают, нужно стабилизировать состояние. А для этого — курс специальных препаратов. Инъекции. Отец показал рецепты и чеки. Сумма за месяц… Алина, это больше половины нашей ипотеки.
— А их накопления? Пенсия? Дача? — спросила Алина, включая свой аналитический режим.
— Накопления, говорит, почти ушли на прошлые лечения. Дачу сдаёт, но денег немного. Пенсии не хватает. Отец выглядел… постаревшим на десять лет.
Алина молчала. Она думала. Не о Лидии. Она думала о Егоре. О том, что если они не помогут, и с матерью что-то случится, он этого не переживёт. Чувство вины съест его изнутри. Но если они помогут, откроют эту дверь, Лидия Аркадьевна воспримет это как победу. Как их слабость. И война начнётся снова. Только теперь их противник будет прикрываться щитом собственной немощи.
— Хорошо, — наконец сказала она. — Мы можем помочь. Однократно. Оплатим этот первый, самый критичный курс. Но с условиями. Через отца. Без контакта с ней. И ты потребуешь у отца все документы: выписки, рецепты, чеки. Всё. Мы не будем бросать деньги в чёрную дыру.
Егор смотрел на неё с такой благодарностью и таким облегчением, что ей стало больно. Он обнял её.
— Спасибо. Я знал… Я знал, что ты…
— Я ничего не прощаю, — тихо прервала она его. — Я просто не хочу, чтобы это убивало тебя. И нашу семью. Только помни: это исключение. А не правило.
Они перевели деньги Владимиру Петровичу. Тот прислал скан чека из аптеки и короткое «спасибо». Больше ничего. Казалось, буря миновала. Лидия выписалась из больницы. Жизнь вошла в прежнюю колею.
Но Алина не обманывалась. Она чувствовала это кожей. Тишина была слишком громкой. Слишком плотной. Это была тишина перед бурей. Она смотрела на спящего Егора, на ровную линию его плеч, и думала о том, что их крепость выдержала открытый штурм. Но сможет ли она устоять перед тихой, медленной, разъедающей кислотой долга, манипуляции и болезни?
Она не знала ответа. И от этого было страшно.
Прошло почти полгода с тех пор, как они оплатили тот первый курс лечения. Шесть месяцев странного, настороженного затишья. Владимир Петрович звонил редко и больше не говорил о здоровье Лидии. Казалось, буря окончательно ушла вглубь горизонта. Алина почти поверила, что они купили своё спокойствие. Дом их наполнился обычными, светлыми заботами: успехи Софии в школе, новый крупный заказ в мастерской у Егора, её собственный проект на работе, требовавший командировок.
И вот в одну из таких командировок, в промозглый ноябрьский вечер, когда Алина только вернулась из аэропорта и разбирала чемодан в спальне, раздался звонок в дверь. Не предупредительный звонок домофона, а настойчивый, резкий, продолжительный гудок прямо в металлическую дверь. Так звонят, когда знают, что ты дома.
Егор был на кухне, он готовил ужин. София делала уроки в своей комнате.
— Кого чёрт принёс? — пробормотал он, вытирая руки о полотенце.
Алина замерла с грузовиком белья в руках. Ледяная, инстинктивная догадка пронзила её, как игла. Она медленно вышла в коридор, как раз в тот момент, когда Егор, взглянув в глазок, застыл, словно парализованный. Лицо его стало маской из ужаса и неверия. Он отступил от двери, не произнеся ни звука.
Алина поняла. Сердце упало куда-то в пятки, оставив за собой пустую, звенящую полость в груди. Она сделала шаг вперёд, сама не зная зачем, и тоже посмотрела в глазок.
На площадке, под тусклым светом лампочки, стояла она. Лидия Аркадьевна. Но это была не та грозная, напомаженная женщина в сливовом платье. И не та, что в ярости ломилась в их новую квартиру. Перед дверью стояла старуха. Похудевшая, ссутулившаяся, в потёртом пальто не по сезону и старенькой вязаной шапочке. Лицо было серым, землистым, с глубокими, резкими морщинами у рта. Но глаза… Глаза были прежними. Теми же буравчиками, острыми, блестящими, лишёнными всякой старческой дряхлости. В них горел всё тот же стальной, ненавидящий огонь.
Она снова нажала на кнопку звонка, долго, вызывающе.
Алина отодвинулась от двери. Она посмотрела на Егора. Он стоял, прислонившись к стене, дыша прерывисто, как будто ему не хватало воздуха. В его глазах была паника дикого зверя, загнанного в угол.
— Открывай, — тихо сказала Алина. Голос её прозвучал неожиданно спокойно, почти отчуждённо.
— Мы… мы не можем… — прошептал он.
— Мы не можем не открыть. Она не уйдёт. И будет звонить, пока не сбегутся соседи. Открывай.
Егор, двигаясь как лунатик, протянул руку к замку. Щелчок ригеля прозвучал невероятно громко.
Дверь открылась. В квартиру ворвался запах сырости, дешёвого мыла и лекарств. Лидия Аркадьевна не вошла, а словно вплыла, небрежно оглядывая прихожую, холл, открытую дверь в гостиную. Её взгляд, скользнув по новой мебели, по картине на стене, по игрушке Софии на пуфике, вынес мгновенный и безжалостный вердикт. В её тонких, бескровных губах промелькнуло что-то вроде презрительной усмешки.
— Живёте, — констатировала она, не здороваясь.
— Мама, — выдавил из себя Егор. — Что… что случилось?
— А то, что жива ещё, тебя обрадовать? — отрезала она, наконец переводя взгляд на него. — Да, жива. Чуть-чуть. Благодаря твоим… подачкам. — Она специально сделала паузу перед последним словом, давая ему уязвить.
Потом её глаза медленно, с нескрываемым интересом, переползли на Алину. Она осмотрела её с ног до головы: дорогие домашние брюки, мягкий кашемировый свитер, аккуратная стрижка. Осмотр был настолько откровенным и оценивающим, что Алина почувствовала себя голой.
— Цветёшь, — произнесла Лидия, и в этом слове не было ни капли тепла. — Видно, жизнь наладилась. Деньги водятся.
Алина не ответила. Она ждала. Она знала, что за этим последует.
Лидия Аркадьевна не стала снимать пальто. Она сделала шаг вглубь коридора, будто утверждая своё право находиться здесь.
— Лекарства мои кончились, — заявила она прямо, без предисловий. — Те, что вы в прошлый раз оплатили. Теперь нужны другие. Новые. Врач выписал. — Она полезла в старую кожаную сумочку, извлекла смятый листок и протянула его Егору. Он машинально взял его. — Вот. Надо начинать курс. Срочно. А то, говорит, будет второй удар. А за ним — и третий.
Егор смотрел на рецепт, не видя букв. Рука его дрожала.
— Хорошо, мама… Мы… мы поможем.
— Я не к тебе пришла, — холодно парировала Лидия, выхватывая у него из рук листок. Она повернулась к Алине. — Я пришла к тебе. К голодранке.
Алина вздрогнула. Это слово, не звучавшее столько лет, ударило с прежней, немыслимой силой. Оно прожгло тихую гладь её жизни, как раскалённое железо.
— К тебе, — повторила свекровь, делая ударение на каждом слове. — Потому что ты тут теперь главная. Потому что у тебя деньги. Ты ж разбогатела, да? На моём горе. На том, что сына у меня отняла. Дом отняла. Внучку спрятала. Теперь мою жизнь хочешь отнять, если лекарства не купишь?
— Мама, прекрати! — крикнул Егор, но это был крик отчаяния, а не приказа.
— Молчи! — огрызнулась она, даже не глядя на него. Всё её внимание было приковано к Алине. — Ну что, голодранка? Рассчиталась за прошлое? Думаешь, всё? Нет, милая. Ты мне всю жизнь испортила. Ты должна. Должна по гроб. И сейчас ты заплатишь. За эти. — Она трясла рецептом перед самым лицом Алины.
Алина смотрела в эти ненавидящие глаза, в это искажённое злобой и болезнью лицо. Она чувствовала, как по спине бегут мурашки, а в горле встаёт ком. Но вместе с тем, из самой глубины, из того самого места, где годами копилась боль, поднималась новая, странная волна — не страха, а леденящей, кристальной ясности. Эта женщина не изменилась. Ни капли. Болезнь, возраст, одиночество — ничего не сломило её, не смягчило. Она пришла не просить. Она пришла требовать. С тем же высокомерием, с той же уверенностью в своей правоте, что и десять лет назад на свадьбе.
— Сколько? — тихо спросила Алина. Её собственный голос показался ей чужим.
Лидия Аркадьевна ухмыльнулась, обнажив желтоватые зубы. Она знала, что победила.
— В месяц, на первые три месяца, нужно восемьдесят тысяч. Потом посмотрим. Это только на препараты. Плюс процедуры. Но о них потом. Сначала — лекарства.
В гостиной раздался шорох. В дверях, прижав к груди учебник, стояла София. Она смотрела на незнакомую старуху широко раскрытыми глазами, полными детского любопытства и страха.
Лидия заметила её. На мгновение её взгляд задержался на девочке. В нём что-то дрогнуло, промелькнула сложная, непонятная тень. Но это было лишь на мгновение.
— Вот и внучка моя, — произнесла она без интонации. — Выросла. В отца. К счастью.
Это «к счастью» прозвучало как последнее, убийственное оскорбление. Как плевок в лицо Алине, в её материнство, в её дочь.
И в этот миг что-то в Алине переломилось. Лёд ясности растаял, уступив место белому, калёному гневу. Такому тихому и такому страшному, что она сама его испугалась.
— Выйди, Софа, в комнату, — абсолютно ровно сказала она, не отводя глаз от свекрови.
Девочка, почувствовав незнакомую, металлическую нотку в голосе матери, мгновенно скрылась.
В прихожей воцарилась тягучая, невыносимая тишина. Слышно было, как за стеной течёт вода у соседей.
Алина медленно выдохнула. Она подняла голову и встретилась взглядом с Лидией Аркадьевной.
— Нет, — сказала она. Тихо, но так, что слово повисло в воздухе, как обручённое лезвие.
— Что? — не поняла Лидия, будто ослышалась.
— Я сказала — нет, — повторила Алина. Её голос окреп. — Ни копейки. Ни единой копейки. Вы не получите от меня ничего.
Лидия Аркадьевна замерла. На её лице смешались ярость, шок и что-то похожее на суеверный ужас. Она не ожидала отказа. Она была уверена в своей победе.
— Как… как ты смеешь? — прошипела она, и её голос задрожал уже не от болезни, а от бессильной злобы. — Я… я твоя свекровь! Я мать твоего мужа! Умираю!
— Вы не умираете, — холодно парировала Алина. — Вы пытаетесь манипулировать. Как и всегда. Вы пришли не за помощью. Вы пришли, чтобы снова поставить меня на колени. Назвать голодранкой. Унизить перед моим мужем и дочерью. Чтобы напомнить, кто здесь, по-вашему, главный. Но это мой дом. И здесь главная — я.
Егор молчал. Он смотрел то на жену, то на мать, и в его глазах шла война. Но на этот раз он не сказал ни слова.
— Ты… ты чудовище! — выкрикнула Лидия, её самоконтроль начал давать трещину. — Ты отказываешь умирающей старухе в лекарствах! Я расскажу всем! Всем, какая ты жадина! Какая бессердечная!
— Рассказывайте, — пожала плечами Алина. Внутри у неё всё горело, но внешне она была спокойна, как скала. — Расскажите вашим знакомым, как вы оскорбляли меня на собственной свадьбе. Как десять лет травили мою семью. Как отказались видеть внучку, потому что она — девочка. А потом пришли к этой самой голодранке за деньгами. Интересно, чью сторону они примут?
Лидия Аркадьевна побледнела ещё больше. Она искала слова, но не находила. Её стратегия, построенная на чувстве вины и долга, дала сбой в самый неподходящий момент.
— Егор! — вдруг завопила она, обращаясь к сыну. — Ты слышишь? Ты слышишь, что твоя… жена говорит твоей матери? Ты позволишь? Ты позволишь ей убить меня?
Егор закрыл глаза. Он дышал тяжело. Когда он открыл их, в них стояла бездна боли, но и решимости.
— Мама, уходи, — сказал он хрипло. — Пожалуйста. Просто уходи.
Это было последней каплей. Лидия Аркадьевна отшатнулась, как от удара. Она посмотрела на сына с таким ледяным, беспощадным презрением, что ему стало физически больно.
— Хорошо, — прошептала она, и её шёпот был страшнее любого крика. — Хорошо, сынок. Ты сделал свой выбор. На поминки мои не приходи. Ты для меня больше не сын.
Она развернулась, неловко, по-старчески, и, не закрывая за собой дверь, вышла на площадку. Её шаги медленно затихли в лестничном пролёте.
Дверь осталась распахнутой. В квартиру тянуло холодом с лестницы. Алина неподвижно стояла посередине прихожей, смотря в чёрный прямоугольник открытого проёма. Она выиграла эту битву. Отстояла свой порог.
Но почему же тогда на душе было так пусто, холодно и горько, будто она только что совершила самое страшное преступление в своей жизни?
Три дня после визита Лидии в квартире стояла гробовая тишина. Не та мирная, к которой они привыкли, а тяжёлая, давящая, как перед грозой. Егор почти не разговаривал. Он молча ходил на работу, молча возвращался, молча кушал и уходил в мастерскую на балконе, где часами что-то шлифовал, не делая по-настоящему ничего. Звук наждачной бумаги стал саундтреком их вечеров.
Алина не пыталась его расшевелить. Она сама была погружена во внутреннюю бурю. Слова «нет» и «ни копейки» жгли её изнутри. Она перебирала в памяти лицо свекрови — серое, измождённое, с этими сумасшедшими горящими глазами. Что, если это правда? Что если лекарства действительно жизненно необходимы, а она, Алина, из-за своей гордости и старой боли, обрекает человека на смерть? Мысль была невыносимой. Она представляла заголовки, осуждающие взгляды, шепот за спиной: «Довели свекровь, отказали в помощи».
Но тут же всплывало другое: «голодранка», презрительный осмотр прихожей, слова «к счастью» в адрес Софии. И холодная, беспощадная ясность: Лидия Аркадьевна не просила. Она требовала с позиции силы. Она приходила не как проситель, а как каратель.
На четвёртый день, разбирая утром почту, Алина наткнулась на квитанцию за детский кружок. Цифры, чёткие, официальные. И её осенило. Она не должна принимать решения, основываясь на эмоциях. Ей нужны факты. Цифры. Документы. Трезвый, холодный расчёт, как на работе.
Она подождала, когда Егор уйдёт, а Софию отведёт в школу. Затем взяла телефон. В её записной книжке был контакт — Анна Сергеевна, знакомая кардиолог, с которой они пересекались на благотворительном мероприятии год назад. Женщина умная, безжалостно прямолинейная. Алина набрала номер.
— Анна Сергеевна, добрый день. Вас беспокоит Алина, мы встречались на аукционе «Дети в беде».
— Алина, конечно, помню. Чем могу помочь? — голос врача был деловым, но не неприветливым.
— Мне нужна консультация. Как бытовой, не медицинская. Про один препарат. Можно?
— Назовите.
Алина заглянула в блокнот, куда вечером того страшного дня инстинктивно записала название с того самого смятого рецепта, который успела мельком увидеть.
— «Кардиотонин», импортный. Инъекции. Знакомо?
На другом конце провода повисла пауза.
— Знакомо. Очень даже. Дорогущий препарат последнего поколения. А в чём вопрос?
— Насколько он жизненно необходим? В каких случаях назначается?
Анна Сергеевна вздохнула. Послышался звук отодвигаемого стула.
— Алина, я не могу консультировать заочно, не видя пациента. Но если говорить в общем… Да, это эффективный препарат. При тяжёлых формах сердечной недостаточности, резистентных к стандартной терапии. Но ключевое слово — «тяжёлых». Его не выписывают просто так, с потолка. Сначала пробуют всё, что входит в льготный перечень и государственные программы обеспечения. «Кардиотонин» — это часто терапия отчаяния, когда ничего больше не помогает. Либо… — она сделала многозначительную паузу, — либо очень «любимый» препарат некоторых частных кардиологов в дорогих клиниках. У них agreements с поставщиками. Они его выписывают направо и налево, потому что это гарантированные деньги от пациента. Лошадиные дозы, длительные курсы. И да, он реально помогает, снимает отёки, улучшает самочувствие. Но так ли он необходим конкретному человеку в конкретной ситуации — большой вопрос. Часто можно подобрать более доступные аналоги.
Алина слушала, и кусок льда в её груди начинал расти.
— А если человек пенсионер, обычный, небогатый? Есть ли шанс получить его бесплатно?
Анна Сергеевна фыркнула.
— Через государственную клинику? Теоретически — да, если заболевание соответствует строгому перечню, если комиссия одобрит. На практике — это ад бюрократии, и чаще всего отказывают. Или дают, но в мизерном количестве, не на полный курс. Поэтому большинство, если настаивает врач, покупают сами. За свои. А курс, как я сказала, очень дорогой.
— Спасибо, Анна Сергеевна. Вы мне очень помогли.
— Не за что. И, Алина… — врач слегка понизила голос, — будьте осторожны. Часто за такими «жизненно необходимыми» дорогими препаратами стоят не столько медицинские показания, сколько… ну, вы понимаете. Желание жить лучше, не отказывая себе, но за чужой счёт.
Разговор окончился. Алина сидела, уставившись в стену. Картина прояснялась, и она становилась всё более мерзкой. Она взяла другой телефон, служебный, и позвонила своему юристу, Дмитрию, который помогал с брачным договором.
— Дмитрий, вопрос по семейному праву. Какие обязанности у взрослых детей по содержанию родителей?
Юрист ответил мгновенно, цитируя на память статью 87 Семейного кодекса.
— Трудоспособные совершеннолетние дети обязаны содержать своих нетрудоспособных нуждающихся в помощи родителей. Ключевые слова: «нетрудоспособные» и «нуждающиеся». Нетрудоспособность — это обычно инвалидность первой или второй группы, либо достижение пенсионного возраста при невозможности работать по состоянию здоровья. Нуждаемость — это когда собственных доходов (пенсия, зарплата, аренда) не хватает на удовлетворение базовых жизненных потребностей, включая лекарства. Причём нуждаемость должна быть подтверждена. Если родитель, например, сдаёт квартиру или имеет крупные сбережения, но просто не хочет их тратить — это не считается нуждаемостью. Суд в таких исках отказывает.
— А если родитель требует деньги на конкретные дорогие лекарства? Нужно ли детям оплачивать именно их, если есть более дешёвые аналоги?
— С точки зрения закона — нет. Дети обязаны обеспечить необходимый уровень помощи, а не выполнять любой каприз. Если дорогой препарат не является единственным спасением и есть альтернатива, включённая в государственные стандарты, суд встанет на сторону детей. Главное — доказать, что родитель не является беспомощным и нуждающимся в полном объеме.
— Спасибо, Дмитрий.
Она положила трубку. Теперь у неё была теория. Нужны были доказательства.
Она вспомнила о даче. Лидия когда-то с гордостью говорила, что «держит домик в порядке», намекая, что это её стратегический запас. Алина зашла на популярный сайт объявлений о аренде загородной недвижимости в том районе. Несколько минут поиска — и она нашла. Свежее объявление, фото скромного, но ухоженного домика с верандой. Район, описание — всё совпадало. Цена аренды — пятнадцать тысяч в месяц. Не огромные деньги, но и не копейки.
Значит, свой источник дохода у Лидии был. Сберкнижка? Узнать точно она не могла. Но если человек сдаёт недвижимость, это уже ставит под сомнение категорию «крайней нуждаемости».
Следующий шаг был самым неприятным. Она должна была поговорить с Владимиром Петровичем. Только он мог дать правдивую информацию, но он же был под каблуком у жены.
Она набрала его номер с неизвестного телефона, чтобы он не увидел её имя. Он ответил не сразу.
— Алло? — его голос звучал устало и настороженно.
— Владимир Петрович, это Алина. Не вешайте трубку, пожалуйста. Я звоню не ссориться. Я звоню, чтобы помочь.
— Помочь? — он усмехнулся, коротко и горько. — Вы уже «помогли». Лидия после вашей встречи второй день не встаёт. Давление за двести. Говорит, что её убили.
— Её пытались унизить, Владимир Петрович. Как она унижала меня десять лет. Но я не об этом. Вы показывали Егору чеки на лекарства. Те самые, первые. У вас сохранились рецепты? Выписки из больницы?
— А вам-то зачем? — в его голосе появилась жёсткость.
— Чтобы понять, что происходит на самом деле. Вы же любите свою жену. Вы хотите, чтобы ей было лучше? Или вам всё равно, лишь бы от вас отстали?
Он помолчал. Послышался звук зажигалки.
— Какие выписки вам нужны? — спросил он, уже без прежней агрессии.
— Последняя выписка из кардиоцентра. Там должен быть точный диагноз, код по МКБ, рекомендации. И рецепт на этот «Кардиотонин» с печатью и подписью врача. Фотографии мне в мессенджер сбросьте. С этого номера.
— А если я не сброшу?
— Тогда, Владимир Петрович, мы будем считать, что никаких жизненно необходимых лекарств нет. Есть лишь желание пожилой женщины пожить за наш счёт в более комфортных условиях, не трогая свои сбережения и доход от дачи. И мы обратимся с этим в органы опеки и соцзащиты для проверки условий вашей жизни. Чтобы оказать вам именно ту помощь, которая положена по закону. А не ту, которую вымогают.
Она блефовала, но блефовала уверенно. Судя по долгой паузе на том конце провода, блеф сработал.
— Вы стали жёсткой, Алина, — тихо сказал он.
— Меня сделали такой, Владимир Петрович. Ваша жена. Пришлите документы. Сегодня.
Она положила трубку. Руки у неё дрожали. Она только что шантажировала старика. Но другого выхода не было.
Документы пришли через два часа. Несколько фотографий. Она распечатала их на принтере. Выписка была из частного медицинского центра «Кардиоплюс». Диагноз: ишемическая болезнь сердца, гипертоническая болезнь III стадии. В рекомендациях: «Коррекция терапии. Рассмотреть назначение «Кардиотонина» для улучшения качества жизни». Ключевые слова: «рассмотреть» и «для улучшения качества жизни». Не «жизненно необходимо», не «единственный метод».
Рецепт был оформлен правильно. Врач — некий К.В. Ланской. Алина загуглила его. Молодой кардиолог, известный продвижением новых дорогих препаратов, несколько скандальных отзывов от родственников пациентов о навязывании ненужных лекарств.
Она сложила пазл. Частная клиника. Врач, заинтересованный в дорогих назначениях. Препарат, улучшающий самочувствие, но не являющийся панацеей. Сдаваемая дача. Молчание о сбережениях.
Она подошла к окну. Шёл мелкий, противный дождь. Теперь она знала правду. Это не было спасением жизни. Это была хорошо спланированная операция по вымогательству денег. Лидия Аркадьевна, даже будучи больной, не желала менять образ мыслей. Она хотела получить лучшее лечение, не потратив ни копейки своих средств. А её «голодранка» должна была оплатить этот комфорт.
Чувство вины, грызущее Алину последние дни, уступило место другому чувству — холодному, безжалостному презрению. И твёрдой решимости. Теперь у неё были козыри. И она была готова к следующему раунду. Не на эмоциях, а на фактах. Она поняла, что война ещё не закончена. Она просто перешла в другую фазу — из окопов взаимных оскорбений в зал судебных, но пока ещё кулуарных, разбирательств.
Она взяла распечатанные документы и положила их в синюю картонную папку. Папку с надписью «Лидия А.». Архив по врагу был начат.
Синяя картонная папка лежала на кухонном столе, как обвинительное заключение. Алина не спала всю ночь, продумывая каждый шаг, каждую возможную реплику. Она не просто готовилась к разговору. Она готовилась к последней битве, после которой у них либо появится шанс на окончательный мир, либо произойдёт разрыв, шрамы от которого останутся навсегда.
Утром, за завтраком, она положила эту папку рядом с тарелкой Егора.
— Нам нужно съездить к твоим родителям, — сказала она спокойно, отламывая кусочек хлеба. — Сегодня. Вместе.
Егор, который мрачно помешивал кофе, поднял на неё взгляд. В его глазах читалась усталость и глухая тревога.
— Зачем? Чтобы устроить ещё один цирк? Чтобы мать снова слегла с давлением?
— Чтобы поставить точку, — твёрдо ответила Алина. — Я больше не могу жить в этом подвешенном состоянии. И ты не можешь. Она давит на тебя через отца, через чувство вины. Это должно прекратиться. Я нашла способ.
Он с подозрением посмотрел на папку.
— Что это?
— Информация. Вся. О лекарствах. О доходах твоей матери. О том, что на самом деле происходит. Мы едем не ссориться. Мы едем предъявить факты и выдвинуть наши условия. Принимает она их или нет — её выбор.
— Алина, ты не понимаешь… с ней нельзя говорить на языке фактов. У неё своя правда.
— А у нас — своя. И она подкреплена документами и законом, — она открыла папку и вытащила распечатанные листы. — Вот выписка из частного центра. Диагноз есть, но препарат, который она требует, назначен «для улучшения качества жизни», а не как жизненно необходимый. Вот скриншот объявления об аренде её дачи. Пятнадцать тысяч в месяц. Вот справка от юриста об обязанностях детей по содержанию родителей. Твоя мать, при всём желании, под определение «нуждающейся» не подпадает. У неё есть доход.
Егор молча листал бумаги. Руки его слегка дрожали.
— Ты… ты всё это раскопала?
— Да. Потому что я устала от манипуляций. Мы предлагаем помощь. Но не на её условиях, а на наших. Честных.
Он долго смотрел в окно, где хмурое небо предвещало дождь. Потом кивнул, один раз, с трудом.
— Хорошо. Едем.
Дорога заняла чуть больше часа. Они ехали молча. Егор сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели. Алина держала на коленях ту самую папку. Она повторяла в уме ключевые тезисы, как мантру: «Спокойно. Чётко. Без эмоций».
Дом родителей Егора был старым, кирпичным, с облупившейся штукатуркой. Они поднялись на третий этаж. Алина взяла инициативу в свои руки и нажала на звонок. Дверь открыл Владимир Петрович. Он выглядел ещё более постаревшим и измождённым, чем в прошлый раз. Увидев их, он не выразил ни удивления, ни радости. Лишь отступил, жестом приглашая войти.
В гостиной, в стареньком, но некогда дорогом кресле, сидела Лидия Аркадьевна. Она была в халате, на коленях — плед. Но поза её была не согбенной, а царственной. Она смотрела на вошедших сверху вниз, и в её глазах горел тот самый знакомый, ледяной огонь. На журнальном столике рядом с ней стояли пузырёк с каплями и тонометр — наглядная атрибутика болезни.
— Что, приехали каяться? — произнесла она первая, не здороваясь. Голос был слабее, чем в их квартире, но интонации — прежние, ядовитые.
— Здравствуйте, мама, — тихо сказал Егор.
Алина не стала тратить время на формальности. Она прошла в центр комнаты, поставила папку на стол, рядом с тонометром.
— Мы приехали, чтобы всё обсудить раз и навсегда, Лидия Аркадьевна. Без криков и оскорблений.
— Со мной нечего обсуждать, — отрезала свекровь, но её взгляд скользнул по папке с любопытством. — Или вы привезли деньги? На лекарства? Иначе дверь — вот она.
— Мы привезли вариант помощи, — сказала Алина, открывая папку. — Но он включает в себя несколько условий.
Лидия фыркнула.
— Какие ещё условия? Вы мне должны! По гроб!
— Нет, — спокойно парировала Алина. — Юридически — не должны. Я консультировалась с юристом. — Она вытащила листок с распечаткой. — Взрослые дети обязаны содержать родителей, только если те являются нетрудоспособными и нуждающимися. Нуждающимися, Лидия Аркадьевна. То есть когда своих доходов не хватает на еду, коммуналку и жизненно важные лекарства. У вас есть пенсия. У вас есть доход от сдачи дачи. Пятнадцать тысяч в месяц, если быть точной. — Она положила на стол распечатку с сайта объявлений.
Лидия Аркадьевна наклонилась, чтобы рассмотреть. На её лице появилось выражение крайнего изумления и ярости.
— Ты… ты шпионишь за мной? Голодранка безродная! Да как ты смеешь!
— Я не шпионила. Я искала информацию. И нашла. Это факт номер один, — Алина говорила ровно, как на рабочем совещании. — Факт номер два: лекарство. «Кардиотонин». — Она выложила выписку и рецепт. — Препарат дорогой. Но назначен он не как единственно возможный, а «для улучшения качества жизни». Есть множество аналогов в льготном списке. Государство готово их предоставить, если пройти комиссию. Вы не пытались этого сделать. Вы сразу пришли к нам, требуя самое дорогое.
— Потому что врачи прописали! — вспылила Лидия, но в её голосе впервые появилась неуверенность. — Ты в медицине что ли разбираешься?
— Я разбираюсь в том, что вижу здесь, — Алина указала на строчку в выписке. — Частный центр «Кардиоплюс». Врач Ланской. Известный своими «особыми» отношениями с дорогими препаратами. Он заинтересован в том, чтобы вы покупали именно это. А вам проще заставить платить нас, чем продать дачу или потратить свои сбережения.
— Какие сбережения?! Какие сбережения у старых людей?! — истерически закричала Лидия, хватая тонометр, как будто собираясь швырнуть им.
— Мама, успокойся, пожалуйста, — вмешался Владимир Петрович, но его голос звучал безнадёжно.
— Молчи! — крикнула она на него, потом перевела взгляд на Алину. — Итак. Вы приехали, чтобы сказать, что ничего не дадите. Понятно. Уезжайте.
— Я этого не говорила, — поправила её Алина. — Я сказала — мы предлагаем помощь на условиях. Вот они.
Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание.
— Первое. Вы оформляете все документы для получения льготных лекарств. Мы берём на себя все хлопоты, сопровождение по инстанциям. Если комиссия откажет, мы готовы оплачивать назначенные по госпрограмме препараты в полном объёме.
— Второе. Для покрытия дополнительных расходов на лечение вы продаёте дачу. Эти деньги идут в специальный фонд на ваше здоровье. Мы контролируем его вместе с Владимиром Петровичем. Каждая трата — по чекам.
— И третье. Если этих средств не хватит, мы обязуемся доплачивать недостающую сумму. Но тоже — только при наличии официальных рецептов и чеков из государственных или аккредитованных аптек. Никаких наличных. Никаких переводов на непонятные счета.
Лидия Аркадьевна слушала, и её лицо менялось. От ярости к недоумению, от недоумения — к холодной, бешеной злобе. Она поняла. Её не просто раскусили. Её поставили в рамки. Лишили главного оружия — неопределённости и чувства вины. Предложили чёткий, деловой договор. Тот, в котором не было места для манипуляций и унижений.
— Вот как… — прошептала она. — Вот как… Голодранка выросла. Наглости набралась. Теперь диктует мне условия. В моём доме!
— Это не условия, мама, — наконец заговорил Егор. Его голос, сначала тихий, набирал силу. — Это разумный выход. Мы готовы помогать. По-честному. Но мы не позволим себя обирать и унижать. Мы не позволим, чтобы наши деньги шли не на лечение, а на что-то ещё. И мы не позволим, чтобы ты гробила своё здоровье, отказываясь от государственной помощи, просто из гордости.
Он подошёл и встал рядом с Алиной. Не перед ней, не за её спиной, а рядом. Рядом впервые за многие годы.
— Я люблю тебя, мама. Но ты разрушала мою семью десять лет. Я позволил этому. И это моя вина. Но сейчас я выбираю их. Окончательно. И мы помогаем тебе не из чувства вины, а потому что это правильно. Но — только так.
Лидия Аркадьевна смотрела на сына. В её глазах было столько ненависти и боли, что, казалось, воздух в комнате стал густым и едким.
— Так… — протянула она. — Значит, ты окончательно продался. Стал подкаблучником. Она тебя так обработала, что ты против матери идёшь. Ну что ж… — она медленно поднялась с кресла, опираясь на подлокотники. — У меня один ответ на ваши «условия».
Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и в эту секунду она снова была той самой грозной Лидией Аркадьевной со свадьбы.
— Идите ко всем чертям. И оба, и с вашей подачкой. Я лучше сдохну, чем приму помощь из ваших рук на таких условиях. А на лекарства… — она зловеще улыбнулась, — я вас всё равно заставлю платить. Пойду в суд. Подам на алименты. Вынесу сор из избы. Расскажу всем, какие вы неблагодарные, жадные ублюдки. Посмотрим, кто кого.
— Суд, мама, — тихо сказал Егор, — рассмотрит те же документы, что лежат здесь. И выяснит, что у тебя есть доход от аренды. Что дорогой препарат не является единственным средством лечения. И откажет. Ты только зря потратишь время и нервы.
— Мы угрожать будем? — её голос взвизгнул. — Хорошо! Тогда слушайте мою угрозу! Если вы сегодня уйдёте отсюда без денег, вы для меня больше не сын и не сноха. Я вычеркну вас из жизни. На похороны не приходите. И вашей дочери… — она посмотрела на Алину, — скажите, что у неё нет бабушки. И никогда не было.
В комнате повисла мёртвая тишина. Владимир Петрович закрыл лицо руками.
Алина медленно собрала бумаги в папку. Щелчок застёжки прозвучал оглушительно громко.
— Ваш выбор, Лидия Аркадьевна, — сказала она. — Мы сделали всё, что могли. Предложили руку. Вы её оттолкнули. Теперь — живите с этим.
Она взяла Егора за локоть. Он стоял неподвижно, глядя на мать. В его глазах стояли слёзы, но он не позволил им скатиться.
— Прощай, мама, — прошептал он.
Она не ответила. Она отвернулась к окну, демонстративно показывая им спину.
Они вышли в коридор. Владимир Петрович, не поднимая глаз, проводил их до двери.
— Простите её… — пробормотал он. — Она… она не может иначе.
— Мы знаем, — сказала Алина. — Но мы тоже не можем иначе. Позвоните, если… если передумает.
Они спустились по лестнице и вышли на улицу. Моросил тот самый обещанный дождь. Они сели в машину. Егор положил голову на руль и долго, молча, сидел так, не двигаясь. Потом его плечи затряслись. Он плакал. Плакал тихо, беззвучно, от всей той боли, что копилась годами и наконец вырвалась наружу.
Алина положила руку ему на спину. Она не говорила «всё будет хорошо». Потому что не знала, будет ли. Но она знала одно: они сделали то, что должны были сделать. Они провели черту. Отстояли границы своей семьи. Ценой окончательного, бесповоротного разрыва.
Она посмотрела в окно на тёмный, мокрый фасад дома. Где-то там, за одним из этих окон, оставалась женщина, которая предпочла ненависть и гордыню помощи и возможному примирению. И это был её выбор. Их же выбор был сделан. Они ехали домой. К Софии. К своей жизни. С тяжёлым сердцем, но с чистой совестью.
Прошёл год. Ровно триста шестьдесят пять дней с того момента, как они вышли из квартиры родителей Егора под холодным ноябрьским дождём. Год молчания. Настоящего, на этот раз. Ни звонков, ни писем, ни вестей через знакомых. Лидия Аркадьевна сдержала свою угрозу — она вычеркнула их из своей жизни. И они, скрепя сердце, позволили ей это сделать.
Первые месяцы были самыми тяжёлыми. Егор погрузился в работу с фанатизмом, который граничил с саморазрушением. Он пропадал в мастерской до ночи, его руки были вечно в царапинах и ссадинах. По ночам он ворочался и иногда всхлипывал во сне. Алина понимала — он оплакивал не живую мать, а её образ, ту идеальную маму, которой у него никогда не было, но в существование которой он так отчаянно верил.
Однажды она положила перед ним на стол визитку. «Психолог. Семейная терапия. Работа с токсичными отношениями».
— Мне не нужен психолог, — мрачно сказал он, отодвигая карточку.
— Нужен, — мягко, но настойчиво сказала Алина. — Мне — чтобы перестать вздрагивать от звонка в дверь. Тебе — чтобы наконец перестать винить себя за то, что ты живёшь, дышишь и счастлив. И мы нужны друг другу, чтобы не развалиться. Пойдём вместе.
Он сопротивлялся ещё неделю, но в итоге согласился. Раз в неделю они ходили на сеансы. Сначала молчали, потом начали говорить. О боли, о страхе, о чувстве вины, которое, как оказалось, Алина тоже таила глубоко внутри — вину за свою «чёрствость», за то, что не смогла простить. Терапевт помогал им разделить ответственность. Лидия Аркадьевна сделала свой выбор. Они сделали свой. И их выбор был — сохранить себя и свою семью.
Постепенно жизнь начала возвращаться в привычное русло, но это было уже другое русло — более глубокое и спокойное. Ипотека была почти погашена. В мастерской у Егора пошли крупные заказы, он даже нанял двух помощников. Алину пригласили на руководящую должность в более крупную компанию. Они не богатели сказочно, но жили с достоинством и без прежней, вечной тревоги.
Однажды, весной, Владимир Петрович прислал короткое SMS: «Лидия легла в больницу. Плановая операция на сердце. Через госпрограмму. Проходит нормально. Не волнуйтесь». Они не поехали. Но Алина перевела на счёт отца скромную сумму «на восстановление», указав в назначении платежа «от неизвестного». Деньги были возвращены обратно через день. Молча. Это был последний акт в их тихой драме.
И вот сейчас, ещё одна осень. Яркая, солнечная. Алина стоит на кухне, пьёт кофе и смотрит в окно. Сегодня суббота. Егор в гараже возится с новой идеей для мебели. В доме пахнет яблочным пирогом, который она только что достала из духовки.
В комнату вбегает София. Ей уже семь. Она — живой, любознательный комок энергии с огромными глазами, в которых отражается весь мир.
— Мам, я пошла! Женя ждёт во дворе!
— Одень куртку, ветерок, — автоматически говорит Алина, поправляя дочери воротник свитера.
София натягивает ярко-синюю куртку и уже несётся к выходу, но на пороге оборачивается.
— Мам, а можно я дам Жене половину моего пряника? У него мама в командировке, а папа не купил сладкого.
— Конечно, можно, солнышко. Дай.
— Он вчера плакал, потому что его дразнили, что у него очки, — серьёзно говорит София. — А я сказала, что очки — это круто, как у супергероя. И перестали.
Алина замирает с кружкой в руке. Что-то ёмкое и тёплое подкатывает к горлу.
— Молодец, что заступилась. Это правильно.
— Потому что нельзя быть злым, — декларирует София простую, детскую истину. — Правда, мама?
В этот момент перед глазами Алины проносится вереница образов. Свадьба. Искажённое злобой лицо свекрови. Слово «голодранка», висящее в воздухе. Годы унизительных звонков. Визит с требованием денег. И её собственный ледяной гнев. «Нельзя быть злым». Как просто. И как невероятно сложно.
— Правда, — с трудом выдавливает она. — Но знаешь, Софа, иногда люди становятся злыми, потому что им самим очень больно. Или страшно. Они не умеют быть добрыми. Но это не значит, что мы должны терпеть их зло. Мы можем быть добрыми и при этом — сильными. Чтобы доброта не превращалась в слабость.
Девочка внимательно смотрит на неё, словно пропуская слова через свой внутренний фильтр. Потом кивает, будто поняв что-то очень важное.
— Как ты, мама? Ты добрая и сильная.
Она выскакивает за дверь, хлопая ей вслед. Алина стоит, прислушиваясь к быстро затихающему топоту по лестнице. Слова дочери отзываются в ней тихим, очищающим звоном.
Она подходит к большому зеркалу в прихожей. В нём отражается женщина. Ей уже за тридцать. На лице — следы усталости у глаз, но и спокойная уверенность во взгляде. Ни тени той запуганной невесты в свадебном платье. Ни намёка на жертву. Перед ней стоит хозяйка своей жизни. Та, которая прошла через унижения, через войну, через тяжёлый выбор и не сломалась. Которая построила дом. Не просто квартиру, а дом — где есть любовь, уважение и безопасность.
Она не простила Лидию Аркадьевну. И, наверное, уже никогда не простит. Но она и не носит эту ненависть в себе, как раскалённый уголь. Она отнесла её в тот дом на окраине и оставила там, вместе со старой, больной, несчастной женщиной, которая так и не научилась любить.
Она — не голодранка. Она — архитектор. Архитектор этой жизни, этой семьи, этой хрупкой и такой прочной реальности. И её главное достижение — не карьера и не квартира. Её достижение — это девочка в синей куртке, которая во дворе делится пряником и защищает слабых. Которая растёт с пониманием, что доброта и сила — не враги, а союзники.
С улицы доносится смех детей. Алина глубоко вздыхает, и с этим вздохом из неё окончательно уходит последнее напряжение, таившееся где-то глубоко в рёбрах. Она поворачивается к двери мастерской.
— Егор! Пирог остывает!
Через мгновение он появляется в дверном проёме, вытирая руки об тряпку. В его глазах больше нет той вечной тени вины. Есть усталость, покой и тихая радость.
— Пахнет потрясающе. Где Софа?
— Во дворе, творит добро, — улыбается Алина.
Он подходит, обнимает её за плечи и смотрит в окно, туда, где на площадке видна маленькая фигурка в синей куртке.
— Получается у неё, — тихо говорит он.
— Получается, — соглашается Алина.
Они стоят так, плечом к плечу, в тишине своего дома, который они отстояли с таким трудом. Война закончилась. Не громкой победой, а тихим, усталым перемирием. Но иногда это и есть лучший из возможных исходов. Когда после битвы остаётся не пепелище, а место, где можно посадить новый сад. И где твой ребёнок, не зная всех подробностей прошлых сражений, уже знает самую главную истину: нельзя быть злым.
И в этой простоте — вся их сложная, выстраданная победа.