В промозглый февральский день 1869 года погода в Петербурге хандрила; с Невы тянуло стылой сыростью, пробирающей до самых костей, а извозчики, кутаясь в армяки, ругали власть и погоду, не жалея крепкого словца.
Но в квартире профессора Дмитрия Ивановича Менделеева атмосфера была накалена вовсе не печным жаром, а муками творчества, кои порой бывают страшнее любой каторги.
Дмитрий Иванович спал плохо, ворочался, а проснувшись, тотчас потребовал крепкого, купеческого чаю, чтоб ложка стояла, и чтобы никакой жиденькой «европейской водицы».
– Настасья! – кричал он, путаясь в просторном халате и сшибая углы. – Где мои карточки? Куда ты, окаянная, водород задевала?
Служанка крестилась, глядя на барина с испугом, опять, мол, не в себе. А барин, маститый ученый, меж тем раскладывал на столе странный пасьянс не из дам и валетов, а из элементов мироздания, пытаясь уловить ту божественную гармонию, что скрывалась за хаосом атомных весов.
Надобно сказать, читатель, что путь к этому столу у Мити Менделеева был ох как непрост. Семнадцатый ребенок в семье (подумать страшно!), он был любимцем матери, Марии Дмитриевны.
Эта великая женщина, сибирячка с железным стержнем, еще в Тобольске разглядела в младшеньком искру божью. Когда сгорел их стекольный завод и семья разорилась, она, уже больная и старая, повезла сына через всю Россию, сначала в Москву, потом в Петербург, лишь бы пристроить его в науку.
И умерла, едва успев определить Митю в Педагогический институт.
– Вы уж, Дмитрий Иванович, матушку не подведите, – говаривали ему профессора.
И он не подвел.
Но вернемся к его таблице. В Европе тогда над ним, признаться, посмеивались.
– Эвон, – шептались в парижских салонах, – русский сибиряк решил природу в клеточки загнать!
А немецкие светила, важно надувая щеки и поправляя пенсне, писали в ученых реляциях, что материя хаотична, а поиск единой системы есть блажь и алхимия.
Сам великий Бунзен, перед которым трепетали студенты Гейдельберга, советовал Менделееву не заниматься гаданием, а делать то, что положено немцу, то бишь мерить плотность паров.
Но Менделеев, натура буйная и широкая, знал, порядок есть. Ибо Господь не педант, но и не игрок в кости, чтобы разбрасывать элементы по Вселенной как попало.
В то утро Дмитрий Иванович собирался в дорогу, Вольное экономическое общество отрядило его в Тверскую губернию осматривать сыроварни. Чемодан был уже увязан (а чемоданы Менделеев мастерил знатные!), извозчик мерз у парадного, но профессор вдруг замер посреди кабинета.
– Подождет сыр, – буркнул он. – Тут, брат, дело поважнее закваски будет.
И снова сел за свой «пасьянс». Карточки с названиями элементов, Li, Na, K, мелькали в его руках, как у заправского шулера.
Утомленный бессонницей, Менделеев, говорят, прилег на диван и забылся тяжелым сном.
И вот тут-то, как гласит легенда, привиделось ему во сне то, что не давалось наяву: таблица вдруг выстроилась, ряды сомкнулись. Впрочем, когда позже репортеры докучали ему вопросом про этот вещий сон, Дмитрий Иванович сердился:
– Я над ней, может быть, двадцать лет думал, а вы думаете сидел и вдруг… готово.
Вскочив, он схватил первый попавшийся листок (это было письмо от секретаря по поводу злосчастных сыроварен) и начал яростно чертить. Там, где немец или англичанин поставили бы точку, признав тупик, Менделеев ставил прочерк и говорил:
– Элемента нет, но он будет! Я оставляю для него пустую квартиру, и пусть жилец пока неизвестен, я опишу вам его повадки, вес и даже цвет глаз.
Он назвал эти неведомые элементы «эка-бор», «эка-алюминий» и «эка-силиций», предсказав их открытие.
И что бы вы думали? Через несколько лет из Парижа пришла весть, что француз Лекок де Буабодран открыл новый металл, галлий. Менделеев, прочтя статью, тотчас схватил перо и отписал в Париж дерзкое письмо:
«Милостивый государь! Ваш галлий есть не что иное, как мой эка-алюминий. Но вы, сударь, ошиблись в удельном весе. Проверьте-ка еще раз, у вас должно быть 5,9, а не 4,7».
Француз был оскорблен. Какой-то петербургский профессор, в глаза не видевший его галлия, смеет учить его взвешивать! Однако Лекок провел новые опыты и… был посрамлен. Вес оказался ровно таким, как предсказал русский.
Вслед за французом швед Нильсон открыл скандий ( эка-бор по Менделеевски), а немец Винклер нашел германий. Тут уж Европа сняла шляпу.
Но, читатель, не химией единой жил этот человек-глыба. В Петербурге его знали еще и как великого… чемоданных дел мастера! Бывало, зайдет он в лавку в Гостином дворе за кожей, а приказчик толкает покупателя в бок:
– Смотрите, сам чемоданных дел мастер Менделеев пожаловали!
Говорят, Дмитрий Иванович этим титулом гордился едва ли не больше, чем научными званиями. Клей он варил по собственному секретному рецепту, и изделия его славились невероятной прочностью.
А какой был скандал с женитьбой!
Влюбился наш профессор, будучи уже 43 лет от роду, в юную донскую казачку Анну Попову. Да вот беда, он был уже женат, а церковь наша разводов не жалует.
Епитимья требовала ждать семь лет после развода, но разве могла такая страсть ждать? Менделеев нашел сговорчивого священника, сунул ему колоссальную взятку в 10 тысяч рублей (целое состояние!), и тот их обвенчал.
Священника, конечно, потом сана лишили, но дело было сделано. Когда царю Александру III нашептали про это двоеженство, ожидая кары для профессора, император усмехнулся:
– Это верно, что у Менделеева две жены, но Менделеев-то у меня один!
Характер у него был крутой, непредсказуемый.
В 1887 году случилось солнечное затмение, и Русское техническое общество снарядило воздушный шар для наблюдения. Погода была дрянная, дождь, ветер. Шар намок и не хотел поднимать двоих, пилота Кованько и ученого.
Что делает Менделеев? Он высаживает профессионального пилота!
– Я полечу один, – заявил он, хотя шаром управлять не умел вовсе.
И полетел! Шар унесло ветром невесть куда, профессор путался в веревках, лез на край корзины распутывать клапан (на высоте трех верст!), но наблюдения записал.
Приземлился он в Калязинском уезде Тверской губернии, перепугав местных мужиков, кои решили, что на землю спустился антихрист.
В народе же Менделеева любили не за гелий и литий (кто ж их поймет?), а за легенду, будто бы он изобрел русскую водку.
Мол, вычислил «золотой градус», 40 оборотов. Хотя, если честно, 40 градусов ввели чиновники для удобства сбора налогов еще до него, а Менделеев в диссертации «О соединении спирта с водою» искал идеальную плотность растворов.
Но разве народ переубедишь? Приятно русскому человеку думать, что в основе нашего национального напитка лежит фундаментальная наука!
Умер Дмитрий Иванович в 1907 году, простудившись во время визита к министру (вечная беда России, умные люди гибнут в приемных). Хоронили его всем Петербургом, а студенты, нарушая запреты полиции, несли перед гробом не иконы, а его таблицу.
Грустно лишь, что в Академию наук его так и не пустила «немецкая партия», завидовавшая его славе.
Но, думается, Дмитрий Иванович на небесах не в обиде. Его «мировой пасьянс» переживет любую академию.