Данный текст существует исключительно потому, что некоторая часть публики перевозбуждается от моего голоса. Полную версию данного материала в видеоформате, можно посмотреть на моём YouTube-канале.
Человеком я был в высшей степени неделовым. Шутки ради мой отец однажды, позвонив мне, обратился в мою сторону как бы официально — по имени-отчеству. Однако, не найдя подходящего продолжения для такого обращения, шутку он решил не развивать и после недолгой паузы закончил так: «Тимур Евгеньевич… как дела?».
Мотивацию к действию долгое время я находил только в двух случаях: когда видел спящую в подъезде бомжиху и когда невыполненные вовремя обязанности создавали мне проблемы. А после одиннадцатилетней отсидки, продолжив мотать срок в высшем учебном заведении, обязательств по учёбе было немало — тем более невыполненных. Часто у меня оставался лишь последний момент для того, чтобы исправить ситуацию.
В процессе же исправления я со смехом удивлялся несерьёзности современного высшего образования, продвигаясь в нём дальше с курсовой работой, помещавшейся на двух листах А4, с визуальными проектами, которые я посвящал игре на ставках, и многим подобным.
Несмотря на то что временами меня веселила и даже радовала возможность получать зачётики за написанное мной на приколе, общее представление о факультете журналистики у меня сложилось как о бесконечном дрочеве бессодержательных и самоповторяющихся заданий, переполненных модными целями, стратегиями, задачами и анализами… мочи.
Перестав считать учёбу в институте образовательным процессом, я свёл участие в нём к минимуму. Одногруппники, на внешности и поведении большинства которых отразились веяния современности, не стали мне большими друзьями. Среди преподавателей же были ребята, которые вешали в аудитории на стену свою фотографию с президентом… сделанную в фотошопе. Так что к ним меня тогда тоже не потянуло.
Таким образом, до выпускного курса я доползал, погружаясь с интересом лишь в некоторые предметы, связанные с художественной литературой и философией, и практически забыв о том, что к учёбе можно относиться хотя бы с небольшим угаром.
Вспомнил же об этом я уже на последнем году обучения, благородно решив исправить свои впечатления о высшем образовании и к написанию дипломной работы отнестись с личным интересом, компенсируя тем самым его постоянное отсутствие. Прибившись к научному руководителю — преподавателю литературы, предметы которой я всегда уважал, — я поверил в успех нашего будущего сотрудничества.
Лично мне не хотелось даже чуть-чуть базарить про журналистику в своём дипломе со свойственными ей темами про СМИ, социальные опросы, целевую аудиторию и прочую ерунду… типа анализов. Я предлагал сформулировать исключительно литературную тему, желая, например, поглубже разобраться в творчестве Платонова, так как, читая его, я чувствовал себя женщиной, получающей удовольствие от оральных ласк — мне очень нравился его язык.
Однако научница дала понять, что хотелка не выросла и тему придётся завернуть хотя бы с намёком на журналистику. Поэтому, вспоминая типов из мира литературы, которые связывались с медиа, мы остановились на ребятах из Южинского кружка. Вот они слева направо: Александр Дугин, Гейдар Джемаль, Евгений Головин, Юрий Мамлеев.
На самом деле лишь с творчеством последнего я был знаком вполне: начав увлекаться его литературой ещё в 17 лет, я успешно заменил сексуальную мастурбацию на ментальную. Разумеется, я имел и некоторые представления о деятельности других участников Южинского кружка, в который, конечно, входила не только эта фантастическая четвёрка, однако всерьёз никем не увлекался.
О Джемале же в своём дипломе я и вовсе решил говорить крайне поверхностно и по возможности редко, потому что испытал приступ национализма.
Что такое приступ национализма, вы можете в полной степени узнать из моего видео; здесь же поделюсь только скриншотом, на котором содержится краткая информация о последствиях этого психологического феномена.
В апреле я начал писать диплом. В трёхстраничном введении я быстренько отделался обещаниями о том, что моя работа актуальна для журналистики, потому что творческие сообщества оказывают чуть ли не главное влияние на медиапространство, и отодвинул написание ещё на какое-то время. Большой неожиданностью и стимулом для написания за раз около двадцати страниц стало для меня существование такого этапа, как «предзащита».
Темп был бешеный, и хоть я не Герман Гессе, но будто писал «Под колёсом».
Кстати, перед тем как делать какие-либо записи, я полностью спланировал содержание диплома, дав название каждой из его частей, что сильно облегчило процесс написания, так как при чтении источников я мог с помощью Ctrl+C и Ctrl+V закинуть понравившуюся информацию в один из участков для дальнейшей работы.
Я могу дать два практических совета о написании диплома: не становиться полицейским и заранее называть каждый раздел вашей работы. С названиями частей своего диплома я сильно не напрягался: «Южинский кружок в XX веке» и «Южинский кружок в XXI веке».
Основной текст диплома я начал с цитаты Игоря Дудинского — журналиста и издателя, входившего в Южинский кружок практически с самого его основания. На мой взгляд, если работа получается скорее художественной, то это вполне удачное начало, которое я также могу рекомендовать.
С личностью и деятельностью Игоря Ильича я тогда познакомился впервые. В итоге материалы, связанные с ним, стали одними из главных источников моего диплома. Среди южинцев, практически все из которых в первую очередь раскачивали личные дела и творчество, Дудинского я выделил как некоего представителя пресс-службы, рассказывающего о тусовке.
Он весьма часто и подробно высказывался о той атмосфере, в которую были погружены участники собраний и случайные гости. В голове сразу же проводились параллели с мамлеевскими рассказами, и становилось понятно, насколько реальными обстоятельствами они вдохновлены.
Также хочу выразить некоторую солидарность мнению Дудинского о «мистических практиках», которые, по его словам, были лишь пьянкой с метафизическим уклоном. Я, например, верю в высшее и сверхприродное, да и лично этих процессий не наблюдал, чтобы делать выводы, однако по впечатлениям параллельные миры, о которых говорил Мамлеев в программе «Школа злословия», мне всегда напоминали «организации, курирующие ФСБ», о которых говорил один из «гостей» программы «Оккупай-педофиляй».
Для понимания этой параллели позволю себе ещё раз призвать вас посмотреть моё видео.
Литература же Мамлеева при её прочтении всегда воспринималась мной как самый настоящий реализм: всё происходящее в его творчестве не вызывало сомнений и принималось за факт, хоть и часто выходило за рамки сознания. Атмосфера его произведений глубоко очаровывала и заставляла воображение переносить меня в пространства описываемых им обстоятельств, наполненных душными электричками, липкими столами, лицами, жующими свои мысли, и залитыми солнцем серыми домами.
Об особом оттенке возбуждаемого Мамлеевым состояния неплохо сказал Дугин в коротком видео «Мамлеевская Москва».
Совершенно игнорируя тот факт, что работу я должен выполнять в рамках журналистской дисциплины, немалую её часть я посвятил выражению респекта «фром Сен-Тропе» литературе Виталича.
Да практически весь текст был написан мной как конспект того, что я с кайфом изучал про советский андерграунд. Никаких требований, кроме объёма, я не держал в голове, не забывая, однако, иногда вбрасывать слово «журналистика».
Было очень интересно узнать про историю Губанова и «СМОГ», которая берёт своё начало в Южинском кружке, сам факт контакта с Ерофеевым — хотя, казалось бы, повод на поверхности… стола.
Отдышавшись от приступа и всё же уделив время Джемалю, я с глубоким интересом слушал его мысли. Отдельно хочется выделить беседу под названием «Новый интернационализм без левых и правых».
А отыскав четыре программы (пятая была запрещена) «Тайны века», созданные Воробьевским и Дугиным о мистике Третьего рейха, на которые, например, в «Московском комсомольце» реагировали заголовками «Фашисты захватили Останкино», я не задавал себе лишних вопросов, ведь помнил — по подобию римских легионеров. Ни больше ни меньше.
Приятно удивляли и впечатляли занимательнейшие исполнения Головина. Например, одна из его работ — предисловие к сборнику Рильке — запомнилась тем, что Головин написал два письма от его имени, переведя их на русский язык. Учёные, признавшие подлинность этих писем и подписавшиеся под сборником, были поставлены в не очень удобное положение.
С практической частью было сложнее, и, по сути, лишь один из параграфов соответствует практическому значению. Да и он появился в моём дипломе благодаря научнице, которая была знакома с дочерью фюр… Евгения Головина — Еленой Головиной. За четыре дня до сдачи диплома у меня получилось взять у неё интервью, если можно так это назвать. Лично я бы не стал.
Если бы я на свидании с девушкой, в которую безумно влюблён, вдруг неконтролируемо начал ссать себе в штаны и одновременно танцевать тиктоник, напевая песню «подо мной М5, асфальт 8», то испытал бы гораздо меньший стыд, чем тот, что испытываю, вспоминая это интервью. Впрочем, нет — в первом случае я бы испытал за себя гордость.
В моём видео частично опубликована запись нашего разговора. В текстовом формате (без прямой речи) выделю некоторые моменты, о которых шла речь.
Беседа с Еленой Евгеньевной оказала на меня двоякое впечатление. Во-первых, до диалога с ней дольше сорока минут на подобные темы со мной говорили только бомжи. Поэтому мне было крайне приятно найти себя участником такого разговора с по-настоящему образованным человеком и московской пропиской. Во-вторых же, однако, наша беседа дала взглянуть на себя как на представителя молодого поколения в сравнении с молодёжью времён Южинского кружка, о которой мы и говорили в контексте упадка образованности.
Упадок этот, по её мнению, обусловлен, во-первых, тем, что никому образование особо и не нужно, во-вторых — изобилием быстрой и доступной информации, из-за которого глубокое чтение, являющееся главным источником образования, замещается содержанием, которое едва ли можно назвать образовательным.
По сути, это максимально очевидные вещи, которые каждый вполне понимает, по крайней мере чувствуя характер воздействия потребляемого им контента. Однако именно в сравнении себя как молодого человека с молодыми людьми, ставшими самостоятельно колоссальными эрудитами, я почувствовал острую необходимость лишить себя большинства каналов информации, оставив лишь несколько действительно необходимых.
Полную публикацию нашего часового разговора я посчитал неуместной, потому что в нём содержится слишком много моих отчаянных попыток связать деятельность южинского с миром журналистики, что звучит утомительно. Пару вопросов, возбуждённых личным интересом, я всё же додумался задать.
Первый — об отношении Евгения Головина к идее богоизбранности русского народа в творчестве Достоевского. Елена Евгеньевна ответила, что идея «богоизбранности народа» её отцу была совершенно чужда. Она подчеркнула, что Достоевского Головин ценил как писателя — и не больше. Также она отметила, что её отец был абсолютным западником и к родине относился как к motherland, скептически смотря на родину как на fatherland.
Второй — об отсутствии контакта с петербургскими писателями и поэтами того времени — Довлатовым, Бродским и т. д. Мне это было интересно, так как эти люди творили в одно и то же время, не являлись сторонниками советской власти и часто вступали с ней в конфликт. Если сократить ответ Головиной: «вот как-то так, и никак иначе». Елена Евгеньевна сказала лишь о том, что Головин не любил Бродского как поэта и предположила, что Довлатов был ему чужд как писатель.
Возможно, это и хорошо, так как пьянство этих людей напоминает коренных парижан — ведь оно было чёрным. Мало ли чем бы это могло закончиться.
В день защиты диплома я был в Маргарите, но не пачкался пиццей, поэтому едва ли не опоздал. Защита диплома, разумеется, процесс волнительный ввиду серьёзности события для выпускника, однако уже ничем не способный обломать получение документа в синей либо красной обложке, подтверждающего ваш будущий статус рэпера или мастера по маникюру с высшим образованием. Для комиссии на защите главное — справка из антиплагиата и оценка, которые вы уже получили, поэтому вы можете начать причёсывать им хоть про дверь, которая стояла у вас ещё при Советском Союзе, вы её сняли, заменили металлической, поставили на балкон… научный руководитель скажет: «это он так шутит», и вам поставят тройку. Если хотите оценку повыше, то, конечно, нужно будет подготовить грамотную презентацию и речь, на что следует выделить дополнительное время, ведь после того как в тексте диплома ставится точка, кажется, что всё уже сделано.
Ошибочно может показаться, что я с неким одобрением собственной безответственности рассказываю о том, как делаю всё в последний момент, не теряя в результате. Долгое время я действительно считал такой подход уместным, и мне даже доставляло удовольствие выкручиваться из сложных ситуаций.
Помню, как для сдачи экзамена по предмету «Интернет-журналистика» нужно было минимум месяц вести тематический телеграм-канал — это задание нам дали в начале семестра. Наступила сессия, до экзамена оставалось несколько дней, и в один из них я вспомнил об этом задании.
Я думал, что единственная возможность закрыть предмет — упасть на колени перед преподавателем и умолять его сжалиться. Однако, имея опыт написания курсовой за одну ночь, альтернативу я всё-таки нашёл: за сто рублей я купил телеграм-канал «анектодыч», отредактировал каждый пост под спортивную тематику, создал видимость того, что канал вёлся месяц, и гордо пошёл на экзамен, который успешно сдал.
И всё же ВКР дала мне понять, что возможность, за которую берёшься в последний момент, берётся неполностью. Я мог приехать в Москву, чтобы лично встретиться с Головиной, сделать наше знакомство и беседу гораздо приятнее и интереснее, но в итоге лишь дал ей гудок в телеграме и поспрашивал про современное время. Сам текст работы мог представлять гораздо более глубокую ценность, чем просто личную, если бы на его написание было выделено хотя бы несколько месяцев. В конце концов, гораздо больший вклад я мог сделать в своё образование, подойдя к делу ответственнее.
И все эти упущенные возможности, ставшие впоследствии лишь словами «мог бы», в итоге позволили хорошим впечатлениям от учёбы в вузе перевесить плохие, ведь стало понятно, что проблема не в любительском фотошопе некоторых преподавателей, ориентации одногруппников и болеющей системе образования, а в моей гордости, незаинтересованности, инертности и чрезмерной привлекательности, из-за которой в институте просто невозможно было спокойно появляться!
Как бы то ни было, я благодарен студенчеству и буду вспоминать его с теплотой.
Прошёл год. Школа закончилась.