В тот день пахло дождем. Не городской пылью, перемешанной с выхлопами, а именно дождем — свежо, резко, с обещанием промочить землю до самых корней. Я стояла у подъезда пятиэтажки, панельной, посеревшей от времени, и сжимала в руке букет простых, чуть растрепанных ромашек. Лак с ногтей я стерла накануне, до красноты, и теперь они казались чужими — короткими, бледными, не моими. На мне были старые джинсы, которые я обычно использовала для выездов на пикник, и простенькая блузка без логотипов. Я глубоко вздохнула. Паутина трещин на бетонном козырьке казалась мне сложной картой, по которой я заблудилась.
Помню слова Леши, сказанные неделей ранее, когда мы лежали в моей простынях с высоким содержанием египетского хлопка, а он смотрел в потолок, будто видя там не люстру, а приговор.
— Ариш, только, пожалуйста, не пугай ее. Мама… она другая.
— Другая? — я повернулась к нему, опершись на локоть. — В смысле, инопланетянка? Все люди как люди.
— Нет, ты не поняла. Она простая. Всю жизнь в четырех стенах: работа, дом, магазин, поликлиника. Она тебя не поймет.
— Что именно не поймет? То, что у моих родителей свой бизнес? То, что я руковожу отделом? Или то, что мы живем не в хрущевке?
Он поморщился, как от боли. Именно так. Мои слова, отточенные на совещаниях, здесь, в нашей спальне, резали, как стекло.
— Все. Не поймет всего этого пакета, — он сделал странный жест руками, будто очерчивая в воздухе громоздкий ящик. — Притворись… ну, попроще. Скажи, что твои родители — учителя в области. Что ты из того же Подмосковного поселка, что и я. Что работаешь… не знаю, менеджером в офисе. Ну, что-то обычное.
Я рассмеялась тогда. Искренне. Мне показалось это забавным социальным экспериментом, игрой в перевоплощение. Я же умею носить маски — на переговорах, на светских раутах. Надеть личиночку скромницы? Легко. Более того, в этом была какая-то щемящая романтика: я, Арина Крылова, спущусь с своих небес в его маленький, но такой настоящий мир. И заслужу любовь не деньгами, не положением, а якобы своей простотой. А потом, позже, когда она привяжется ко мне, я открою правду. И это будет трогательный, красивый момент. Она поймет, что я — сокровище, и полюбит меня еще сильнее.
— Хорошо, — сказала я тогда, целуя его в макушку. — Буду твоей деревенской девчонкой. Но ненадолго, договорились?
Он обнял меня с такой силой, будто я согласилась лететь с ним в космос. А я чувствовала себя благодетельницей, снисходительной и великодушной.
И вот я стояла у этого подъезда, разнося в мыслях последние инструкции. «Здрасте», а не «здравствуйте». Не «прекрасно», а «ничего». Не обсуждать последний арт-хаусный фильм, а если спросят про кино — вспомнить какой-нибудь старый добрый сериал. Я представила себе эту женщину — Марию Ивановну. Образ сложился из обрывков лешиных рассказов: добрая, усталая, вся жизнь — в сыне. Выглядит, наверное, как миллионы таких же женщин: практическая стрижка, добротный, но вышедший из моды свитер, теплые, чуть печальные глаза. Я мысленно погладила ее по голове. Мы подружимся.
Дверь открылась почти сразу, будто она стояла за ней, прислушиваясь к шагам на лестнице. Но женщина в проеме была не совсем такой, как я ожидала. Да, свитер. Да, практичная стрижка. Но осанка была прямая, почти армейская. И глаза — не просто теплые. Они были пронзительно-светлыми, серыми, как мокрый асфальт за моей спиной, и смотрели не с робкой добротой, а с мгновенной, живой оценкой. Она взяла в меня, с ног до головы, за долю секунды.
— Заходи, — сказала она, и ее голос оказался ниже, тверже, чем я представляла. — Дождик начинает. Проходи, Арина.
Я переступила порог, сунув ей в руки ромашки.
— Здрасте, Мария Ивановна. Это вам.
— Спасибо, милая, — она понюхала цветы, и уголки ее губ дрогнули в чем-то, похожем на улыбку, но не на радостную, а на узнающую. — Красивые. Сами рвали?
Вопрос застал врасплох.
— Нет… купила у метро.
— Ясно. Раздевайся. Я тапочки приготовила.
Квартира встретила меня запахом — не пирогов, как я почему-то ждала, а вареной картошки, лаврового листа и старого, но чистого паркета. Тесно, очень тесно. В прихожей едва могли разминуться два человека. На стене — ковер с оленями, выцветший от времени. Напротив — этажерка, доверху забитая книгами в одинаковых темных переплетах. Классика. Я повесила свое простенькое пальто на крючок, натянула предложенные тапочки (они были теплые, вязаные, чуть великоваты) и прошла за ней в комнату.
Комната была продолжением прихожей — такая же насыщенная жизнью до самых краев. Большой стол, диван, телевизор в углу, на подоконнике — лес герани. И фотографии. Много фотографий. Леша в разных возрастах, серьезный мальчик в очках. Мужчина в военной форме — строгий взгляд, очень похожий на взгляд Марии Ивановны. Я села на краешек дивана, поймав себя на мысли, что сижу слишком прямо, как на собеседовании.
— Леша на минутку задержался, машину припарковать не может, — сказала Мария Ивановна, исчезая в крошечной кухне. — Поможешь мне накрывать на стол?
Это был не вопрос, а спокойное предположение. Я встала и пошла за ней. Кухня была размером с мой гардероб. Она ловко двигалась в этом пространстве, будто отработанным маршрутом. Поставила передо мной тарелку с нарезанным черным хлебом.
— Отнеси, пожалуйста. И вилку с ножом на стол положи. К каждой тарелке.
Я взяла тарелку. Хлеб пахла солодом и тмином. Настоящий.
— Выпекаю сама, — сказала она, будто поймав мой взгляд. — Привыкла. Магазинный — как вата.
— У вас… очень уютно, — выдавила я, расставляя хлеб по тарелкам.
— Тесно, — поправила она, не оборачиваясь, помешивая что-то в кастрюле. — Но своя берлога. За двадцать семь лет привыкла. Леша говорил, вы снимаете квартиру?
Вопрос прозвучал обыденно, но я почувствовала, как внутри все сжалось. Первая проверка.
— Да… в области. Однушку. Дорого, конечно, но что поделать, — я старалась, чтобы голос звучал естественно, с легкой ноткой житейской усталости.
— Родители помогают? — она выключила плиту и повернулась ко мне, вытирая руки о фартук.
— Немного. Они сами… учителя. Им нелегко, — я опустила глаза, будто стесняясь. Игра давалась мне легко, я почти вошла в роль. Почти. Где-то на задворках сознания шевелилось щемящее чувство стыда, но я его заглушила. Это же во благо. Для мира. Для нашей будущей дружбы.
— Учителя — это почетно, — сказала Мария Ивановна, и в ее голосе я уловила что-то неуловимое. Будто она взвешивала мои слова на невидимых весах. — Садись, дорогая. Щи сейчас дойдут.
Мы сели за стол. Дождь забарабанил по стеклу. В квартире стало тихо, по-домашнему. И в этой тишине, под взглядом ее светлых, видящих насквозь глаз, я вдруг с неожиданной остротой осознала пропасть, через которую переступила. Я сидела здесь, в этом теплом, дышащем жизнью муравейнике, с его запахами, коврами и геранью, и притворялась. Я играла в дурочку. А она смотрела на меня и, мне показалось, видела не мои старые джинсы, а ту самую, настоящую меня, которая сейчас, наверное, деловито щелкала бы каблуками по мраморному полу своего офиса. Мне стало не по себе. Но назад пути не было.
Внизу хлопнула дверь подъезда. Это был Леша. Моя лодка уплывала дальше, вглубь чужих, но таких манящих вод. Игра начиналась по-настоящему.
Щи были густые, наваристые, с кусочком мяса, которое таяло во рту. Я ела медленно, стараясь не думать о том, что последний раз суп вообще ела, наверное, в институте. Леша напротив меня излучал нервное облегчение. Он шутил, рассказывал какие-то истории из детства, и я видела, как его лицо расслабляется в этих стенах, в лучах внимания матери. Он был здесь другим — более мягким, чуть моложе, не архитектором с дипломом, а просто Лешкой.
— Мам, а помнишь, как я в третьем классе эту самодельную ракету на уроке труда собрал и чуть кабинет не поджег?
— Как же, помню, — Мария Ивановна поднесла чашку с чаем к губам, и в ее глазах мелькнула искорка. — Директор тогда сказал: «Сына вашего, Мария Ивановна, или в космос, или в тюрьму». А ты сидел и ревел, потому что транзисторы спалил, которые у соседа по даче выпросил.
Они засмеялись. Я присоединилась, но мой смех прозвучал немного фальшиво. Я ловила себя на мысли, что смотрю на эту сцену как сторонний наблюдатель, антрополог в племени аборигенов. Но что-то теплое, почти завистливое, начало шевелиться где-то глубоко внутри. У нас с родителями никогда не было таких разговоров. У нас были отчеты об успеваемости, обсуждения перспектив и советы по карьерному росту.
После ужина Леша помыл посуду. Мария Ивановна не позволила мне помочь.
— Ты гостья. Первый раз. Сиди.
Она разложила на столе колоду карт с потрепанными уголками.
— В дурака сыграем? А то Леша мой не любит, все на своем компьютере рисует.
Играть в карты. Это было так далеко от моей реальности, что показалось шагом в параллельную вселенную. Я согласилась. И проиграла три партии подряд, потому что не могла сосредоточиться. Она играла молча, быстро, с какой-то внутренней сосредоточенностью. А я украдкой изучала ее руки. Руки, которые много работали: коротко остриженные ногти, прочные пальцы, сухая кожа. На левой — тонкая полоска белой кожи там, где когда-то было обручальное кольцо.
— Вы одна Лешу растили? — спросила я осторожно, сбрасывая шестерку бубен.
— Да. Муж погиб, когда Леше три года было. На заводе. — Она взяла мою карту валетом, ход был ее. Говорила ровно, без дрожи, но что-то в этой ровности было крепче и тяжелее любой дрожи. — Так и вытягивала. Медсестрой. Смены по двенадцать часов. Хорошо, соседка помогала — Ольга, ты ее потом увидишь. Характер у нее, конечно, но душа золотая.
Слово «вытягивала» прозвучало так буднично и страшно. Я представила эти двенадцатичасовые смены, этого трехлетнего мальчика, пустую квартиру. Мой внутренний снисходительный тон начал давать трещину.
Так началось мое погружение. Я приезжала почти каждые выходные. Леша сначала ездил со мной, потом, видя, что «все в порядке», стал оставаться в городе — работать или встречаться с друзьями. Я же входила во вкус. Мне нравилась эта новая роль, этот побег из моего отлаженного мира в мир, где ценностью был свежий хлеб, вовремя политые цветы и удачно сваренный борщ.
Я училась. Училась печь пироги с капустой — у меня получались комковатые, не такие воздушные, как у нее. Училась отличать сорта варенья по цвету и густоте. Слушала ее рассказы. Они были неяркие, без пафоса, как те самые щи. Про то, как Леша в пятом классе сам смастерил табуретку, которая до сих пор стоит на кухне. Про то, как она с Ольгой в лихие девяностые в очередь за сахаром вставали в четыре утра, чтобы потом меняться на лекарства для больной матери Ольги. Это была история не о достижениях, а о выживании. И в этой истории было столько достоинства, что моя изначальная поза благодетельницы начала казаться мне самой мелкой и пошлой.
Однажды я привезла ей в подарок хороший, дорогой крем для рук из Франции. Купила его в duty-free, возвращаясь из командировки. Подвоха не было — мне правда стало жаль ее руки.
— Это что-то от морщин, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Подруга в аэропорту взяла, а ей не подошел. Решила вам отдать, а то у меня своего полно.
Она взяла коробочку, повертела в руках. Прочла этикетку на ломаном английском, который знала, видимо, только по медицинским терминам.
— Спасибо, дорогая. — Она поставила коробку на тумбочку. Не распаковала, не попробовала. Просто поставила. — Только в другой раз не трудись. У меня свой, с ромашкой, привыкла. И руки у меня не от морщин, а от работы. Это кремом не смажешь.
Меня кольнуло. Не обида, а скорее, понимание, что я опять сделала что-то не так. Пыталась залатать деньгами то, что деньгам не подвластно.
И вот появилась Ольга. Соседка с первого этажа. Пришла якобы за солью, но ее острый, как шило, взгляд сразу уставился на меня. Женщина с пышной, слишком рыжей шевелюрой и в ярком домашнем халате.
— Ой, Маш, у тебя гости! А я-то думаю, чего это на кухне свет до девяти! — голос у нее был громкий, проникающий в каждую щель.
— Оль, это Арина, Лешина невеста. Арина, это Ольга Семеновна, моя подруга и соседка.
Ольга Семеновна меня обмерила взглядом с головы до ног. Ее взгляд задержался на моих руках. На том, как я держала чашку. На моих ушах, где висели крошечные, но безупречно настоящие жемчужные серьги — подарок матери на двадцатипятилетие. Я забыла их снять.
— Очень приятно. А я Лешку помню вот таким, — она показала рукой где-то на уровень колена. — А ты говоришь, из области? Родители учителя?
— Да, — кивнула я, чувствуя, как под этим взглядом мне снова хочется втянуть голову в плечи и говорить «здрасте».
— Какие предметы?
Мозг заработал на повышенных оборотах.
— Мама — литература, папа — физика.
— Физик! — одобрительно хлопнула Ольга себя по колену. — Это хорошо. Умный человек. А сама-то где? Тоже педагог?
— Нет, я… менеджер. В небольшой фирме. Документы веду.
— Ага. Документики. — Она протянула слово, и в нем зазвучала какая-то невысказанная ирония. — А руки у тебя, девочка, не рабоченькие. У нашей Маши — да, это руки-лопаты. А у тебя — пианистка. Или на компьютере сильно стучишь?
Мария Ивановна тихо, но твердо сказала:
— Оль, не придирайся. Чай будешь?
Но Ольга уже встала, забрав соль.
— Не-не, не буду вам межать. Девичьи посиделки. Арина, милая, вы уж к нам не привередничайте. Наша Маша — золото, а не свекровь. Хоть и живет скромненько. Но честно. Всю жизнь честно.
Она ушла, оставив за собой шлейф резких духов и неудобных вопросов. Я выдохнула.
— Простите, она у нас такая… прямолинейная, — сказала Мария Ивановна, но в ее глазах я не увидела сожаления. Только усталую понимающую усмешку.
Вечером того же дня случилось то, что перевернуло во мне все с ног на голову. Мы смотрели старый фильм, пили чай, и вдруг Мария Ивановна, глядя куда-то мимо экрана, тихо начала говорить. Не мне, а скорее, в пространство, в прошлое.
— Знаешь, самое страшное было не в девяностые. Хотя голодно было, страшно. Самое страшное — это когда он, маленький, болел. Температура под сорок, а у меня ночная смена. Оставить не с кем. Ольга сама с двумя детьми. Идешь на работу, а сердце разрывается. Сидишь там, у постели чужого дяди, а видишь своего сына, одинокого, в горячке. И думаешь: «Господи, возьми у меня все. Зрение, руки, ноги. Сделай меня калекой. Но только пусть он будет жив и здоров». И это не высокие слова, Арина. Это было настолько искренне, насколько может быть искренней пустота в желудке и лед в груди. И вот тогда я поняла: все, что не жизнь и не здоровье твоего ребенка — ерунда. Пыль. Шикарная машина, большая квартира, дорогая одежда — все это наносное. Стоишь над кроваткой и торгуешься с Богом: «Забери мое будущее, отдай ему».
Она замолчала. В комнате было тихо, только тикали часы с кукушкой на стене. А у меня внутри все перевернулось. Ком в горле встал такой, что я не могла сглотнуть. Я смотрела на эту женщину, на ее простые черты, на ее скрещенные на коленях рабочие руки, и видела в ней такую силу, такое измерение любви, рядом с которым все мои карьерные взлеты, мои «успешные» проекты и даже моя искренняя, но такая легковесная любовь к Леше казались детскими игрищами в песочнице.
Я встала, подошла к окну, чтобы скрыть лицо. По моим щекам текли слезы. Я плакала не от жалости к ней. Я плакала от стыда. От жгучего, всепоглощающего стыда. Я стояла здесь, в эпицентре этой настоящей, выстраданной жизни, и играла в дочки-матери. Я притворялась той, кого, как мне теперь казалось, она могла бы полюбить. А настоящая я — Арина Крылова, с ее счетами, связями, холодными расчетами и умением продавать что угодно, включая свой образ, — этой женщине была бы чужда и непонятна. И, возможно, противна.
В тот момент я впервые не просто играла роль. Я захотела ею стать. Захотела сжечь тот мост, что вел назад, в мой блестящий мир. Потому что здесь, в этой тесной квартире, пахло правдой. А я так устала от своей красивой, дорогой, выверенной до последней запятой лжи.
Я вытерла слезы и обернулась.
— Мария Ивановна, я…
— Ничего, ничего, — перебила она мягко, как будто понимая все без слов. — Все уже позади. Сейчас-то у меня все хорошо. Леша вырос. С тобой познакомился. Жизнь налаживается. Иди-ка чай допивай, остынет.
Я села, обхватив чашку ладонями, чтобы согреть озябшие пальцы. Игра еще не закончилась. Но почва под моими ногами перестала быть сценой. Она стала зыбкой, ненадежной, и я начала в нее проваливаться.
Спустя две недели все мое новое, зыбкое равновесие рухнуло в один миг. Позвонил Леша, и его голос в трубке был таким тонким и перекошенным от страха, что я не сразу поняла слова.
— Мама… С мамой плохо. Я на работе, она сама «скорую» вызвала… Говорит, голова раскалывается, в глазах темнеет… Я еду, но ты ближе… Поезжай, пожалуйста! Ключ под ковриком.
Мое сердце упало куда-то в пятки. Все мои нежные чувства, стыд, желание стать другой — все это смялось в один комок леденящего ужаса. Я не думала. Я действовала. Соскочила с кресла в своем кабинете, даже не попрощавшись с коллегой, и почти бегом направилась к лифту. По дороге я набирала номер не «скорой», а главного врача частной клиники «Медика», где у нашей фирмы был корпоративный договор.
— Сергей Владимирович? Арина Крылова. Мне срочно нужна лучшая бригада неврологов и кардиологов по адресу. Да, сейчас. Инфаркт, инсульт, гипертонический криз — не знаю. Пожилая женщина, 55 лет. Адрес диктую. Нет, не везите в вашу клинику, пусть едут по адресу, стабилизируют на месте и тогда решат. Я через двадцать минут буду там. Да, все расходы на мой счет, оформляйте как комплексный вызов. Деньги не имеют значения, понятно?
Голос мой звучал жестко, отрывисто, привычно-командным тоном, который заставлял подчиненных вжимать головы в плечи. В этой панике он был моим якорем. Пока я говорила, я уже сидела в своей машине, рванув с места так, что резина взвизгнула.
Дорога стала сплошным кошмаром. Я обгоняла все, что могла, мое сердце бешено колотилось. В голове проносились обрывки: ее светлые глаза, ее руки, складывавшие тесто, ее тихий голос: «Все, что не жизнь и не здоровье твоего ребенка — ерунда». И теперь это была ее жизнь. И я была готова отдать за нее все деньги мира, все свои связи, все, что у меня было. Потому что вдруг, с пронзительной ясностью, я поняла: я не хочу, чтобы она ушла. Я еще не все сказала. Я еще не стала для нее настоящей.
Я примчалась одновременно с двумя машинами: обычной «скорой» и белоснежным микроавтобусом частной клиники с логотипом. Из подъезда выходили парамедики с пустыми носилками, а навстречу им, с тяжелым чемоданчиком-аптечкой, шли двое в белых халатах с нашивками «Медика». Я выскочила из машины.
— Ко мне! — бросила я частникам, даже не глядя на государственных медиков, и влетела в подъезд. — Пятый этаж, квартира сорок два!
Я бежала вверх по лестнице, не чувствуя ног. Дверь была приоткрыта. В квартире стояли двое фельдшеров в синем, уже склонившиеся над Марией Ивановной, которая полулежала на диване, бледная как полотно, с закрытыми глазами. Ее дыхание было хриплым, прерывистым.
— Что случилось? — мой голос перехватило.
— Давление за двести, тахикардия, предынсультное состояние, — отчеканил старший фельдшер, не отрываясь от тонометра. — Срочно в стационар.
— Нет, — резко сказала я, шагая вперед. В дверь вошли мои врачи. — Теперь этим займутся они. Сергей Владимирович прислал?
— Да, — кивнул один из них, пожилой мужчина с внимательными глазами. — Коллеги, прошу прощения, мы берем пациента под наблюдение.
Началась короткая, тихая борьба. Государственные медики возмутились, но, мельком взглянув на аппаратуру, которую частники начали доставать из чемодана, и услышав тихий, но твердый тон главного врача «Медики», отступили. Они остались помогать, но уже как ассистенты. Комната наполнилась профессионалами. Меня мягко, но настойчиво оттеснили в сторону.
Я стояла у этажерки, сжимая в руках сумку, и смотрела, как они колдуют над ней. Ставили капельницу, делали уколы, что-то меряли, говорили между собой на своем языке. Леша ворвался через десять минут, запыхавшийся, с глазами, полными слез.
— Мама! Арин, что?..
— Все под контролем, — перебила я его, и сама удивилась, как спокоен и холоден стал мой голос. Это был голос человека, который привык тушить кризисы. — Это лучшие специалисты. Сейчас стабилизируют и решат, куда везти.
Он смотрел то на меня, то на мать, и казалось, его вот-вот разорвет от беспомощности. Я подошла, взяла его за руку, сжала. Мои пальцы были ледяными.
Прошло около часа. За это время я успела позвонить еще двум людям, чтобы обеспечить местечко в лучшем отделении городской больницы, если понадобится. Мария Ивановна пришла в себя. Она не открывала глаза, но дыхание выровнялось, цвет лица из землистого стал просто очень бледным. Главный врач подошел ко мне.
— Гипертонический криз, осложненный сильным спазмом сосудов. Инфаркта и инсульта, слава богу, удалось избежать. Но госпитализация необходима. У нас свободна палата в кардиоцентре, полный мониторинг. Согласны?
— Да, конечно, — я кивнула, даже не спрашивая цену. — Организуйте перевозку.
Леша, услышав слово «кардиоцентр», вздрогнул.
— Это же… это очень дорого, Арин… Мы не потянем…
— Леша, замолчи, — отрезала я, и в моем тоне прозвучала такая не допускающая возражений твердость, что он смолк, уставившись на меня с новым, странным выражением. — Речь о жизни. Деньги сейчас — последнее, о чем стоит думать.
Именно в этот момент я почувствовала на себе взгляд. Тяжелый, сосредоточенный. Я обернулась. Мария Ивановна смотрела на меня. Ее глаза были полуприкрыты, веки тяжелые, но серые зрачки были ясны и невероятно внимательны. Она слышала. Она видела. Она видела, как я командую врачами, как решаю вопросы одним звонком, как отмахиваюсь от ее сына, говоря о деньгах так, будто это бумажки для розжига. Она видела меня не в старых джинсах, а в моем естественном обличье — эффективного менеджера по кризисным ситуациям.
Наши взгляды встретились на долю секунды. В ее глазах не было ни страха, ни благодарности. Там было тяжелое, медленное понимание. Как будто пазл, над которым она давно ломала голову, вдруг сложился в четкую, пугающую картину.
Потом она снова закрыла глаза, отвернувшись к стене.
Перевозку организовали быстро. Леша поехал с матерью в машине «Медики». Я сказала, что последую за ними на своей, мне нужно еще кое-что решить. На самом деле, мне нужно было просто выдохнуть. Остаться одной в этой опустевшей, но все еще хранящей запах болезни и лекарств квартире.
Я обвела взглядом комнату: немытая чашка на столе, скомканное одеяло на диване, фотография строгого мужчины в форме. И тут меня накрыло. Не страхом за нее — кризис миновал. Меня накрыло осознанием того, что только что произошло. Я сорвалась. Я сбросила маску в самый критический момент, потому что другая, настоящая я, была сильнее и быстрее. И она это увидела.
Я подошла к дивану, провела рукой по прохладной ткани. Мои пальцы наткнулись на что-то твердое. Это была коробочка с тем самым французским кремом. Не распакованная. Она просто лежала тут, на самом виду, немой укор моей неискренности.
На следующий день Мария Ивановна была уже гораздо лучше. Ее перевели в обычную палату. Я приехала с огромной корзиной фруктов, дорогим соком и новым, теплым халатом. Леша вышел в коридор покурить, оставив нас одних.
Она лежала, глядя в белый потолок. Лицо было спокойным, но закрытым.
— Как вы себя чувствуете? — спросила я тихо, садясь на стул.
— Жива, — ответила она просто. Помолчала. Потом медленно повернула голову ко мне. — Спасибо. За врачей. Они… хорошие.
— Это самое малое, — я потупила взгляд, разглядывая узор на больничном одеяле.
— Арина, — ее голос был слабым, но в нем появилась та самая пронзительная нота. — А ты мне правду скажи. Твои родители… учителя?
Вопрос повис в стерильном воздухе палаты, острый как скальпель. Я почувствовала, как вся кровь отливает от лица. Я не ожидала этого прямо сейчас, здесь. Мой мозг, привыкший к обходным маневрам, дал сбой.
— Ну… мама… да, она много лет преподавала, — я начала запинаться, чувствуя, как горят щеки. — А папа… он тоже в сфере образования, но больше… административная часть…
Я не смогла договорить. Она смотрела на меня. Молча. И в этом молчании было больше вопросов и больше разочарования, чем в самой страшной сцене. Она не стала допрашивать дальше. Она просто медленно кивнула, как будто получила окончательный, печальный ответ, и снова отвернулась к окну.
— Устала я. Хоть бы скорее домой, к своим стенам.
Я вышла из палаты, прислонилась к холодной кафельной стене в коридоре. Дрожь, которую я сдерживала все это время, наконец вырвалась наружу. Игра была кончена. Правда, как ржавый гвоздь, уже вошла в плоть, и теперь ее оставалось только вытащить. И это будет мучительно больно. Для всех.
После больницы между нами встала стена. Прозрачная, но незыблемая. Мария Ивановна поправлялась дома, я привозила продукты, готовые обеды из хорошего ресторана, но мы больше не сидели на кухне за картами. Она благодарила коротко и сухо, а я чувствовала себя нелепо, как вор, разложивший украденное перед хозяином.
Леша метался между двух огней, но огни эти уже не были теплыми. Один — ледяное молчание матери. Другой — моё нервное, взвинченное ожидание развязки. Он просил меня «не давить», «дать ей время». Но время только уплотняло тишину, превращая её в невыносимый гул.
И вот она позвонила. Сама. Её голос в трубке был ровным, бытовым.
— Арина, приходи в воскресенье на обед. Надо поговорить. И Лешу позови.
Не «давай посидим», а «надо поговорин». Это звучало как официальная повестка.
Воскресенье выдалось серым и давящим. Я шла к её дому, и каждый шаг отдавался тяжестью в висках. Что я скажу? Признаюсь? Брошусь в ноги? Или буду до конца отстаивать свою игру, свою ложь, которая уже прогнила насквозь? Я нарядилась снова в свои «деревенские» джинсы, но теперь они казались мне не маскировочным халатом, а клоунским нарядом. Серьги, конечно, сняла.
Леша открыл дверь. Его лицо было серым от бессонницы.
— Мама в порядке, но… будь осторожна, — пробормотал он, и в этой просьбе сквозил страх не за меня, а за хрупкое равновесие, которое вот-вот рухнет.
В квартире пахло тем же, чем всегда — пирогами и чистотой. Но атмосфера была иной, натянутой, как струна. Мария Ивановна ставила на стол тарелку с солеными огурцами. Она посмотрела на меня, и в её взгляде не было ни злобы, ни тепла. Была усталая решимость.
Мы сели. Разговор не клеился. Звучали фразы о погоде, о здоровье, о том, как цветет герань на окне. Каждое слово падало с глухим стуком. И в эту звенящую паузу, как всегда, ворвалась Ольга. Не постучав. Просто открыла дверь своим ключом — видимо, так было заведено.
— А, семейный совет! — громко произнесла она, снимая пестрый платок. — Я, Маш, только на минутку, за солью… Ой, да у вас свои дела. Здравствуйте, Ариночка. Как поживаете? Поправили вашу маму деньгами?
Это было сказано с такой сладкой ядовитостью, что Леша поперхнулся чаем. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки.
— Здравствуйте, Ольга Семеновна, — холодно ответила я.
— Здравствуй, Оль, — тихо сказала Мария Ивановна. — Садись, соль потом.
Ольга с удовольствием устроилась на краешке стула, ее глаза бегали от меня к Леше, от Леши к Марии Ивановне, жадно ловя напряжение.
— Я тут, между прочим, в нашей районной газетке любопытную штуку видела, — начала она, поправляя шевелюру. — Про благотворительный вечер какой-то. И фотография там есть… очень похожая на нашу Арину. Только подпись смешная: «Арина Крылова, партнер консалтинговой группы «Стратег». И фамилия не твоя, девочка, и должность… «менеджер по документам», говорила? И смотритель-то вечера — какой-то олигарх наш, местный. Интересно, да?
В комнате стало тихо. Тише, чем когда-либо. Я слышала, как бьется мое сердце, громко, как молоток. Леша побледнел, уставившись в тарелку. Мария Ивановна не шевелилась, только пальцы её, лежащие на столе, чуть сжались.
Ольга, довольная эффектом, продолжила, уже обращаясь прямо ко мне:
— Или, может, у вас двойник? Или сестра-близнец, которая в больших шишках ходит? А руки-то у неё на фото… ну, прямо как у тебя. Не рабочие.
Это было последней каплей. Та самая струна лопнула. Весь страх, весь стыд, всё накопленное за эти месяцы напряжение вырвалось наружу не слезами, а ледяной, горделивой яростью. Я подняла голову. Я больше не пыталась скрыться.
— Хватит, — сказала я тихо, но так, что Ольга сразу замолчала. — Хватит этого цирка.
Я посмотрела на Марию Ивановну.
— Да. Это была я на фотографии. Моя фамилия — Крылова. Мои родители не учителя. Они владеют сетью клиник и строительных компаний. Я — не менеджер по документам. Я руковожу отделом стратегического развития. Моя зарплата в месяц больше, чем вы все здесь, включая Лешу, получаете за год.
Леша простонал:
— Арин, не надо…
— Надо! — резко оборвала я его, не отводя взгляда от свекрови. — Вы хотели правды? Получайте! Да, я притворялась! Я надевала эти дурацкие джинсы и стирала лак и училась печь ваши пироги! Я втиралась в доверие! И знаете почему? Потому что ваш сын умолял меня не пугать вас! Потому что он сказал, что вы — простая женщина и не поймете!
Я выдохнула, мои слова лились теперь лавиной, оправдывая, обвиняя, срывая покровы.
— Я думала, это будет игра! Я подумала: какая прелесть, какая трогательная простота! Я приду, покурю фимиам вашей «настоящей» жизни, а потом, когда вы полюбите милую деревенскую дурочку, я откроюсь — и вы будете счастливы вдвойне! Вы же должны были быть благодарны! Я ведь всё для вас делала! Лучших врачей наняла! Я платила за всё! За ваше лечение, за продукты, которые привозила! Я могла купить вам новую квартиру, чтобы вы не ютились в этой конуре! Но я пыталась быть скромной! Я пыталась влезть в ваш тесный, убогий мирок, где главное — какой хлеб испечь!
Я кричала уже, не слыша себя. Годы снисходительности, спрятанной под маской, вырвались наружу в самом своем гнусном виде.
— Я хотела быть ближе к вам! Но вы… вы сами живете в мире, где любовь нужно зарабатывать лишениями и страданиями! Где нельзя просто взять и быть счастливым, если у тебя есть деньги! Где нужно обязательно выстрадать каждую кроху! Так наслаждайтесь! Наслаждайтесь своей правдой, которую вы так хотели услышать! Да, я обманывала! Но я хотела как лучше!
Я замолчала, тяжело дыша. В комнате повисла оглушительная тишина. Ольга смотрела на меня с откровенным, почти восторженным ужасом. Леша закрыл лицо руками. А Мария Ивановна…
Мария Ивановна медленно поднялась. Она не кричала. Не плакала. Она стояла, прямая и невероятно высокая в своей простоте, и смотрела на меня таким взглядом, от которого кровь стыла в жилах. Это был взгляд не оскорбленной женщины. Это был взгляд судьи.
— Закончила? — спросила она ледяным, мерным голосом. — Теперь моя очередь.
Она сделала паузу, и каждый ее звук падал, как камень.
— Ты думаешь, я не видела? Я видела, как ты в первый день смотрела на мой ковер. Как будто на грязь. Я видела, как ты поправляла вилку, будто она тебя заразить могла. Я видела этот крем твой, дорогущий и ненужный, как пощечину. Я слышала, как ты в больнице разговаривала с врачами — не как с людьми, а как с обслуживающим персоналом. «Деньги не имеют значения». Для тебя — нет. Потому что они у тебя есть.
Она шагнула ближе. Её серые глаза горели холодным пламенем.
— Ты сказала, что притворялась деревенской девчонкой. Ошибаешься, дорогая. Деревенская девчонка — это честно, это про труд и про простоту. Ты же притворялась ЧЕЛОВЕКОМ. Ты играла в доброту. Ты играла в скромность. Ты играла в то, что тебе интересны наши убогие пироги и наши убогие истории. А сама внутри свысока подсмеивалась. Ты купила врачей. Ты купила подарки. Ты, я вижу, купила и молчание моего сына. — Она бросила взгляд на Лешу, и в нём была такая горькая понимающая боль, что он содрогнулся. — Но ты знаешь, что нельзя купить ни за какие твои деньги? Уважение. Доверие. Семью. Этому не учат в твоих консалтингах.
Голос её начал дрожать, но не от слабости, а от сдержанной, копившейся годами силы.
— Ты говоришь — наш мир тесен. А знаешь, почему он тесен? Потому что в нем есть стены. Стены, которые строят не из денег. Их строят из боли, из потерь, из честно прожитых дней. В этих стенах есть место только для своих. Для тех, кто не лжет. Ты думала, ты заходила в зоопарк — погладить ручных зверушек? Нет. Ты вломилась в чужую крепость с фальшивым белым флагом. И теперь удивляешься, что тебя ранили.
Она снова замолчала, перевела дух. И произнесла последнее, самое страшное.
— А про страдания ты правильно сказала. Да, мы здесь понимаем их цену. Потому что мой муж, отец Леши, погиб не героем, а из-за того, что такие вот умные стратеги, как твои родители, на его заводе решили сэкономить на безопасности. Чтобы получить больше твоих ненавистных денег. Он сгорел заживо. А ты пришла в мой дом, в дом вдовы того самого рабочего, и решила поиграть в Золушку наоборот. Выходи. Вон из моей крепости.
Она указала на дверь. Просто, без истерики.
У меня перехватило дыхание. Всё, что она сказала, било не в бровь, а в глаз. Каждое слово было правдой. Ужасной, неприкрытой правдой. Я смотрела на Лешу. Он поднял голову, его лицо было мокрым от слез, и в его глазах я увидела не поддержку, а растерянность, стыд и невозможность выбора. Он был разорван надвое, и в этот момент он не мог быть ни со мной, ни с ней. Он просто был сломан.
Я встала. Ноги ватные. Я не нашла, что сказать. Все мои слова, вся моя уверенность рассыпались в прах перед этой простой, страшной правдой. Я повернулась и пошла к выходу. В прихожей я сняла с крючка свое пальто, но не надела. Просто взяла в руки. И вдруг увидела те самые вязаные тапочки, в которых ходила здесь. Я поставила их аккуратно на место. Потом достала из кармана ключ от этой квартиры, который Леша дал мне когда-то, и положила его на табуретку.
Щелчок замка за моей спиной прозвучал как приговор. Окончательный и бесповоротный.
Прошел месяц. Или два. Я перестала считать дни, потому что они стали похожи друг на друга, как стерильные одноразовые стаканчики. Моя квартира, просторная, с панорамными окнами и видом на ночные огни, теперь казалась мне гигантским, бесшумным аквариумом. Я плавала в ней бесцельно, от дивана к окну, от окна к кухонному острову, холодному мраморному.
Случилось то, что должно было случиться. Алексей подал на развод. Через своего адвоката. Мы не виделись с ним с того самого дня. Он приезжал один раз, пока меня не было, и забрал свои вещи — несколько книг, старый свитер, зарядку от ноутбука. Больше ему здесь ничего не принадлежало. Да и мне, кажется, тоже.
Через неделю после скандала пришел курьер. Принес среднюю картонную коробку, перевязанную бечевкой. Я развязала ее, уже зная, что внутри. Там лежали, аккуратно упакованные в газетную бумагу, все подарки, которые я когда-либо дарила Марии Ивановне. Тот самый нераспечатанный крем. Шерстяная шаль из Италии. Качественный термос. Небольшая икона в серебряном окладе, которую я купила, впечатлившись ее рассказом о вере. Каждая вещь была чистенькой, вымытой, бережно завернутой. Ни одной записки. Ни одного слова. Просто вещи. Возвращенные. Как ненужный товар в магазин.
Я села на пол посреди гостиной и вывалила коробку перед собой. Эти предметы, разложенные на паркете, выглядели как улики с места преступления. Вещественные доказательства моей фальши. Я брала их в руки, и они были холодными, абсолютно безразличными. В них не осталось ни капли того тепла, той жизни, что наполняла ту квартиру. Они умерли.
Работа стала моим единственным прибежищем. Я ныряла в нее с головой, как в ледяную воду, чтобы заглушить внутренний вой. Проекты шли успешно. Контракты подписывались. Клиенты были довольны. На очередном совещании, когда я презентовала безупречную стратегию поглощения небольшой фирмы, мой директор, довольный, похлопал меня по плечу:
— Крылова, вы — бриллиант. Холодный, точный и безупречно ограненный.
Я улыбнулась. И поняла, что он сказал не комплимент, а приговор.
Однажды поздно вечером, сидя за ноутбуком, я случайно наткнулась на старые фотографии. Снимки с того самого благотворительного вечера, о котором говорила Ольга. Там я была в черном платье, с идеальной укладкой, с той самой улыбкой, которая ничего не стоила. Я смотрела на свое лицо на экране и не узнавала себя. Та женщина казалась мне чужой, пустой куклой. А кто я сейчас? Куклой я была и там, в «деревенском» обличье. Получалось, что настоящего у меня не было вовсе.
Я закрыла ноутбук и подошла к окну. Город сверкал внизу, миллионами огней, каждый из которых отмечал чью-то жизнь. Чью-то настоящую жизнь. Где-то там, на окраине, в пятиэтажке с треснувшим козырьком, горел одинокий огонек. В квартире с геранью на подоконнике и ковром с оленями. Где теперь, наверное, тихо и пусто, потому что сын, преданный сын, съехал, разрываясь между чувствами, и свекровь осталась одна со своей правдой и своими стенами.
Я причинила боль всем. Марии Ивановне — самым страшным, что можно придумать: вероломным вторжением в ее крепость. Леше — заставив его выбирать и сломав его хрупкий мир, который он так старательно строил между двумя берегами. Себе — потому что, сорвав все маски, я обнаружила под ними не живую плоть, а лишь пустоту и тонны профессиональных навыков, которые не умеют любить.
И тогда, глядя на свое отражение в темном стекле, наложенное на сверкающую сетку чужих окон, я наконец поняла ту метафору, которую она бросила мне тогда. Она была права. Я зашла в чужой мир, как в зоопарк. Умилялась, наблюдала, пыталась погладить через решетку. Но в итоге оказалась сама в клетке. В роскошной, просторной, но абсолютно пустой клетке своего высокомерия, своего карьеризма, своего неумения быть просто человеком. И дверь в этой клетке теперь была открыта. Широко открыта. Но выйти я не могла.
Потому что там, снаружи, меня уже никто не ждал.