Я вынесла в гостиную последнее блюдо — огромный чугунок с жареной картошкой и грибами. Руки горели от горячего металла.
Стол в нашей трёшке ломился. Холодец, два салата, домашние котлеты, пирог. На кухне в духовке стояла шарлотка.
Родня мужа уже расселась. Его мама, тётя Люда, брат с женой и их двое детей. Все ждали, когда я всё расставлю и сяду сама.
— Ой, Настюш, а масло где? — свекровь покрутила вилкой возле селёдки под шубой. — Совсем сухо.
Я молча вернулась на кухню и принесла масло.
Когда принесла, брат мужа Костя уже налил себе водки. Он громко чокнулся с моим мужем Сергеем.
— Ну, за семейное! — крикнул Костя. — И за то, что у Серёги жена — золото. Не то что моя лентяйка.
Он грубо толкнул локтем свою жену Лену. Та покраснела, глаза опустила в тарелку.
Мне стало неловко за неё. Но я промолчала. Я всегда молчала.
Сели есть. Разговор тек как всегда — про их работу, про общих знакомых, про то, какой дорогой стал бензин. Я вставляла реплики, когда спрашивали прямо. В основном бегала на кухню — то салат донести, то сметаны принести, то детям компоту подлить.
Когда все наелись первого, я собрала тарелки и понесла в раковину.
Из-за двери голос свекрови был слышен отчётливо. Она говорила тёте Люде:
— Ну да, стол хороший. Но это ведь не на её деньги. На Серёгины. Она-то что? Три дня дома сидит, вяжет свои носки. Дармоедка, по-хорошему.
Пластиковая тарелка выскользнула у меня из рук и со звонком упала в раковину.
В гостиной на секунду замолчали.
Потом разговор зашуршал снова. Как будто ничего не было.
Я стояла у раковины и смотрела на свои руки, пахнувшие луком и рыбой. Под ногтем на указательном пальце была царапина — я чистила картошку. В запястье ныла знакомая тянущая боль — от тяжёлой сковороды.
Дармоедка.
Я проработала бухгалтером одиннадцать лет. До самого декрета. А теперь у нас с Серёжей дочери-близняшкам по полтора года. Я в декретном отпуске. Декрет длится полтора года, а не вечность.
Я медленно вытерла руки полотенцем. Оно было влажным и пахло той же рыбой.
Вернулась в гостиную. Все ели мой пирог. Моя старшая, пятилетняя Маша, сидела у телевизора. Близняшки уже спали в комнате.
— Мам, можно мультик? — спросила Маша.
— Да, — ответила я. — Включи.
Свекровь тут же нахмурилась.
— Телевизор за едой — это некультурно. Детей надо воспитывать, Настя.
Я посмотрела на неё. На её тарелку с моим пирогом. На бокал с моим компотом.
— Вы правы, — тихо сказала я. — Надо.
Я подошла к телевизору и выключила его. Потом развернулась и пошла на кухню.
— А шарлотка? — крикнула мне вслед тётя Люда. — Ты же говорила, шарлотка в духовке.
— Она, — ответила я, не оборачиваясь.
Я закрыла за собой кухонную дверь. Открыла духовку. Оттуда пахло корицей и яблоками. Идеальная, румяная.
Я взяла прихватки, достала противень и поставила остывать на решётку. Потом достала из холодильника пачку творога, яйца, сахар. Поставила на стол.
Дверь кухни открыл Сергей. Вошёл с пустой бутылкой из-под лимонада.
— Шарлотку неси, все ждут. И чего ты тут?
— Готовлю завтрак детям на утро, — сказала я, разбивая яйцо в миску. — Творожную запеканку.
— Её потом можно сделать! Сейчас гости.
Я взбила яйца с сахаром венчиком. Звук был громкий, металлический.
— Настя, ты что, не слышишь?
— Слышу, — сказала я. — Я всё слышала.
Он на мгновение замер.
— Что ты слышала?
— Что я дармоедка. На твои деньги живу. Носки вяжу.
Сергей махнул рукой.
— Мама просто так, буркнула что-то. Не обращай внимания. Они же старшие.
— Да, — согласилась я. — Старшие. Поэтому я и готовлю на них. Убираю за ними. И выслушиваю, какая я дармоедка.
— Не раздувай из мухи слона! — голос его стал резким. — Не позорь меня. Отнеси шарлотку и сядь с нами.
Я положила венчик, вытерла руки. Подошла к противню. Шарлотка уже почти остыла.
Я взяла противень обеими руками. Развернулась. И пронесла его мимо Сергея, через гостиную, к входной двери.
Все за столом смотрели на меня.
— Настя, куда? — спросила свекровь сладким голосом.
Я не ответила. Открыла дверь на лестничную клетку. Напротив нашей квартиры стоит старая тумбочка, которую соседи вынесли, но ещё не убрали.
Я поставила противень с шарлоткой на эту тумбочку.
Вернулась в квартиру. Закрыла дверь.
В гостиной была тишина.
— Ты это… что это? — выдавил из себя брат мужа.
— Шарлотка на тумбочке, — спокойно сказала я. — Кто хочет — может взять кусок на выходе. Или всю забрать. У меня дети спят, я не буду шуметь, разрезая.
Свекровь побледнела. Потом покраснела.
— ТЫ С УМА СОШЛА? ЭТО ЖЕ ДЛЯ ГОСТЕЙ! МЫ ЖДЁМ!
— Мама, успокойся, — автоматически сказал Сергей. Но смотрел он на меня. Смотрел так, будто видел впервые.
— Я не сошла с ума, — сказала я. Голос мой был ровный и чужой. — Я перестала готовить для людей, которые считают меня дармоедкой. Всё же правильно?
— Да мы пошутили! — завопила тётя Люда. — Боже, какая обидчивая!
— Я не обиделась, — сказала я. — Я просто всё поняла. Завтрак детям мне надо доделать.
Я повернулась и пошла на кухню. На этот раз дверь не закрыла.
Слышала, как в гостиной начался гул. Свекровины вопли, что это неуважение. Костины грубые слова. Тихий плач его жены Лены.
Потом я услышала голос Сергея. Глухой, злой.
— Всё, хватит. Расходитесь.
— Как это расходитесь? — взвизгнула его мать. — Она нас выставляет?
— ВЫСТАВЛЯЮ, — сказала я громко с кухни, не выходя. — Правильно поняли.
Наступила мёртвая тишина.
Потом заскрипели стулья. Зашуршали куртки. Послышались всхлипывания детей, которых разбудили.
Я стояла у стола и мешала творог с яйцами. Руки делали всё сами.
Через пять минут Сергей зашёл на кухню. Он был один.
— Они ушли, — сказал он. — Шарлотку на тумбочке никто не взял.
Я кивнула.
— Забегут тараканы. Выбросишь утром, — сказала я.
Он смотрел на меня. Ждал, что я заплачу, стану кричать, оправдываться.
Я просто ставила в духовку форму с творожной массой для завтрака. Выставила таймер.
— Настя… Мама, конечно, не права. Но ты могла бы и попроще…
— Нет, — перебила я его. — Не могла.
— Что теперь будет? — спросил он. В его голосе было недоумение. Как будто у него под ногами провалился пол.
— Будет то, что есть, — сказала я. — Твоя родня в этот дом больше не придёт. Ни на обед, ни на ужин. Ни на день рождения. Если захочешь их видеть — встречайся где-нибудь в кафе. Или у них.
— Это мой дом тоже! — вспылил он.
— Да, — согласилась я. — И мой. И наших детей. И здесь больше не будут оскорблять их мать. Вот и всё.
Он что-то ещё хотел сказать, но только развёл руками и вышел, хлопнув дверью.
Я вымыла миску, венчик, ложку. Вытерла стол. Поставила чайник.
Через окно кухни я увидела, как внизу, на парковке, собирается его родня. Они что-то горячо обсуждали, размахивая руками. Свекровь показывала пальцем на наше окно.
Я спокойно опустила жалюзи.
Таймер на духовке пропищал. Запеканка подрумянилась. Я выключила огонь.
Завтра утром мои дети проснутся и съедят на завтрак тёплую творожную запеканку. А не чужую злобу, поданную на моей же тарелке.
