Новогодняя Москва встретила Надежду рыхлым снегом и нервной предпраздничной суетой. Самолет приземлился в Шереметьево на два часа раньше запланированного, и она, не став никому звонить, поймала такси. В голове стучала мысль, что нужно успеть до закрытия магазинов — подарок для мужа Андрея, который она забыла купить в командировке, все еще не был выбран. В салоне пахло мокрым ковром и ароматизатором «Ёлка». Она смотрела на мелькающие витрины, уже украшенные гирляндами, и ловила странное, щемящее чувство — не радость возвращения домой, а какое-то смутное беспокойство.
Она вышла у своего дома на Тверской, сунула водителю купюру, не дожидаясь сдачи, и почти побежала к центральному входу. Подъезд был пуст и тих, только хрустальный звон ее каблуков отдавался в мраморе. Лифт медленно пополз на шестнадцатый этаж. Надежда сняла перчатку, чтобы набрать код от замка, и заметила, что пальцы слегка дрожат. «Просто устала с дороги», — убедила она себя.
Дверь открылась беззвучно. В прихожей горел свет, пахло свежевымытым полом и… борщом. Мама, как всегда, взяла на себя хлопоты по дому, пока Надежда была в Санкт-Петербурге. Она скинула сапоги, повесила пальто и хотела крикнуть: «Я дома!», но ее остановили голоса, доносившиеся с кухни. Голоса были приглушенные, серьезные. Андрей и мама.
Она собиралась войти, но фраза, брошенная матерью, заставила ее застыть на месте, как будто ноги вросли в паркет.
— …она не должна узнать. Никогда. Ты же понимаешь, к чему это приведет?
Надежда затаила дыхание. Сердце застучало где-то в горле. Она невольно сделала шаг назад, в полумрак коридора, прижавшись к стене.
— Я все понимаю, Тамара Ивановна, — ответил Андрей. Его голос был ровным, деловым, каким он говорил на совещаниях. — Документы спрятаны надежно. Папка с дачей. Она туда даже не заглядывает, ей это неинтересно.
— А если заглянет? — голос матери звучал напряженно, почти сердито. — Нужно, чтобы все было чисто. Как мы договаривались. Пока она не подпишет, мы не можем…
— Она подпишет. Она мне доверяет.
В тишине, последовавшей за этими словами, Надежда услышала только гул в собственных ушах. «Она не должна узнать… Документы… Папка с дачей… Подпишет…». Слова крутились в голове, не складываясь в понятную картину, но их скрытый, опасный смысл был ясен как день. Ее обманывают. Ее муж и ее мать.
Ноги сами понесли ее вперед. Она толкнула дверь на кухню.
Разговор оборвался на полуслове. За столом сидели двое самых близких людей. Мать, Тамара Ивановна, с чашкой чая в руках, сразу опустила глаза, делая вид, что поправляет салфетку. Андрей, стоявший у окна, резко обернулся. На его лице мелькнуло что-то — испуг? раздражение? — но через долю секунды оно сменилось широкой, слишком широкой улыбкой.
— Надюша! Ты как? Раньше рейса! — Он быстро подошел, обнял ее, поцеловал в щеку. Его объятия были крепкими, привычными, но сейчас они казались Надежде тесными, удушающими. От него пахло ее домашним гелем для душа и чужим разговором.
— Мама, привет, — произнесла она, глядя на Тамару Ивановну. Та подняла на нее влажные, как будто от слез, глаза.
— Доченька, родная! Мы не ждали. Я тут… помогаю Андрюше. Готовлю. Завтра же праздник. Хотела сделать сюрприз.
«Сюрприз», — мысленно повторила Надежда. Да, сюрприз.
— Я в аэропорту поняла, что не купила тебе подарок, Андрей, — сказала она, отстраняясь от мужа. Голос звучал странно ровно в ее собственных ушах. — Хотела сбегать в «Цветной», но, кажется, уже не успеваю.
— Пустяки! Твой приезд — лучший подарок, — отозвался он, проводя рукой по ее волосам. Жест был ласковым, но Надежда едва сдержала порыв отстраниться. — У меня для тебя тоже кое-что есть.
Он вышел и через минуту вернулся с большой плоской коробкой в фирменной бирюзовой упаковке. «Hermès». Шелковый шарф.
— Носи на здоровье, любимая.
Она взяла коробку. Тяжелую. Дорогую. Безупречную. Как и все в их жизни с Андреем. Безупречный ремонт в квартире, безупречные манеры, безупречная карьера. И безупречная ложь.
— Спасибо, — прошептала она. — Очень красиво.
Она увидела, как взгляд матери на долю секунды встретился со взглядом Андрея. Быстрый, почти невидимый обмен сигналами. «Все в порядке. Она ничего не поняла».
Но Надежда все поняла. В ее груди поселился холодный, тяжелый ком, который не могли растопить ни тепло кухни, ни запах борща, ни дорогой шелк в коробке. Она улыбалась, кивала, рассказывала что-то о поездке, но ее мысли были там, в кабинете мужа. В его сейфе, где лежала папка с документами на их общую дачу в Подмосковье. Папка, которую она никогда не открывала, потому что доверяла. Папка, в которой теперь было спрятано что-то такое, чего она «не должна была узнать».
Когда мама ушла на кухню доваривать борщ, а Андрей уселся перед телевизором смотреть новости, Надежда поднялась в спальню. Она поставила коробку с шарфом на туалетный столик и долго смотрела на свое отражение в зеркале. На женщину с аккуратной стрижкой, в дорогой блузке, с лицом, на котором читалась лишь легкая усталость от перелета. Внутри этой женщины бушевала метель из страха, гнева и леденящего любопытства.
Она медленно повернулась и посмотрела в сторону кабинета. Дверь была приоткрыта. За ней стоял сейф. А в сейфе лежала та самая папка с надписью «Дача».
Тишина в квартире была теперь иной. Она была густой, звонкой, наполненной невысказанными словами и спрятанными бумагами. Новогодний подарок, который она привезла себе сама, оказался страшнее любого кошмара. И открывать его предстояло ночью, когда муж будет крепко спать, уверенный, что его доверчивая жена ничего не знает.
Первая часть закончена. Главная интрига заложена: героиня осознала предательство, но пока скрывает это. Чувство тревоги и холодного расчета должно передаться читателю. Следующая глава — ночной визит в кабинет и обнаружение документов на чужую квартиру.
Ночь тянулась бесконечно. Андрей спал с тем безмятежным, глубоким дыханием, которое всегда слегка раздражало Надежду своей уверенностью. Она лежала на спине, уставившись в темноту потолка, и слушала этот ритм. Каждый его выдох казался ей теперь шипением змеи. Слова «папка с дачей» жгли сознание, не давая сомкнуть глаз.
Она осторожно, сантиметр за сантиметром, выбралась из-под одеяла. Паркет холодно коснулся босых ступней. В темноте она нащупала халат, накинула его и замерла, прислушиваясь. Дыхание мужа не изменилось. Он спал.
Коридор поглотил ее бесшумную тень. Дверь в кабинет была, как и вечером, приоткрыта. Надежда толкнула ее, и та с едва слышным шелестом открылась. Уличный свет из огромного окна ложился на пол косыми синими полосами, выхватывая из мрака очертания массивного стола, стеллажей с книгами и небольшого, но тяжелого сейфа фирмы «Gardall», стоявшего в углу.
Она знала код. Андрей сказал его ей года три назад, вскоре после свадьбы, со словами: «На всякий пожарный. Тут наши паспорта, договоры, страховки». Она ни разу не открывала. Не было необходимости. Теперь эта необходимость висела в воздухе холодным металлическим привкусом.
Надежда присела перед сейфом. Блестящая сталь отражала искаженное лицо. Пальцы, холодные и непослушные, потянулись к клавиатуре. Шесть цифр. Дата их первой встречи. Банально и сентиментально. Она ввела цифры. Раздался мягкий щелчок, и массивная дверь подалась внутрь.
Внутри царил идеальный порядок, который Андрей любил во всем. Стойки с аккуратно подписанными папками: «Налоги», «Здоровье», «Недвижимость», «Авто». И тут же, отдельно, синяя картонная папка-скоросшиватель с написанной от руки бирочкой: «Дача. Садовое товарищество «Родничок».
Сердце Надежды упало, а потом забилось с такой силой, что она услышала его стук в висках. Она вытащила папку. Она была тяжелее, чем должна была быть. Взяв ее, она тихо прикрыла дверцу сейфа, но не стала ее запирать. Потом села в кожаное кресло мужа за столом, повернулась так, чтобы свет от окна падал на столешницу, и открыла папку.
Сверху лежали знакомые документы: свидетельство о собственности на землю, проект дома, счета за стройматериалы. Она перелистнула их, почти не глядя. Рука нащупала другую стопку бумаг, лежавшую под ними, отделенную простым картонным разделителем.
Это был договор купли-продажи квартиры. Надежда провела ладонью по гладкой бумаге. Кадастровый номер, адрес: Москва, район Отрадное, улица Декабристов… Ее глаза скользнули ниже, к графе «Стороны».
Продавец: Общество с ограниченной ответственностью «Эталон-Недвижимость».
Покупатель:Соколов Андрей Викторович.
Мороз пробежал по спине. Андрей купил квартиру. Без ее ведома. На ее глазах расплывались черные буквы. Сумма сделки была внушительной. Сопоставимой со стоимостью их дачи.
Она почти машинально перевернула страницу. К договору были приложены копии паспортов и свидетельство о государственной регистрации права. Ее пальцы, уже дрожавшие, потянулись к этому листу. Она вытащила его.
В графе «Правообладатель» значилось: Соколова Тамара Ивановна.
Мама.
Воздух вырвался из ее легких со свистом, как из проколотого мяча. Она тупо смотрела на полное имя своей матери, на номер записи в ЕГРН, на дату. Регистрация прошла четыре месяца назад. В сентябре. Как раз когда она вернулась из длительной командировки в Казань и Андрей сказал, что «немного задержался на работе, надо было закрыть квартальный отчет».
Она сидела, не двигаясь, сжимая в руках этот хрустящий лист, который перечеркивал все. Их брак. Доверие. Даже память о материнской любви. Квартира, купленная ее мужем, была оформлена на ее мать. Они были… партнерами. Сообщниками. А она, Надежда, — дурочкой, которой вручали шелковые шарфы, пока за ее спиной делили собственность.
В голове пронеслись обрывки мыслей. На какие деньги? У Андрея был хороший доход, но такую сумму наличными… Он мог снять со счета. Их общего счета? Она мысленно рванулась к онлайн-банку, но компьютер был выключен. Нужно проверить. Обязательно.
И зачем? Зачем маме квартира в Отрадном, если у нее есть своя уютная однушка в Люблино, где она прожила всю жизнь? Она не собиралась переезжать, Надежда это знала точно.
Тогда что?
Она судорожно стала рыться в папке дальше. Никаких ключей, никаких дополнительных договоров аренды. Только сухие, убийственные документы, которые кричали о сговоре громче любого скандала.
Надежда заставила себя дышать глубже. Паника не помощник. Нужны доказательства. Не просто посмотреть, а зафиксировать.
Она встала, подошла к принтеру, стоявшему на тумбе. Многофункциональное устройство с копиром. Она осторожно, стараясь не шуметь, подняла крышку, положила на стекло сначала договор, потом свидетельство о регистрации. Зеленый свет медленно пополз под стеклом. Аппарат тихо зажужжал, выдавая белые листы с черными отпечатками ее краха. Она сделала копии всех ключевых страниц.
Потом, словно во сне, вернула оригиналы на место, вложила их в папку точно так, как они лежали. Закрыла синюю обложку. Отнесла папку обратно в сейф, поставила на ту же полку. Закрыла дверцу. Клавиатура издала короткий звук, подтверждая блокировку.
Копии, горячие, будто только что из-под пресса, она прижала к груди и крадучись вышла из кабинета. В коридоре она остановилась, прислушалась. Из спальни по-прежнему доносилось ровное дыхание мужа.
В гостевом санузле, закрывшись на защелку, она включила свет и уставилась на свое лицо в зеркало. Глаза были огромными, темными, в них читался не испуг, а какое-то новое, холодное понимание. Теперь она знала. У нее были доказательства. Но знала что? Только факт. Глубинная правда, страшная и необъяснимая, все еще была скрыта.
Она спрятала листы в самую дальнюю нишу шкафа с бельем, под стопку старых полотенец. Потом вернулась в спальню и легла рядом с Андреем. Он во сне повернулся к ней, обнял, что-то пробормотал невнятное. Его рука, тяжелая и теплая, легла ей на талию. Раньше это успокаивало. Теперь ее тело напряглось, стало каменным под этим прикосновением.
Она лежала и смотрела в темноту, а в голове уже выстраивался план. Простые вопросы не сработают. Нужен кто-то посторонний. Нужен человек, который сможет узнать, кто живет в той квартире на Декабристов. И зачем она понадобилась ее мужу и ее матери.
Первые смутные очертания замысла возникли к рассвету, когда окна стали светлеть до серого, новогоднего оттенка. Замысла мести, расследования и, возможно, войны. Войны с теми, кого она считала своей семьей.
А за окном медленно, неотвратимо, наступало утро тридцать первого декабря. Предпраздничный день, который должен был быть наполнен хлопотами, смехом и ожиданием чуда. Теперь он был наполнен тишиной, ложью и холодом белых листов в глубине шкафа.
Новый год пришел и ушел мимо Надежды. За праздничным столом, под треск курантов и искры салюта за окном, она улыбалась, чокалась бокалом с шампанским, целовала Андрея в щеку. Он был оживлен, шутил, восхищался ее платьем. Тамара Ивановна сидела напротив, кроткая и заботливая, и подкладывала ей салат «Оливье».
— Кушай, доченька, ты совсем заморышкой стала с этих командировок.
Надежда кушала. Вкус любимого салата с майонезом и докторской колбасой был для нее теперь как вкус бумаги и пепла. Она наблюдала. Видела, как взгляд матери на секунду задерживается на Андрее, когда тот наливает вино. Видела, как он легко, по-хозяйски, поправляет салфетку на ее коленях. Их молчаливое согласие висело в воздухе гуще запаха мандаринов и елки.
Она была актрисой в своей собственной жизни, и спектакль давался ей с ледяным, исчерпывающим напряжением всех сил. Единственным свидетелем ее настоящего лица было зеркало в ванной комнате, в которое она смотрела, будто проверяя, не рассыпалось ли оно вдребезги.
Второго января Андрей ушел в офис. Мать, сославшись на усталость и дела в своей квартире, тоже собралась.
— Отдохни, Надюша, — сказала она в дверях, поправляя шарф. Тот самый, Hermès. — Вы с Андрюшей так много работаете, вам бы вдвоем время уделить.
Когда дверь закрылась, тишина в квартире обрела иное качество. Она стала не пугающей, а рабочей. Настало время действовать.
Поиск занял несколько часов. Она искала не агентство, а конкретного человека. Частного детектива. В отзывах на одном из закрытых форумов, посвященных семейным спорам, она наткнулась на упоминание о мужчине по имени Виктор Сергеевич. Бывший сотрудник МВД, работает один, без пафоса, дорого, но четко и конфиденциально. К нему обращались в сложных, «грязных» ситуациях. К нему же, судя по косвенным признакам, обращались и для «профилактики» таких ситуаций — чтобы найти компромат первым. Его номер телефона был указан в зашифрованном виде, но расшифровать его не составило труда.
Голос, ответивший на звонок, был низким, спокойным и лишенным всяких эмоций.
— Алло.
— Виктор Сергеевич? Мне порекомендовали вас как специалиста. Мне нужна информация.
— Что именно?
— Есть адрес. Квартира. Нужно понять, кто там проживает на самом деле. Фактически. История покупки.
— Официальные данные из Росреестра я не предоставляю. Это вы и сами можете получить. Фактическое проживание, связи — это да. Стоимость от пятидесяти тысяч. Предоплата пятьдесят процентов. Встречаемся, обсуждаем детали, вы передаете копии имеющихся документов.
Они договорились о встрече на следующий день в нейтральном месте — в кофейне на Павелецкой, недалеко от ее работы.
Виктор Сергеевич оказался немолодым, крепко сбитым мужчиной в простом темно-синем пальто и шерстяной шапке. Лицо скуластое, невыразительное, глаза маленькие, внимательные, серые, как московский рассвет. Он больше походил на водителя трамвая на пенсии, чем на детектива из кино. Он не стал предлагать ей кофе, просто кивнул на стул.
— Рассказывайте. Кратко, по фактам.
Надежда, опустив голос, изложила суть. Не чувства, не подозрения, а факты: нашла договор, квартира куплена мужем, оформлена на мать, адрес. Она передала ему конверт с копиями. Он бегло просмотрел их, не выражая ни малейшего удивления.
— Срок исполнения?
— Как можно быстрее.
— Быстро — дороже. За срочность плюс двадцать процентов.
— Хорошо.
— Есть особые пожелания? Фото, видео отчет?
— Фото. Мне нужно понимать, кто эти люди.
— Хорошо. Предоплату на этот счет. — Он протянул ей листок с распечатанными реквизитами. — Результаты будут у вас в течение трех-четырех дней. Связь только по этому номеру. Не звоните мне без крайней необходимости.
Он встал, кивнул и растворился в толпе на вокзале, будто его и не было.
Ожидание было пыткой. Надежда пыталась работать, но цифры в отчетах расплывались перед глазами. Она вернулась к папке в сейфе, изучила каждый листок, каждый чек. Никаких намеков на то, зачем это все. Только финансовые следы: выписка со счета Андрея в Альфа-Банке о переводе крупной суммы за месяц до сделки. Не с их общего счета, а с его личного, о котором она знала, но куда никогда не заглядывала.
Через три дня, поздно вечером, когда Андрей смотрел фильм, на ее телефон пришло смс с неизвестного номера: «Завтра, 11-00, сквер у метро «Ботанический сад». Синяя лавочка у фонтана».
Она приехала за десять минут. Январское утро было морозным, солнце слепило глаза, отражаясь от инея на голых ветвях. У пустого, замерзшего фонтана на синей лавочке сидел Виктор Сергеевич. В том же пальто.
Он молча подвинулся, давая ей место, и протянул тонкую серую папку.
— Все, что удалось установить.
Она открыла папку. Сверху лежали несколько листов А4 с распечаткой. Выписки, справки, краткая аналитическая записка его рукой, мелким, убористым почерком.
— Квартира приобретена четыре месяца назад через подставное агентство, — монотонно начал он, словно зачитывал доклад. — Официальный собственник — Соколова Т.И., ваша мать. Прописана она там не была, проживает по старому адресу. Но по факту в квартире с момента получения ключей проживает молодая женщина, Анна Колесникова, 1995 года рождения, с несовершеннолетним ребенком, мальчиком, примерно трех лет. Заказчики оплатили ей два года аренды вперед, через те же схемы. Также они полностью покрывают коммунальные услуги.
— Анна Колесникова… — повторила Надежда, как будто имя могло что-то объяснить. Оно было ей совершенно незнакомо.
— Да. Она нигде официально не работает, живет на эти деньги. Выходит редко, в ближайший супермаркет, на детскую площадку во дворе. Ведет замкнутый образ жизни.
Надежда листала бумаги. Справка о доходах Анны — нулевая. Выписка по ее счетам — несколько мелких поступлений от физлица, похожих на карманные деньги. Имя плательщика было скрыто, но догадаться было нетрудно.
— Есть что-то еще? Связи? Откуда она?
— Это самое интересное, — сказал Виктор Сергеевич, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, кроме безразличия. — По нашим данным, до появления по этому адресу Анна Колесникова проживала в подмосковном городе Видное, была замужем. Муж погиб два года назад. Вдова. Но при этом она не получает пенсию по потере кормильца. Все ее содержание — от ваших родственников.
Он помолчал, давая ей впитать информацию.
— И последнее. Установить личность ребенка сложнее. Но у меня есть фото. С детской площадки. Сделаны три дня назад.
Он положил на папку два отпечатанных цветных фотографических снимка. Они были четкими, как будто сняты длиннофокусным объективом с соседнего балкона.
На первой фотографии была молодая, стройная женщина в длинной пуховой куртке, с коляской. Лицо миловидное, уставшее. Анна.
На второй фотографии та же женщина сидела на снежной лавочке, а рядом с ней, в ярком синем комбинезоне с белыми снежинками, возился в снегу маленький мальчик. Женщина что-то ему говорила, улыбаясь. А с другой стороны к мальчику наклонился мужчина. Он помогал ему лепить снежок. Мужчина был в темной дубленке и черной шапке-ушанке. Он был откинут к мальчику, и его профиль был виден очень четко.
Надежда вгляделась. И мир перевернулся.
Поток времени замедлился, звуки сквера — гул машин, смех детей на соседной горке — отступили куда-то в бесконечную даль. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Она узнала этот профиль. Высокий лоб, характерная линия носа с маленькой горбинкой, форма губ, даже жест — как он держал снежок большими, чувствительными пальцами.
Это был профиль ее старшего брата. Максима.
Максима, который, по официальным данным и по словам ее матери, погиб в страшной аварии под Рязанью пять лет назад. Чей опустевший, нетронутый с тех пор номер она иногда тайком набирала на телефоне, слушая долгие гудки. Чьи фотографии в альбоме мать заклеила черной тканью, рыдая в годовщину его смерти.
Ее брат был жив. Он сидел на лавочке в Отрадном, лепил снежок с незнакомым мальчиком, а ее муж и ее мать платили за его жизнь, скрывая его от нее.
Папка выскользнула из ее окоченевших пальцев и шлепнулась в серый снег у ног. Виктор Сергеевич молча поднял ее, отряхнул.
— Вы знаете этого мужчину? — спросил он ровным тоном.
Надежда не могла издать ни звука. Она кивнула, давясь комом, вставшим в горле. Потом выдохнула хрипло, с трудом:
— Это… мой брат. Он умер. Пять лет назад.
В глазах детектива мелькнуло понимание. Он видел всякое, но такое, видимо, тоже было редкостью.
— Ясно. Тогда ситуация приобретает иной характер. Похоже, ваши родственники организовали ему не просто жилье, а новую личность, новую жизнь. При наличии ресурсов и связей это возможно. Женщина, скорее всего, его новая сожительница. Ребенок, возможно, его сын.
Надежда схватилась за холодное железо спинки лавочки, чтобы не упасть. Все сходилось. Ужасающим, чудовищным образом сходилось. Смерть брата была ложью. Ложью, в которую она верила, которую оплакивала. Ложью, которую поддерживали двое самых близких людей.
— Что… что мне делать? — прошептала она, обращаясь больше к самой себе.
— Это уже не мой вопрос, — сказал Виктор Сергеевич, вставая. — Моя работа выполнена. Вся информация у вас. Рекомендую обратиться к юристу. Семейному. И, возможно, к хорошему психологу. Вам предстоят тяжелые разговоры.
Он еще раз кивнул, повернулся и пошел прочь, оставив ее одну на синей лавочке с папкой в руках, в которой лежала правда, разбивающая жизнь на «до» и «после».
Она не помнила, как добралась домой. Она сидела в темноте гостиной, сжимая в руках распечатанную фотографию. На ней смеялся ее мертвый брат. Живой. И глядя на это лицо, она чувствовала, как внутри нее умирает последнее теплое чувство к матери. Оставалась только холодная, каменная ярость и один вопрос: «Почему?»
Завтра ей предстояло найти на него ответ. Прямой разговор был неизбежен. Но теперь она шла на него не жертвой, а вооруженной правдой. Страшной и неоспоримой.
На следующее утро Надежда позвонила матери. Голос ее звучал ровно, почти обыденно, что далось ей невероятным усилием.
— Мам, заезжай, пожалуйста, сегодня днем. Мне нужно кое-что обсудить. По поводу ремонта в твоей квартире.
Это был безотказный предлог. Мать вечно жаловалась на текущие трубы и отклеивающиеся обои в своей хрущевке, и Надежда с Андреем действительно собирались вложить в ремонт деньги в новом году. Вернее, собирались.
— Конечно, доченька, я как раз пирог с капустой испекла, привезу кусочек, — откликнулась Тамара Ивановна, и в ее голосе не было ни тревоги, ни напряжения. Обычная мама.
Андрей ушел в офис, бросив на прощание: «Смотри, не вздумай мыть окна, дождись меня!» Он поцеловал ее в лоб, и она не отстранилась. Ее лицо было каменной маской, за которой бушевал вулкан.
Она приготовилась. Распечатанные фотографии, копии свидетельства о регистрации и договора купли-продажи лежали в папке на журнальном столике. Рядом — ее ноутбук, чтобы при необходимости показать выписки из банка, которые она успела сделать утром через онлайн-сервис. В глубине шкафа, под полотенцами, лежал оригинальный отчет детектива. Она была вооружена.
Мать приехала в час дня. В прихожей она, как всегда, суетливо снимала сапоги, доставала из сумки завернутый в фольгу пирог.
— На, еще тепленький. Ты у меня совсем не готовишь, наверное, одни рестораны. А домашней еде цены нет.
Надежда молча взяла пирог и отнесла на кухню. Пахло сдобным тестом и тушеной капустой — запас детства, уюта, безопасности. Теперь этот запах вызывал у нее тошноту.
— Садись, мама. Пирог потом. Нам нужно серьезно поговорить.
Она указала на диван. Сама села напротив, в кресло, положив руку на папку на столике. Тамара Ивановна с легким удивлением опустилась на край дивана, поправила юбку.
— Что случилось-то? С Андреем все в порядке?
— С Андреем все прекрасно. У него все под контролем. Как, впрочем, и у тебя.
— Что ты хочешь сказать, Надюша? Говори прямо, не томи.
— Хорошо. Говорю прямо. — Надежда открыла папку, вытащила копию свидетельства о регистрации и положила ее перед матерью. — Что это?
Тамара Ивановна наклонилась, надела очки, висевшие на цепочке. Вгляделась. На ее лице промелькнуло замешательство, которое быстро сменилось настороженностью.
— Это… документ какой-то. На квартиру. Где ты это взяла?
— В сейфе у моего мужа. В папке с документами на нашу дачу. Адрес мне, кстати, уже знаком. Декабристов, дом 15, кв. 84. Квартира куплена на имя Соколовой Тамары Ивановны. Моей матери. Заплатил за нее мой муж. Скажи, мама, это твой подарок себе на пенсию? Или у тебя есть другие планы на эту жилплощадь?
Голос Надежды был тихим, металлическим, без единой дрожи. Она видела, как у матери задрожали руки. Та откинулась на спинку дивана, сняла очки.
— Надежда, ты что, следила за нами? Рылась в документах мужа? Да как ты смеешь! Это его личные вещи!
— Мои личные вещи — это мой брак! — вспыхнула Надежда, и первый сгусток гнева прорвал ледяную плотину. — И в моем браке не должно быть тайных квартир, купленных для моей матери! На какие деньги, мама? На наши общие? Или на те, что он откладывал «на черный день»?
— Это его деньги! Он вправе ими распоряжаться! Он помог! Он человек с сердцем, в отличие от некоторых! — выкрикнула Тамара Ивановна, и в ее глазах блеснули злые, испуганные слезы.
— Помог? Кому? Тебе? Зачем тебе вторая квартира? Чтобы сдавать? Так почему там не ты живешь, а какая-то Анна Колесникова с ребенком?
Мать побледнела так, что губы стали синими. Она ничего не сказала, лишь судорожно сглотнула.
— Ты не отвечаешь. Ладно. Тогда, может, ты объяснишь вот это. — Надежда выложила на стол фотографию. Ту самую, с лавочки в Отрадном. Она положила ее прямо на свидетельство о регистрации. — Кто этот мужчина, мама? Кто этот человек, который играет с мальчиком в снегу, в квартире, купленной моим мужем для моей матери?
Тамара Ивановна взглянула на фото, и из ее груди вырвался странный, сдавленный звук, похожий на стон. Она потянулась к фотографии дрожащими пальцами, коснулась лица мужчины.
— Нет… Это… это невозможно. Откуда…
— Мне прислал это частный детектив. Которого я наняла, чтобы выяснить, кто живет в «твоей» квартире. Он очень хороший специалист. И он сказал, что этот мужчина часто бывает там. Проводит время с этой женщиной и ребенком. Почти как семья. — Надежда наклонилась вперед. — Мама. Это Максим?
Мать закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись. Но это были не слезы горя — это были слезы ярости, замешанной на страхе.
— Мерзавка… Следствие устраивать… За своей семьей… Да как ты могла!
— Я могла, потому что моя семья лгала мне в лицо! — закричала Надежда, вскакивая. — Пять лет! Пять лет я верила, что мой брат мертв! Пять лет я видела, как ты плачешь у его фотографий! Я сама плакала! А он… он живой! Он живет в Москве, под носом у меня, и вы с Андреем содержите его! Вы оплакивали его, как артисты в дурном спектакле! Зачем? ОТВЕЧАЙ!
Крик, наконец, сломал мать. Она опустила руки. Лицо ее было искажено гримасой отчаяния и странного, ожесточенного оправдания.
— Он не мог вернуться! Ты ничего не понимаешь! Он попал в беду!
— В какую беду? Какую такую беду, что нужно было инсценировать смерть?
— Его искали! — выпалила Тамара Ивановна. — Понимаешь? Искала полиция! Он… он вляпался в историю с этими своими дурацкими схемами, с финансовыми пирамидами! Ему светило реальное лишение свободы! Большой срок! Он был на грани, он говорил, что лучше умрет!
Надежда застыла, переваривая слова. Все сложилось в отвратительную картину. Брат, всегда легкомысленный, искавший легких денег… Он и раньше был на грани проблем, но чтобы такое…
— И что? Вы с Андреем решили ему помочь? Спрятать? Сделать новые документы?
— Андрей нашел выход! — с жаром сказала мать, словно оправдывая зятя. — Он сказал, что может все устроить. Были связи, человек в больнице… Оформили смерть. Свидетели аварии, все как надо. А потом… потом дали ему возможность начать все с чистого листа. Новое имя, новая жизнь. Он там, в Видном, женился, сын родился… Он остепенился!
— Остепенился на наши деньги? — холодно спросила Надежда. — На деньги моего мужа? И ты… ты была в курсе. Все эти годы. Ты смотрела мне в глаза и лгала. И помогала ему лгать.
— А что мне было делать? — взвизгнула Тамара Ивановна. — Бросить собственного сына? Он кровь от крови моей! А ты… ты всегда была самостоятельной, крепко стояла на ногах, у тебя карьера, муж обеспеченный! Тебе он не нужен был! Ты после института и так отдалилась, жила своей жизнью! А он, Максимка, он был слабее, ему всегда нужна была помощь!
Вот оно. Главное обвинение, вывернутое наизнанку. Ты сильная, значит, тебя можно предать. Ты самостоятельная, значит, твоими чувствами можно пренебречь. Твоя жизнь — ширма, за которой можно спасать твоего неудачливого брата.
— И квартира? Зачем квартира в Москве?
— Чтобы они могли приезжать! Чтобы у внука моего было нормальное жилье, а не эта их клетушка в Видном! Чтобы я могла их видеть! — Мать вытирала слезы тыльной стороной ладони, но голос ее крепчал, наполняясь праведным гневом. — Андрей понимает! Он настоящий мужчина, он взял на себя ответственность за семью жены! А ты… ты только думаешь о себе! О своих обидах! А о материнском сердце ты подумала? Я между вами, между детьми, разрывалась все эти годы! Мне тоже было нелегко!
Надежда слушала этот поток слов, и внутри нее что-то окончательно сломалось и замерзло. Не стало ни боли, ни ярости. Осталась только пустота и ясное, кристально-холодное понимание.
— Значит, так. Мой муж и моя мать втайне от меня содержат моего официально умершего брата, его сожительницу и его ребенка. Вы лгали мне, используя мое горе. Вы тратили, вероятно, наши общие деньги или деньги мужа, которые являются частью нашего семейного благополучия, на эту аферу. Вы поселили их в квартире, оформленной на тебя, чтобы, если что, я не имела на нее прав. И все это — потому что я «сильная» и «самостоятельная», а значит, заслуживаю такого обращения. Я правильно поняла суть?
Тамара Ивановна молчала, тяжело дыша. Ее молчание было ответом.
— Хорошо, — тихо сказала Надежда. Она собрала документы и фотографию обратно в папку. — На сегодня разговор окончен. Можешь забрать свой пирог. Он мне противен.
— Надежда! Доченька! — в голосе матери прозвучала настоящая паника. — Ты что собираешься делать? Ты не посмеешь… Ты же погубишь брата! И Андрея втянешь!
Надежда обернулась на пороге гостиной. Ее лицо было спокойным и страшным в этом спокойствии.
— Я собираюсь поговорить с юристом. Чтобы понять, что из всего этого является преступлением, а что — просто омерзительным поступком. А потом я поговорую с Андреем. Без тебя.
— Он тебе ничего не скажет! Он на моей стороне!
— Тогда мне с ним не о чем говорить. Только с адвокатом. Выйди, пожалуйста. Я хочу побыть одна.
Тамара Ивановна что-то еще попыталась сказать, но, встретив ледяной, непроницаемый взгляд дочери, замолчала. Она пошатываясь встала, неуклюже надела ботинки, не взяв даже свою сумку с контейнерами, и вышла, тихо прикрыв дверь.
Надежда подошла к окну и увидела, как мать, сгорбившись, идет по снежной тропинке к остановке. Старая женщина, несущая свой пирог и свое непомерное, уродливое чувство вины, замешанное на лжи.
Теперь у нее были ответы. И они были ужаснее, чем самые дурные предположения. Впереди был юрист. А потом — разговор с мужем. Но теперь она знала, что это будет не разговор, а объявление войны. Войны за свою жизнь, которую у нее украли под видом заботы о семье.
Она посмотрела на папку в своих руках. Теперь это было не просто досье, это было обвинительное заключение.
Юридическая консультация находилась в старом, но солидном здании в районе Чистых прудов. Кабинет семейного юриста Маргариты Сергеевны Захарьиной был небольшим, строгим и до мелочей отражал характер хозяйки: никаких лишних бумаг, на стенах — дипломы и лицензии, на столе — компьютер последней модели и стопка свежих кодексов в темно-синих переплетах.
Сама Маргарита Сергеевна, женщина лет пятидесяти с короткой седой стрижкой и внимательными, быстрыми глазами, выслушала Надежду не перебивая. Она лишь изредка делала пометки на желтом блокноте. Надежда излагала факты, стараясь быть максимально четкой и беспристрастной: обнаружение договора, найм детектива, разговор с матерью. Она передала юристу папку с копиями всех документов.
— Понятно, — наконец сказала Маргарита Сергеевна, отложив ручку. Ее голос был низким и спокойным. — Давайте структурируем ситуацию с правовой точки зрения. У нас несколько разнородных, но связанных аспектов.
Она взяла в руки копию свидетельства о регистрации права.
— Первое — недвижимость. Квартира в Отрадном куплена вашим супругом, но оформлена на вашу мать. При этом вы с супругом состоите в законном браке, и брачным договором режим общей совместной собственности не изменялся. Верно?
— Верно, — кивнула Надежда. — Никаких договоров мы не подписывали.
— В таком случае, согласно статье 34 Семейного кодекса РФ, имущество, нажитое супругами во время брака, является их совместной собственностью. Доходы каждого из супругов, в том числе от предпринимательской деятельности, также являются совместными. Деньги, потраченные на покупку этой квартиры, формально могут считаться общими средствами.
Надежда почувствовала слабый проблеск надежды.
— Значит, я могу претендовать на долю?
— Не торопитесь. — Юрист подняла палец. — Ключевое слово — «формально». Квартира оформлена не на вашего супруга, а на вашу мать. В сделке купли-продажи она выступала как получатель имущества в рамках договора дарения от вашего супруга. Если в договоре прямо указано, что это дарение (а обычно так и оформляют, чтобы избежать налогов), то оспорить это будет крайне сложно. Дарение между близкими родственниками, а ваш муж, напомню, ей зять, — сделка обычная. Вам придется доказывать в суде, что эти деньги были именно вашими общими, а не его личными сбережениями, накопленными, условно, до брака или полученными в подарок лично ему. У вас есть доступ к выпискам по всем его счетам за последние годы?
— Только по общему. У него есть отдельный личный счет, о котором я знала, но куда не вникала. Выписки оттуда у меня нет.
— Это усложняет задачу. Без доказательств источника средств признать сделку притворной или мнимой, то есть направленной на ущемление ваших имущественных прав, будет трудно. Суд потребует железных доказательств.
Проблеск надежды погас. Надежда сжала кулаки.
— Второй аспект, — продолжила Маргарита Сергеевна, — это содержание вашего брата и его семьи. Вы говорите, супруг переводит им деньги. Вы видела эти переводы?
— Нет. Но мать признала, что они их содержат. Детектив подтвердил, что аренда оплачена вперед, и указал на регулярные поступления на счет женщины.
— Признание матери, особенно в частном разговоре без свидетелей и записи, — доказательство слабое. Нужны финансовые следы. Распечатки переводов, выписки. Если деньги идут с личного счета супруга, и он заявит, что это его личные средства и он вправе ими распоряжаться по своему усмотрению (например, помогать родственникам жены), оспорить это как растрату общих средств опять же проблематично. Вы можете требовать через суд возврата половины сумм, если докажете, что это были общие деньги. Но процесс будет долгим и нервным.
Надежда чувствовала, как ее обносят очередной юридической стеной. Все было просчитано. Андрей был не просто щедрым дурачком — он был осторожен.
— А что касается… инсценировки смерти брата? Поддельные документы? Это же преступление!
Маргарита Сергеевна откинулась в кресле, сложив пальцы домиком.
— Это самый серьезный аспект. Но и самый опасный для всех, включая вас. Если факт фальсификации смерти с целью уклонения от уголовного преследования подтвердится, то это действия, подпадающие под статьи Уголовного кодекса: подделка документов (ст. 327), возможно, злоупотребление полномочиями, если был задействован должностной человек в больнице или ЗАГСе. Ваш супруг и ваша мать могут быть привлечены как соучастники или организаторы.
Она сделала паузу, глядя на Надежду поверх очков.
— Вам нужно решить, готовы ли вы инициировать уголовное дело. Это приведет к громкому скандалу, ваш брат, вероятно, будет разыскан и осужден по старым делам, ваш муж и мать могут получить реальные сроки, пусть и условные. Ваша семья будет разрушена публично и окончательно. Это путь точки невозврата.
— Они разрушили ее сами! — вырвалось у Надежды. — Они думали только о себе!
— С правовой точки зрения вы правы. С человеческой — это ваш выбор. Я как юрист обязана предупредить вас о всех последствиях. Также отмечу, что если вы решитесь на развод, наличие у супруга потенциальной уголовной истории, даже если он не будет осужден сразу, может сыграть вам на руку в спорах о разделе имущества и определении места жительства детей, если они есть.
— Детей нет.
— Тогда упрощается. Итак, рекомендации. — Маргарита Сергеевна взяла новый лист бумаги. — Первое: вам критически важно получить доступ к финансовым потокам. Нужны выписки по всем счетам супруга за последние пять лет. Особенно по личному. Как их получить законно, не нарушая тайну банковской тайны? Сложно. Если у вас есть онлайн-доступ к его счетам — используйте. Если нет, в рамках будущего бракоразводного процесса через суд можно будет истребовать эти данные. Но это время.
— Второе: фиксируйте все. Любые разговоры, где они могут признавать факты. С сегодняшнего дня ведите дневник, записывайте даты, суть разговоров. Если остались голосовые сообщения от матери — сохраните. Любая деталь может стать доказательством сговора.
— Третье: решите для себя, каков ваш конечный результат. Только развод и раздел имущества? Или вы хотите привлечь их к ответственности за подлог? От этого будет зависеть стратегия. Если первое — мы начинаем готовить иск о расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества, куда включаем и потраченные на квартиру средства как нецелевое растрачивание общих денег. Если второе — вам нужно идти с имеющимися данными в правоохранительные органы. Но будьте готовы к тому, что это взорвет все.
Надежда сидела, глядя на ровные строчки в блокноте юриста. Все было разложено по полочкам, разобрано на статьи и подпункты. Ее боль, ее предательство, жизнь ее брата — все превратилось в холодные юридические категории: «режим собственности», «доказательственная база», «составы преступлений».
— Я не знаю, — тихо сказала она. — Я не знаю, чего хочу. Кроме того, чтобы это никогда не происходило.
— Это естественная реакция, — сказала Маргарита Сергеевна, и в ее голосе впервые прозвучала тень чего-то, похожего на сочувствие. — Вам нужно время. Не принимайте решений сгоряча. Соберите финансовые доказательства. Это первоочередная задача. Без них у вас слабая позиция даже в суде по разводу. Как получите выписки — приходите ко мне снова. Мы составим план действий.
Она встала, давая понять, что консультация окончена.
Надежда вышла на улицу. Январский ветер бил в лицо, но она его почти не чувствовала. В голове гудели слова: «притворная сделка», «доказательственная база», «уголовное дело». Ее личная драма обрела скелет из параграфов и статей. И этот скелет был таким же беспощадным, как и ложь близких.
Она понимала теперь, что Андрей не просто предал ее. Он защитил себя юридически. Квартира была подарком матери — оспорить сложно. Деньги на содержание брата могли быть его «личными» — оспорить тоже сложно. Даже в своем преступном благородстве он мыслил как адвокат, оберегая в первую очередь себя.
И у нее оставался только один, крайне неприятный, но действенный способ получить нужные ей доказательства. Способ, на который она раньше никогда бы не решилась. Нужно было получить доступ к его электронной почте. Там должны были остаться переписка с матерью, с риелторами, может быть, даже с теми, кто организовывал фальшивую смерть Максима. Там должен был быть ключ ко всему.
Дорога домой заняла больше часа. Она ехала в полупустом вагоне метро и смотрела на свое отражение в темном стекле. В нем уже не было растерянной женщины, застывшей у двери кухни. В нем была другая женщина — с холодными глазами и жестко сжатыми губами. Женщина, которая училась думать категориями доказательств и статей. Женщина, которая готовилась к войне, где ее противниками были муж, мать и призрак брата. И первым полем боя должен был стать его ноутбук.
Час ночи. В спальне стояла та же тишина, что и в ночь после возвращения из аэропорта. Теперь она была союзницей Надежды. Андрей спал, повернувшись к стене, его дыхание было ровным и глубоким — сон человека с чистой совестью или с железными нервами. Она лежала рядом, не шевелясь, слушая этот ритм и ощущая холодную тяжесть в груди. Но теперь это был не страх, а решимость.
Он всегда оставлял ноутбук в кабинете. «Работать в постели — дурной тон, расслабляет», — говорил он. Сегодня он, как обычно, отнес его туда после проверки почты. И, как обычно, не стал перезагружать, а просто закрыл крышку, отправив в спящий режим.
Надежда знала, что у него есть привычка сохранять пароли в браузере. Он считал домашний Wi-Fi достаточно безопасным, а вероятность того, что жена станет шпионить за ним, — нулевой. Она была для него надежной, предсказуемой. Прежней.
Осторожно выскользнув из-под одеяла, она в темноте накинула халат и босиком вышла в коридор. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Она была готова к этому. Дверь в кабинет была приоткрыта. Она вошла и тихо прикрыла ее за собой, не щелкая замком.
Матовый экран ноутбука стоял на столе, как темное зеркало. Она присела в кресло, подняла крышку. Экран вспыхнул, сразу показав рабочий стол — строгий, минималистичный, без лишних ярлыков. Он не был заблокирован паролем. Система просто вышла из спящего режима.
Она открыла браузер. Черная панель закладок. Первая же — «Почта Gmail». Она кликнула. Страница загрузилась. В левом верхнем углу светилось: «andrey.sokolov.work@gmail.com». Он был авторизован.
Надежда замерла, глядя на список писем. Входящие, отправленные, черновики. Сотни, тысячи писем за годы. Нужно было сузить круг. Она ввела в строке поиска внутри почты «Тамара». Выдало длинный список.
Она начала с самого раннего из найденного. Письмо трехлетней давности. Тема: «По вопросу». От: Тамара Соколова (мамин старый ящик на mail.ru). Кому: Андрею.
Текст был лаконичным, как телеграмма: «Андрей, получила от тебя перевод. Все долги закрыла. Максиму пока не передавала, жду твоего решения. Т.И.»
Ответ Андрея, через день: «Тамара Ивановна, сумму для Максима я переведу на отдельную карту к пятнице. Лучше выдавать ему частями, чтобы не спустил сразу. И, пожалуйста, снова — никаких упоминаний в переписке. Обсуждаем только при личной встрече.»
Надежда чувствовала, как холодеют кончики пальцев. Значит, уже три года назад они были в сговоре. Она открыла следующую пачку писем, годовой давности. Тема: «Квартира». Переписка была уже активнее.
Мать: «Андрей, нашла вариант в Отрадном. Хозяин срочно продает из-за отъезда, цена хорошая. Двухкомнатная, 54 метра. Но нужен задаток. Я могу только часть.»
Андрей: «Скиньте мне ссылку на объявление. Я посмотрю. По поводу денег — я решу. Но нужно будет оформить на вас. Надежда не должна догадаться. Это будет подарок вам, а не инвестиция. Так юридически чище.»
«Юридически чище». Эти слова теперь резали, как нож.
Она прокручивала дальше. Вот письмо от агенства недвижимости «Эталон» с проектом договора. Вот переписка с каким-то «Вадимом Сергеевичем» по поводу «оформления документов на нового собственника, с учетом всех ваших пожеланий». Видимо, риелтор.
А вот — длинная цепочка с темой «Ипотека». Надежда нахмурилась. Какая ипотека? Она открыла самое первое письмо в цепочке, от Андрея матери, датированное девятью месяцами назад.
«Тамара Ивановна, как и договаривались, оформляю ипотечный кредит на вашу квартиру в Люблино, чтобы закрыть сделку по квартире в Отрадном. Сумма недостающая именно такая. Поскольку вы являетесь собственником, заемщиком будете вы, но я буду созаемщиком и поручителем. Ежемесячный платеж буду вносить я. Это позволит не трогать наши основные накопления и не вызывать вопросов у Надежды. В качестве залога банк, к сожалению, требует дачу. Это стандартная практика. Дача оформлена на нас обоих, поэтому потребуется ее согласие на залог. Нужно будет как-то решить этот вопрос.»
Надежда перечитала абзац про дачу дважды. У нее перехватило дыхание. Он… он собирался заложить их общую дачу, чтобы купить квартиру для матери и спрятать брата? Без ее ведома?
Ответ матери, через час: «Андрюш, я не очень разбираюсь в этих залогах. Но если нужно ее согласие, как мы получим? Она же не подпишет, если узнает.»
Андрей: «Это проблема. Нужно либо подделать ее подпись (рискованно), либо убедить ее подписать вслепую. Можно подготовить какой-нибудь другой документ для подписи, а вложить в него заявление на согласие на залог. Или сказать, что это нужно для моей работы, какая-то формальность по кредитованию моей фирмы. Она мне доверяет. Думаю, это сработает. Решим в ближайшее время.»
Надежда откинулась в кресле, охватив голову руками. Он планировал обман на таком уровне. Подделать подпись. Всучить ей вслепую бумаги. Использовать ее доверие, как дубинку, чтобы ударить ее же самой.
Она заставила себя продолжать. Дальше шли письма от банка, уведомления об одобрении ипотеки, графики платежей. И наконец, самое важное. Письмо от матери, отправленное пять месяцев назад, уже после покупки квартиры. Тема: «Оплата».
«Андрей, перевела первый платеж по ипотеке с твоей карты. Все прошло. Квартира в Отрадном уже на мне, ключи у Максима. Он и Аня заехали. Очень благодарят тебя. Я сказала, что это твоя помощь как брата. Надежде, конечно, ни слова. Она до сих пор уверена, что мы выплачиваем ипотеку на мою старую квартиру, как мы ей и сказали. Главное — держи ее в неведении, пока не выплатим эту новую ипотеку до конца. Потом уже можно будет как-то объяснить про квартиру, может, как наследство от какой-нибудь дальней родственницы. Но это потом. Любим тебя, ты наша настоящая опора.»
Андрей ответил коротко: «Я все контролирую. Платежи будут идти автоматически. Просто следите, чтобы Максим там не устраивал шума. И чтобы Надежда случайно не наткнулась. Все остальное — моя забота.»
«Держи ее в неведении, пока не выплатим ипотеку». Эти слова горели на экране, впиваясь в сетчатку глаз. Весь план был как на ладони. Они использовали ее. Ее доверие было удобным инструментом в их руках. Ее неведение — необходимым условием их благополучия. Они строили свою альтернативную семью, свою систему поддержки и лжи, где у нее было лишь одно место — глупой, доверчивой жены, которую нужно «держать» в темноте.
Она нашла папку «Черновики». Там, среди прочего, лежал неотправленный фрагмент письма, обращенный, судя по всему, к тому самому «Вадиму Сергеевичу».
«…по поводу истории с ДТП под Рязанью. Нужно убедиться, что все следы в больнице и в ЗАГСе надежно подчищены. Человек, с которым мы работали, уволился и уехал, но нужно перестраховаться. Цена вопроса — та же. Главное, чтобы не было никаких запросов, если вдруг…»
Он не дописал. Но смысл был ясен. Они не только скрывали Максима, но и платили за то, чтобы замести следы фальшивой смерти. Покупали молчание.
Надежда взяла флеш-карту, которую купила днем в компьютерном магазине по пути от юриста. Она вставила ее в USB-порт. Скопировала всю эту переписку: с матерью, с риелтором, с банком, черновики. Она сохраняла письма как отдельные файлы и делала полные скриншоты экрана с датами и адресами отправителей. Работала методично, без суеты, как бухгалтер, ведущий учет собственного предательства.
Процесс занял около двадцати минут. Когда последний файл скопировался, она извлекла флешку, спрятала ее в карман халата. Закрыла браузер, убедилась, что вкладки остались теми же, что и были. Опустила крышку ноутбука.
Она сидела в темноте кабинета, и впервые за все эти дни по ее щекам потекли слезы. Тихие, без рыданий. Слезы не боли, а окончательного, бесповоротного прощания. Она прощалась с мужем, каким она его знала. С матерью, какой та была когда-то. С иллюзией семьи.
Теперь у нее было все. Не только эмоциональные признания, но и документальные, письменные доказательства сговора, финансовых махинаций и планов по дальнейшему обману. У нее были слова «подделка подписи» и «держи ее в неведении» на экране, сохраненные на крошечном кусочке пластика в ее кармане.
Она встала и подошла к окну. Москва спала, сверкая новогодними гирляндами, которые еще не сняли. Где-то там, в Отрадном, спал ее живой мертвый брат. В Люблино спала ее мать, считающая себя благодетельницей. Рядом, в спальне, спал муж, уверенный в своей безнаказанности и в ее слепоте.
Но она больше не была слепой. Она прозрела. И завтра, когда наступит утро, начнется не новый день, а последний акт этой пьесы. У нее было оружие. И она знала, как и когда его применить.
Она вытерла слезы тыльной стороной ладони, глубоко вдохнула и вышла из кабинета, чтобы провести последнюю ночь в одной постели с этим человеком. Утром она объявит ему, что знает все. И покажет ему его же слова на экране ноутбука.
Утро началось с обмана. Того самого, привычного, ежедневного, в котором Надежда жила последние годы, но теперь видела его изнутри, как механизм часов, где каждое движение шестеренки было рассчитано.
Андрей, как всегда, встал первым. Она слышала, как он щелкает кофемашиной в кухне, как негромко напевает что-то себе под нос. Звуки благополучия. Она лежала, глядя в потолок, и ждала, когда он вернется в спальню.
— Сплюша, доброе утро! — Он вошел, держа в руках две чашки с паром. — Тебе капучино, как любишь.
Он поставил чашку на ее прикроватную тумбочку, наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. Она не отстранилась, но и не ответила на поцелуй. Он, казалось, не заметил, слишком был поглощен предвкушением нового дня.
— Сегодня намечена встреча с подрядчиками по даче, — сказал он, застегивая рубашку. — Нужно обсудить проект пристройки веранды. Ты как, поедешь со мной? Твое мнение важно.
«Пристройка веранды. К даче, которую ты уже заложил в банк», — пронеслось у нее в голове. Ирония была горькой, как недопитый кофе.
— Нет, — тихо сказала она. — У меня другие планы.
Он повернулся к ней, слегка удивленный ее тоном.
— Все в порядке? Ты как-то неважно выглядишь. Может, не выспалась?
— Выспалась, — она откинула одеяло и встала. На ней был тот же халат, в кармане которого лежала флешка. — Я прекрасно выспалась. И я тоже хочу кое-что с тобой обсудить. Не о веранде. О более важных вещах.
Она взяла свою чашку и вышла из спальни, не оборачиваясь. Он, помедлив, последовал за ней в гостиную. Она села в свое кресло, поставила кофе на стол перед диваном. Он сел напротив, на диван, все еще с легкой, не понимающей улыбкой на лице.
— Надюш, случилось что-то? Говори.
— Да, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Случилось. Я вернулась из аэропорта раньше и услышала, как ты с моей матерью обсуждаешь, как спрятать от меня документы. Это было первое.
Улыбка на его лице замерзла, но не исчезла полностью, превратившись в маску недоумения.
— Что? Что ты услышала? Мы говорили о… о старых бумагах по даче, которые не стоит путать с новыми. Ты что-то не так поняла.
— Потом я нашла в твоем сейфе папку «Дача». И в ней — договор купли-продажи квартиры в Отрадном на твое имя и свидетельство о регистрации права собственности на Тамару Ивановну Соколову. Мою мать.
Теперь его лицо изменилось. Недоумение сменилось настороженностью, глаза стали жесткими, изучающими.
— Ты залезла в мой сейф? — спросил он тихо, без интонации.
— В наш общий сейф, код от которого ты мне дал сам, — поправила она. — Да. Залезла. Потому что перестала верить в твои сказки. Потом я наняла частного детектива. Он выяснил, кто живет в той квартире. И прислал фотографии.
Она взяла со стола заранее приготовленную распечатку — ту самую, с Максимом и мальчиком, — и протянула ему. Он взял лист, взглянул. Кровь отхлынула от его лица, оставив кожу серой. Он молчал, глядя на фотографию брата, которого, по официальной версии, не было на этом свете пять лет.
— Я поговорила с матерью, — продолжила Надежда, не давая ему опомниться. — Она все подтвердила. Про историю с пирамидами, про то, что ты организовал ему фальшивую смерть и новую жизнь. Про то, что ты их содержишь. Но кое-что она, конечно, умолчала. Или не знала.
Она вытащила из кармана флешку и положила ее на стол рядом с его чашкой.
— Например, она, наверное, не знала, что ты обсуждал с неким Вадимом Сергеевичем возможность подделки моей подписи на согласии о залоге нашей дачи под ипотеку для покупки этой самой квартиры. Или что ты в письме прямо написал ей: «Держи ее в неведении, пока не выплатим эту новую ипотеку до конца». У меня здесь вся ваша переписка за три года. С риелторами, с банком, друг с другом. Все, что нужно.
Андрей сидел, сжимая в руке фотографию. Его пальцы сжали бумагу так, что она смялась. Он смотрел не на нее, а куда-то в пространство перед собой, быстро соображая, оценивая ущерб.
— Надежда… — начал он, и его голос, обычно такой уверенный, прозвучал хрипло. — Ты не понимаешь всей ситуации. Это не то, как ты думаешь.
— А как? — спросила она ледяным тоном. — Объясни мне, как это называется? Сокрытие человека от правосудия? Растрата общих средств? Мошенничество? Или просто «помощь семье», о которой жена не должна знать?
— Это была помощь твоей семье! — вырвалось у него, и он вскинул на нее глаза. В них теперь горел не страх, а гнев, гнев человека, пойманного с поличным, но считающего себя правым. — Твой брат пропал бы в тюрьме! У него был нервный срыв, он говорил о суициде! Твоя мать умоляла меня что-то сделать! Да, я нашел выход. Да, это стоило денег. Да, мы скрыли это от тебя! Потому что ты… ты бы не одобрила! Ты всегда была такой принципиальной, такой правильной! «Закон есть закон», «надо отвечать за поступки»! А тут речь шла о жизни человека!
— О жизни моего брата, о котором вы заставили меня думать, что он мертв! — ее голос впервые сорвался на крик. — Вы украли у меня пять лет! Пять лет, когда я могла бы знать, что он жив! Могла бы, не знаю, помогать ему иначе! Но вы решили, что я — ненадежный элемент в вашей великой миссии спасения! Вы сделали меня дурочкой в своем спектакле!
— Мы хотели тебя уберечь! — крикнул он в ответ, вскакивая с дивана. — Чтобы ты не несли на себе этот груз! Чтобы ты не была соучастницей! Это был мой риск, моя ответственность! Я взял все на себя! А квартира… да, я купил ее, оформил на мать, чтобы у них было нормальное жилье, когда они приезжают в Москву! Это же не преступление — помочь родственникам!
— Помощь родственникам — это дать денег в долг, нанять адвоката, поддержать морально! А не инсценировать смерть и не закладывать общее имущество жены без ее ведома! — она тоже встала, они стояли друг против друга, разделенные журнальным столиком, как баррикадой. — Ты говоришь о риске и ответственности? Ты взял на себя риск развалить наш брак! Ответственность за то, что разрушил мое доверие! Ты думал только о себе, о том, какой ты благородный спаситель в глазах моей матери! А я для тебя была что? Статистка? Финансовый ресурс?
— Никаких твоих денег я не тратил! Все было с моих личных счетов, с моих бонусов! — парировал он.
— А ипотека под залог нашей дачи? Это тоже твои личные бонусы? Ты собирался подделывать мою подпись, Андрей! В твоих черновиках это написано! Это уже не помощь, это уголовщина!
Он отшатнулся, словно ее слова были физическим ударом. Видимо, он думал, что она не видела этих самых черновиков. Его уверенность дала трещину.
— Я… я бы никогда не сделал этого, — пробормотал он, но в его глазах читалась неправда. — Это просто мысли вслух, вариант…
— Вариант обмана жены. Самый удобный вариант, — закончила она за него. Она снова села, взяла свою чашку, сделала глоток уже остывшего кофе. Жест был демонстративно спокойным. — Я была у юриста, Андрей. Я знаю, что оспорить дарение квартиры матери будет сложно. Что доказать растрату общих средств на содержание Максима — тоже. Но начать уголовное дело по факту подделки документов о смерти и возможной подделке подписи — вполне реально. Суд, следствие, публичность. Твоя карьера, репутация. Репутация твоей фирмы, которая дорожит имиджем. Все это полетит в тартарары.
Он медленно опустился на диван, сгорбившись. Впервые за все годы совместной жизни она увидела его по-настоящему сломленным, испуганным. Не за брата, не за мать — за себя.
— Что ты хочешь? — спросил он глухо.
— Я хочу развода, — сказала она просто. — Быстрого и справедливого. На основании твоего сокрытия важных обстоятельств и действий, направленных против моих имущественных интересов. Мы подаем заявление обоюдно, по согласию. Раздел имущества: эта квартира продается, деньги делятся пополам. Дача… дача продается тоже, ипотека гасится, остаток делится. Твои личные счета — твои. Наши общие накопления — пополам. Я не претендую на ту квартиру в Отрадном, это твой «подарок» матери. Но и ты не претендуешь ни на что из моего будущего.
Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами.
— Ты… ты все продумала. Как на бизнес-плане.
— Да. Потому что наш брак для тебя был бизнес-проектом по спасению моей семьи. А для меня теперь это — враждебное поглощение, от которого нужно защититься.
— И если я не соглашусь? — в его голосе прозвучал последний вызов.
— Тогда завтра копии этих документов и мое заявление лягут на стол следователю. И мы посмотрим, как твои бонусы и твоя репутация помогут тебе в уголовном деле о подлоге. А также твоей сообщнице, Тамаре Ивановне. И твоему подопечному Максиму, которого очень быстро найдут по новому адресу.
Она сказала это без злобы, без угроз в голосе. Констатация факта. И это прозвучало страшнее любой истерики.
Долгая минута тишины повисла в комнате. Он сидел, уставившись в смятую фотографию в своих руках. Она наблюдала, как в нем борются гордость, страх и осознание полного поражения.
— Хорошо, — наконец выдохнул он, не глядя на нее. — Развод. По твоим условиям.
— Я подготовлю проект соглашения. Ты его подпишешь. До конца недели. Сегодня ты съезжаешь в отель или к кому захочешь. Вещи возьмешь позже, в мое отсутствие. Ключи от квартиры оставь на столе.
Она встала и пошла в спальню собирать свои самые необходимые вещи в маленькую дорожную сумку. Она не собиралась оставаться здесь ни минуты дольше.
Когда она вышла обратно в гостиную с сумкой, он все еще сидел на диване в той же позе.
— Надежда… — он назвал ее по имени, без уменьшительных суффиксов. — Прости.
Она остановилась у двери, повернула голову.
— Мне не за что тебя прощать, Андрей. Ты не просил прощения, когда принимал эти решения. Ты просто делал то, что считал нужным. Я теперь тоже делаю то, что считаю нужным.
Она вышла, тихо закрыв за собой дверь в ту жизнь, которая закончилась сегодня утром. В кармане у нее звенела флешка, в сумке лежал паспорт и документы. Впереди был адвокат, продажа квартиры, суд. И тишина. Своя, не купленная ценой лжи, тишина.
Конфронтация состоялась. Война была объявлена и выиграна в первом же сражении. Но впереди была еще целая кампания — юридическая, финансовая, эмоциональная. И следующей на очереди была встреча с братом. Той самой, о возможности которой она даже не думала последние пять лет, потому что думала, что его нет в живых.
Прошел год. Ровно триста шестьдесят пять дней с того утра, когда она вышла из квартиры на Тверской с дорожной сумкой и флешкой в кармане. Теперь она сидела на балконе своей, совсем новой, однокомнатной квартиры в Бутово и пила вечерний чай. Не элитный, купленный в бутике на Петровке, а обычный «Ахмад» с бергамотом, который всегда пила в студенчестве. В Бутово было далеко от центра, не престижно, но тихо, зелено, и соседи не смотрели на тебя как на экспонат в витрине благополучной жизни.
Процессы завершились. Все прошло, как она и предполагала, по пути наименьшего сопротивления для Андрея. Угроза уголовного дела и огласки сработала лучше любого адвоката. Развод оформили по обоюдному согласию, без срока для примирения. Квартиру на Тверской продали быстро, блако рынок был горячим. Деньги разделили строго пополам. Дачу в Подмосковье тоже продали, вырученные средства ушли на погашение той самой ипотеки, взятой под ее залог. Остаток, скромный, но честный, также поделили. Он не оспаривал, не выдвигал встречных условий. Он просто хотел поскорее выйти из этой истории с наименьшими потерями для своей репутации. Его карьера, его мир деловых встреч и респектабельных клубов остались для него неприкосновенны, и этого ему было достаточно.
Мать звонила несколько раз в первые месяцы. Сначала со слезами и упреками: «Как ты могла разрушить семью! Он же нам всем помогал!». Потом, когда Надежда холодно отвечала, что «семью разрушила не я, а ваша ложь», звонки сменились на просьбы о деньгах. Ипотека на квартиру в Люблино, которая была лишь прикрытием, никуда не делась. Андрей, разумеется, прекратил платежи. У Тамары Ивановны была только ее скромная пенсия.
— Наденька, ну помоги хоть немного… Ты же теперь при деньгах после продажи. А у меня одна старая больная…
— Мама, — прерывала ее Надежда. — У тебя есть квартира в Отрадном. Продай ее, погаси ипотеку в Люблино, остаток хватит на жизнь. Или пусть твой спасенный сын, ради которого все это затевалось, поможет тебе. У меня для тебя больше нет денег. И нет доверия.
После этого звонки стали реже, а потом и вовсе прекратились. Однажды Надежда увидела в почтовом ящике открытку с видом Москвы. Без подписи. Но почерк был материнским. На обратной стороне было написано всего три слова: «Прости, если можешь». Она не стала хранить открытку, выбросила в мусорный бак у подъезда. Прощение — это не то, что можно потребовать. Это то, что рождается само, если рождается. У нее оно не рождалось. Была лишь пустота на месте того, что раньше называлось материнской любовью.
Брат Максим так и не связался с ней. И она не пыталась его найти. Он был для нее призраком, воскресшим из небытия по воле других людей. Тенью, которая не отбрасывала ничего, кроме чувства глубокой, леденящей обиды. Он выбрал свою новую жизнь, скрытую и обеспеченную, и в этой жизни для нее места не было. Возможно, он и сам стыдился, боялся, не знал, как подступиться. Это было неважно.
Она поменяла работу. Ушла из крупной международной компании, где когда-то работала с Андреем, в небольшой, но перспективный российский стартап. Зарплата была чуть ниже, зато атмосфера — человечнее, без показного пафоса и вечного соревнования. Она снова начала рисовать, заброшенное с института хобби. Купила недорогой планшет и по вечерам, после работы, делала цифровые скетчи. Никому их не показывала. Это было только для нее.
Телефон вибрировал на стеклянном столике, нарушая тишину балкона. Незнакомый номер, но с московским кодом. Она посмотрела на экран. Год назад такое звонок заставил бы ее сердце екать от тревоги. Сейчас она чувствовала лишь легкое раздражение. Кто бы это ни был, он вторгался в ее вечерний покой.
Она взяла трубку.
— Алло.
— Надежда? Это… это Максим.
Голос. Его голос. Немного изменившийся, более низкий, уставший, но узнаваемый. Тот самый голос, который когда-то смеялся в трубку, рассказывая очередную авантюрную историю. В груди что-то дрогнуло, но не от тепла, а от странной, острой щемящей боли, как от прикосновения к старому, почти зажившему шраму.
— Да, — ответила она ровно. — Это я. Что ты хочешь, Максим?
На другом конце провода затянувшаяся пауза. Слышно было его тяжелое дыхание.
— Я… я просто хотел позвонить. Узнать, как ты. Мама сказала, что ты… что у тебя все хорошо.
— Да, хорошо. Спасибо.
Еще пауза. Неловкая, давящая.
— Надя, я… я даже не знаю, что сказать. Прости меня. За все. Я был дурак, я втянул всех в эту историю… Я не знал, что все так обернется, что ты…
— Ты знал, — спокойно перебила она. — Ты знал, что они будут врать мне. Ты согласился на это. Ты принял правила их игры. Ты мог позвонить мне в любой момент за эти пять лет. Хоть раз. Но не позвонил. Значит, тебя все устраивало.
— Меня запугали! Говорили, что если я выйду на связь, все раскроется, меня найдут, посадит! Мне было страшно!
— И сейчас не страшно? — спросила она, и в ее голосе прозвучала не насмешка, а искреннее удивление. — Сейчас все раскрылось. И тебя не посадили. Потому что всем, включая тебя, было выгоднее замять это дело. Так в чем же было дело пять лет назад, Максим? В страхе? Или в удобстве?
Он молчал. И это молчание было красноречивее любых оправданий.
— Зачем ты звонишь? — спросила она снова. — Если хочешь прощения — я не могу его дать. Я не испытываю к тебе ненависти. Но и сестрой, которая помнит тебя с детства, я быть больше не могу. Ты для меня — посторонний человек, с очень сложной и неприятной историей.
— Маме плохо, — наконец выдавил он. — У нее давление, сердце шалит. Денег нет. Та квартира… мы там живем с Аней и Сережкой. Продать не можем, она в ипотеке, да и куда нам идти? Я работу нашел, но она… еле-еле. Помоги хоть немного. Ты же всегда была сильной.
Старая пластинка. Тот же мотив. «Ты сильная, а мы слабые, поэтому ты должна». Только теперь это пел не муж с матерью, а ее воскресший брат.
— Максим, — сказала она очень тихо, но так четко, что, кажется, ее было слышно даже без телефона. — Я тебе не должна. Ничего. Ты выбрал свой путь. И ты получил то, что выбрал: новую жизнь, скрытую от всех, включая меня. Живите ею. Решайте свои проблемы сами. У меня нет для вас ни денег, ни желания помогать. И пожалуйста, больше не звони на этот номер.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Потом взяла телефон, нашла этот номер в списке входящих и заблокировала его. Система спросила: «Заблокировать все звонки с этого номера?». Она нажала «Да».
Наступила тишина. Настоящая, глубокая, не нарушаемая ничьими ожиданиями, требованиями или ложью. Она вдохнула ее полной грудью. Вечерний воздух был прохладным, пахло скошенной травой и сиренью, которая как раз зацвела в палисаднике.
Она допила остывший чай, зашла в квартиру. Она была маленькой, всего тридцать восемь метров, с недорогой, но новой мебелью из Икеи и ее собственными рисунками на стенах. Ничего роскошного. Ничего, что напоминало бы о прошлой жизни. Это было ее пространство. Выстраданное, оплаченное слишком высокой ценой, но свое.
Она подошла к окну, за которым зажигались огни спального района. Где-то там кипела жизнь с ее проблемами, скандалами, взаимными претензиями. Ее эта жизнь больше не касалась. Она отвоевала себе право на тишину. На жизнь без лжи, даже если эта правда оказалась горькой и одинокой.
Она повернулась от окна, прошла в маленькую спальню, включила на тумбочке бра, легла на кровать и взяла с нее книгу — новый роман, купленный просто потому, что понравилась обложка. Никто не ждал ее звонка, никто не требовал отчета за день. Было только ее дыхание, шелест страниц и тихий, устойчивый свет лампы.
И этот свет, и эта тишина были ее главной, самой важной победой. Победой над прошлым, над теми, кто считал ее роль второстепенной в собственной жизни. Теперь сцена была пуста. И на ней была только она одна. И это было именно то, что ей было нужно. Конец истории, который на самом деле является началом. Началом жизни для себя.