Я проснулась раньше обычного, хотя будильник ещё даже не собирался подавать признаки жизни. Он, как всегда, отдыхал больше меня. В комнате было тихо, только за окном кто‑то хлопнул дверцей машины — видимо, тоже решил начать день с маленького стресса. Я лежала и смотрела на потолок, пытаясь понять, почему внутри такое странное чувство, будто праздник уже наступил, но организаторы забыли предупредить меня о программе. День рождения всё‑таки. Не юбилей, конечно, но всё равно хочется какого‑то тепла, а не просто очередного утра с чайником и тишиной.
Я встала, накинула халат, который давно просил на пенсию, и пошла на кухню. В чайнике оставалась вода со вчерашнего вечера — я иногда думаю, что если бы он умел говорить, то давно бы жаловался на эксплуатацию. Я поставила его на плиту, прислушиваясь к знакомому потрескиванию. На столе лежала открытка, которую я купила себе сама. Да, звучит грустно, но открытка была красивая — сирень, надпись «Пусть будет больше света». Я провела пальцем по глянцу и подумала, что света действительно не помешало бы. Особенно сегодня.
Телефон завибрировал. Я вздрогнула, будто ждала повестку, а не поздравление. Но это была соседка Лариса, которая просыпается раньше всех петухов в округе.
– С днём рождения, дорогая, – сказала она. – Здоровья тебе, сил и чтобы всё было хорошо.
Мы поговорили пару минут. Лариса — человек, который может поддержать даже тогда, когда сама еле стоит на ногах. После разговора мне стало чуть теплее.
Я налила себе чай, села за стол и посмотрела на часы. Почти девять. Дочь должна была проснуться. Она всегда просыпается поздно, но сегодня я надеялась, что она выйдет ко мне сама, без напоминаний. Всё‑таки праздник. Мой, конечно, но всё же.
Но в квартире стояла тишина. Такая, что даже холодильник жужжал как‑то виновато.
Я допила чай, убрала кружку, прошлась по комнатам, поправила плед на диване, открыла окно. Всё это было похоже на ритуал «занять руки, чтобы не думать». Но мысли всё равно возвращались к одному: вспомнит ли она?
Я уже почти решилась постучать к ней, когда дверь её комнаты открылась. Она вышла, зевая, волосы растрёпанные, на лице след от подушки — как печать «утро недоброе». Она посмотрела на меня, но в её взгляде не было ни намёка на праздник.
– Ты чего так рано встала? – спросила она, проходя мимо.
– Сегодня… – я замялась, хотя это было смешно. – Сегодня у меня день рождения.
Она остановилась, обернулась, будто услышала что‑то неожиданное.
– А, да. Поздравляю, – сказала она и пошла на кухню.
Я стояла в коридоре, чувствуя, как внутри что‑то сжимается. Хотелось сказать: «Ты могла бы хотя бы обнять меня». Но я промолчала. Не хотелось начинать день с обид — хотя, кажется, он сам решил начаться именно так.
Я пошла следом. Она уже стояла у холодильника, доставая йогурт, как будто это был самый важный человек в её жизни.
– Ты сегодня в институт? – спросила я.
– Нет, пары отменили. Я потом к подруге поеду.
– А дома ты будешь? Может, вечером посидим? Я торт купила.
Она пожала плечами. Это у неё универсальный жест — подходит для всех случаев жизни.
– Посмотрим.
Я села за стол, наблюдая, как она ест. Она была красивая, высокая, с длинными волосами, которые всегда казались мне чем‑то особенным. Я помнила, как заплетала ей косички, как она бегала по квартире в розовом платье, как смеялась, когда я щекотала ей пятки. И сейчас, глядя на неё, я пыталась понять, когда между нами выросла эта стена. И кто её построил — она или я.
Она доела йогурт, бросила ложку в раковину и уже собиралась уйти, когда вдруг остановилась и посмотрела на меня так, будто собиралась сообщить что‑то важное. Обычно такие взгляды предвещают либо просьбу, либо неприятный разговор. Увы, сегодня был второй вариант.
– Мам, нам надо поговорить.
Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Эти слова никогда не предвещают ничего хорошего. Если бы она сказала: «Мам, я решила стать космонавтом», я бы удивилась меньше.
– О чём? – спросила я, стараясь не выдать тревогу.
Она вздохнула, опёрлась о столешницу и сказала:
– Ты мне всю жизнь испортила.
Я моргнула. Потом ещё раз. Слова прозвучали так спокойно, будто она обсуждала погоду. Но внутри у меня всё оборвалось.
– Что? – только и смогла произнести я.
– Ты слышала. Ты мне всю жизнь испортила. И продолжаешь портить.
Она говорила уверенно, даже холодно. И я не понимала, откуда в ней столько накопившейся злости. Я, конечно, не идеальна, но чтобы прям всю жизнь…
– Объясни, пожалуйста, – сказала я тихо. – Что ты имеешь в виду?
Она закатила глаза — фирменный жест всех подростков и молодых взрослых, который, кажется, передаётся по наследству.
– Ты всегда всё решала за меня. Всегда. В школе, в кружках, в институте. Ты даже не спросила, хочу ли я туда поступать. Ты просто сказала: «Это правильно». А я не хотела.
Я слушала её и чувствовала, как внутри что‑то ломается. Мне казалось, что мы всё делали вместе. Что я поддерживала её. А она — что я давила.
– Я думала, ты хочешь, – сказала я. – Ты сама…
– Ничего я сама! – перебила она. – Ты всегда давила. Ты даже сейчас пытаешься контролировать, когда я должна быть дома, с кем мне общаться. Я устала. Я больше так не могу.
Она говорила всё громче, а я всё тише. Мне казалось, что я стою на краю обрыва и не знаю, куда сделать шаг.
– Я просто хотела, чтобы тебе было хорошо, – сказала я. – Чтобы у тебя была нормальная жизнь.
– Нормальная по твоим меркам, – сказала она. – А не по моим.
Она развернулась и ушла в комнату, хлопнув дверью так, что даже чайник на плите вздрогнул. Я осталась на кухне, чувствуя, как руки дрожат. День рождения. Праздник. Хотела тепла, а получила ледяной душ.
Я села, уткнулась ладонями в лицо и долго сидела так, пытаясь понять, что произошло. Где я ошиблась? Когда? Почему она так думает? И главное — как теперь быть?
Ответов не было. Только тишина и чайник, который наконец решил вскипеть — как будто тоже хотел высказать своё мнение.
Я прошлась по квартире, остановилась у её комнаты. На столе лежали рисунки. Я взяла один — девушка в длинном пальто, с ярким шарфом, на фоне города. Линии уверенные, цвета мягкие. Я не знала, что она так рисует. Я никогда не спрашивала. Вот и результат: мать, которая знает, что дочь любит клубнику и ненавидит манку, но не знает, что у неё талант. Прекрасно.
Я положила рисунок обратно и почувствовала, как внутри поднимается тяжесть. Не обида — нет. Скорее сожаление. Такое, которое приходит тихо, без стука, и садится рядом, как старый знакомый, который решил задержаться.
Я вернулась на кухню, налила себе чай и сидела так долго, что он успел остыть дважды. День рождения продолжался, но я чувствовала себя так, будто он уже закончился и даже торт обиделся и перестал быть праздничным.
Я легла на диван, накрылась пледом и закрыла глаза. В голове крутились её слова, как заевшая пластинка. Я старалась не думать о них, но мысли были настойчивыми, как рекламные звонки вечером.
Я не заметила, как уснула. Проснулась от того, что кто‑то тихо открыл дверь. Я поднялась, прислушалась. Шаги. Она вернулась. Я вышла в коридор. Она стояла, снимая обувь, и выглядела так, будто не уверена, можно ли ей дышать громко.
– Ты не спишь? – спросила она.
– Нет, – сказала я. – Я ждала.
Она опустила глаза. В руках у неё был пакет. Вид у неё был такой, будто в пакете лежит не подарок, а дипломат с секретными документами.
– Я… купила тебе подарок, – сказала она тихо. – Просто… не знала, когда дать.
Я почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло. Если бы сердце могло хлопать в ладоши, оно бы сейчас устроило овацию.
– Спасибо, – сказала я. – Хочешь чаю?
Она кивнула. Кивок был осторожный, как будто она боялась, что резкое движение снова всё испортит.
Мы прошли на кухню. Я поставила чайник, она села за стол. Между нами повисла пауза, но она была уже не такой тяжёлой, как утром. Скорее осторожной, как кошка, которая ещё не решила, можно ли ей доверять.
– Мам… – сказала она. – Я… наверное, сказала лишнего. Я была злая. И… мне правда тяжело. Но я не хотела тебя ранить.
Я повернулась к ней.
– Ты имеешь право говорить, что чувствуешь, – сказала я. – Но мне тоже больно. Я не знала, что ты так думаешь.
Она вздохнула.
– Я не всегда думаю. Иногда просто говорю.
Я улыбнулась. Она тоже. Это было похоже на перемирие, заключённое без официальных документов и печатей.
– Давай попробуем… говорить друг с другом, – сказала я. – Не через обиды. Просто говорить.
Она кивнула.
– Давай.
Чайник закипел. Я налила нам чай. Она протянула мне пакет.
– Открой, – сказала она.
Внутри была рамка с нашей фотографией. Мы на море, смеёмся, ветер развевает волосы. Я вспомнила тот день. Мы тогда были счастливы. И никто никому ничего не портил — по крайней мере, вслух.
– Спасибо, – сказала я. – Очень красиво.
Она улыбнулась.
– Я помню, как ты тогда сказала, что это лучший день, – сказала она. – Я тоже так думала.
Мы сидели, пили чай, и я чувствовала, как напряжение постепенно уходит. Не полностью, но достаточно, чтобы стало легче дышать. Как будто кто‑то открыл окно в душной комнате.
Она посмотрела на меня и сказала:
– Мам… я правда тебя люблю. Просто иногда… мне сложно.
– Мне тоже, – сказала я. – Но мы справимся.
Она кивнула. И я знала — справимся. Даже если иногда будем драматично хлопать дверями и говорить глупости. Главное — потом возвращаться.