Квартира пахла мандаринами и хвоей. Даша, стоя на маленькой табуретке, аккуратно поправляла последнюю гирлянду над дверью в гостиную. Мерцающие тёплые огоньки отражались в стеклянных шарах на ёлке, уже нарядной и блестящей. Из кухни доносился ровный гул холодильника — он был забит до отказа, а на столе ждали своего часа продукты для салата «Оливье», того самого, семейного, с варёной колбасой и зелёным горошком. Рецепт от её бабушки.
— Леш, держи, пожалуйста, — она протянула мужу скотч, не спуская глаз с гирлянды. — Здесь немного отклеилось.
Алексей, сидевший на диване с ноутбуком, оторвался от экрана. Он встал, взял скотч и, поддерживая жену за талию, надёжно закрепил провод. Его руки были тёплыми и знакомыми.
— Идеально, — он отошёл на шаг, оценивая работу. — Красота. Совсем как в детстве. Только вот ёлка у нас лучше, чем у родителей стояла.
Даша слезла с табуретки и прислонилась к нему, глядя на их маленькое царство. На книжных полках лежала мишура, на подоконнике стояли свечи, ещё не зажжённые. Они с Алексеем два года назад купили эту двушку на окраине города, искали тишины и покоя. Встречать третий Новый год здесь, вдвоём, стало традицией. Их сын Саша, семи лет, сладко спал в соседней комнате, устав от предвкушения праздника.
— Я так жду завтрашнего вечера, — тихо сказала Даша, обнимая мужа. — Когда Саша ляжет, мы включим какой-нибудь старый фильм, откроем шампанское… Никуда не надо. Ни к кому. Полная благодать.
— Да, — Алексей ответил не сразу, и в его голосе она уловила лёгкую, едва заметную фальшь. Он поцеловал её в макушку. — Абсолютная благодать.
Он вернулся к ноутбуку, но взгляд его стал рассеянным. Даша почувствовала слабый, как далёкий гром, укол тревоги. Она стала протирать уже сияющий от чистоты стол, расставляя на нём две пары праздничных салфеток. Две. И два тонких хрустальных бокала, подаренных её мамой на свадьбу.
— Леш, а ты не забыл купить безалкогольного сидра для Сашки? И фейерверки те, которые он просил, безопасные?
— Купил, всё купил, — муж ответил, не глядя на неё. Его пальцы застучали по клавиатуре быстрее. Он явно что-то печатал, а не читал.
Тишину нарушил вибрация телефона на столе. Алексей вздрогнул и накрыл аппарат ладонью, но было поздно. Даша видела, как на экране всплыло имя: «Игорь». Его старший брат.
Алексей схватил телефон и вышел на балкон, притворив за собой дверь. Даша застыла с салфеткой в руке. Холодный комок тревоги начал расти под ложечкой. Она подошла к окну. Видела, как на холодном балконе Алексей, ёжась от холода, что-то оживлённо говорил в трубку. Жестикулировал. Потом замолчал, слушая. Потом поник и медленно, уже без эмоций, что-то произнёс. Разговор длился минут пять.
Когда он вернулся, лицо его было напряжённым, как будто он только что пробежал кросс, а не говорил по телефону.
— Всё хорошо? — спросила Даша, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
— Да, да, — Алексей махнул рукой, избегая её взгляда. — Игорь… поздравляет с наступающим. Говорит, чтобы мы шампанское без них не распечатывали.
Шутка прозвучала вымученно. Даша не засмеялась.
— Они в городе? Я думала, они к тёще в Тверь уехали.
— Планы поменялись, — быстро сказал Алексей. Он сел на диван и начал бесцельно листать ленту на телефоне. — Машина у Игоря сломалась, ну, они… они тут. В городе.
— И где они празднуют? — голос Даши стал тише.
Алексей глубоко вздохнул и отложил телефон. Он посмотрел на неё, и в его глазах она прочитала вину и желание избежать ссоры.
— Дашенька… Они нигде. Тёща ихняя заболела, ехать к ней нельзя. Снимать что-то сейчас — космос. Ты же понимаешь. Игорь позвонил… Он как бы намекнул.
В комнате стало тихо. Только гирлянда на ёлке продолжала мигать весёлым, беззаботным светом.
— На что намекнул? — спросила Даша, уже зная ответ.
— Что они могли бы… ну, заскочить к нам. Ненадолго. Просто поздравить. По-семейному. Всего на пару часов, — слова вылетали из Алексея пулемётной очередью. — Я же не могу сказать брату «нет» в Новый год, да? Это же… не по-людски. Он семья. Они вчетвером, да пёсик у них мелкий, комнатный, он ничего.
«Вчетвером. Пёсик. Пару часов».
Каждое слово падало в тишину комнаты с весом свинцовой гири. Даша мысленно оглядела свою чистую, уютную, свою квартиру. Представила, как в прихожей вырастет гора чужой обуви и пальто, как на её диване будут сидеть чужие люди, как по её полу, который она только что вымыла, забегает маленькая собака. Как на кухне будет командовать жена Игоря, Светка, которая всегда знает, как лучше. Как её тихий, выстраданный семейный вечер превратится в шумное, неудобное сборище.
— Ты уже дал согласие, — констатировала она, не задавая вопроса.
— Я не мог иначе! — в голосе Алексея прозвучало отчаяние. Он встал и попытался её обнять, но она сделала шаг назад. — Даш, они всего на пару часов. Мы выпьем шампанского, они поздравят Сашку, подарят подарки и уедут. Я сам прослежу. Обещаю. Это же Новый год, нельзя быть такой… чёрствой.
Слово «чёрствой» повисло между ними, колкое и несправедливое. Даша почувствовала, как глаза наливаются предательской влагой. Она не была чёрствой. Она была уставшей. Она хотела своего угла, своего праздника. Она не хотела терпеть его вечно пьяного брата, его язвительную жену и их разбалованных детей, которые в прошлый раз сломали Сашину новую машинку.
Она ничего не сказала. Развернулась и пошла на кухню. Взяла в руки нож, чтобы резать варёные овощи для салата. Руки дрожали.
Алексей не пошёл за ней. Он остался в гостиной, и она слышала, как он снова заговорил по телефону, уже шёпотом: «Да, Игорь, всё нормально… Даша, конечно, рада… Заезжайте… Да, к восьми».
Звонок ножа о разделочную доску прозвучал слишком громко в тишине наступающей ночи. За окном, в других квартирах, тоже зажигались гирлянды. У других людей были свои планы. Идиллические, тихие или шумные, но свои.
А их план, их хрупкая идиллия, дала первую трещину. Глубокая, почти невидимая снаружи, но уже предвещающая разрушение. Она смотрела на два бокала на столе и понимала, что завтра их будет явно недостаточно. Идеальная картинка будущего вечера в её голове помутнела, затянулась серой, тревожной дымкой.
Идиллия кончилась, даже не успев начаться. Оставалась только иллюзия, которая таяла с каждым тиканьем часов, отсчитывающих последние часы старого года.
Следующий день, тридцать первое декабря, тянулся мучительно. Даша, как автомат, выполняла привычные предпраздничные дела, но радости в них не было. Она гладила Сашке праздничную рубашку, чистила картошку для холодца, который теперь точно не поместится в холодильник, и всё время прислушивалась. Не к звонку в дверь — к тишине. Она хотела законсервировать этот тихий утренний час, растянуть его, спрятать в нём.
Алексей старался быть супер-полезным. Он сам сходил в магазин за дополнительной бутылкой шампанского («На всякий случай!»), вынес мусор, помыл полы в прихожей уже после неё. Он бросал на неё быстрые, виноватые взгляды и пытался шутить.
— Представляешь, Игорь купил какой-то супер-фейерверк, обещал целое шоу устроить, — говорил он, расставляя на расширенном столе дополнительные тарелки. Теперь их было шесть.
— На нашей парковке, надеюсь? Чтобы потом не пришлось за ним мусор собирать, — сухо отозвалась Даша, не поднимая головы над раковиной.
Алексей промолчал. Он понимал, что каждый его комментарий в пользу брата лишь усиливает стену молчаливого неодобрения, выросшую между ними за ночь.
К семи вечера квартира сияла чистотой и казалась стерильной, почти больничной в своей готовности. Даша надела своё лучшее платье — тёмно-синее, простое, но элегантное. Алексей — рубашку и жилетку. Саша, сияющий в своей новой рубашке, бегал от окна к окну, высматривая обещанный дядюшкин «супер-фейерверк».
В семь тридцать напряжение достигло пика. Даша присела на краешек дивана, нервно поправляя складки на платье. Алексей стоял у окна, якобы разглядывая уличные гирлянды.
— Ты бы позвонил, узнать, где они? — не выдержала она.
— Зачем? Сказали, к восьми. Подъедут, — ответил Алексей, но его рука уже потянулась к телефону в кармане.
В семь пятьдесят раздался долгожданный, но от этого не менее пугающий звонок в домофон. Сердце Даши упало куда-то в пятки. Алексей бросился к панели, нажал кнопку, и слишком бодро крикнул в трубку: «Добро пожаловать!»
Минуту спустя в подъезде послышались громкие голоса, смех, топот нескольких пар ног. Даша взяла за руку Сашу и инстинктивно сделала шаг назад, вглубь гостиной, как будто готовясь не к встрече гостей, а к обороне.
Дверь распахнулась, и в квартиру вкатилась волна холодного воздуха, смешанного с запахом парфюма, дорожного перекуса и собачьей шерсти.
Первым вошёл Игорь. Он был на полголовы выше Алексея, шире в плечах, с громким голосом и широкой, немного самодовольной улыбкой.
— Ну, братан, встречай новосёлов! — прогремел он, хлопая Алексея по спине так, что тот кашлянул.
За ним, словно тень, впорхнула Света. Она была в яркой, блестящей кофте и узких джинсах, её макияж был безупречен, а взгляд сразу же, как сканер, принялся оценивать обстановку.
— Дорогие мои! С Новым годом! — завопила она неестественно высоким голосом, протягивая Даше для поцелуя щеку, от которой пахло стойкими духами. Даша машинально прикоснулась к ней губами.
— Проходите, проходите… — растерянно бормотал Алексей.
Но «проходите» было не так-то просто. За порогом маячили ещё две фигуры: подростки, сын и дочь Игоря, лет четырнадцати и двенадцати. Оба уткнулись в экраны телефонов, на головах — наушники. И, наконец, в проём двери рвануло маленькое, кудлатое существо цвета горчицы — их собака, помесь той-терьера с чем-то лохматым. Не успел Алексей закрыть дверь, как пёсик с радостным визгом рванул вглубь квартиры, скользя лапами по только что вымытому полу.
— Цитрамон! Цитрамончик, не бегай! — беззвучно, для вида, крикнула ему вдогонку Света и тут же обратилась к Даше: — Ой, не переживай, он у нас чистенький, лапки мы ему в отеле вытерли!
«В отеле», — мысленно отметила Даша. Значит, ночевали они не на вокзале.
Хаос начался мгновенно. Игорь, скинув дублёнку, бросил её на спинку кресла в прихожей, хотя вешалка с пустыми крючками была в полуметре.
— Куда чемоданы-то ставить, брат? — спросил он, оглядывая тесную прихожую.
— Чемоданы? — эхо-вопросом откликнулась Даша. Она посмотрела на Алексея. У того глаза округлились. За спиной Игоря стояли не две-три сумки с подарками, а два больших, дорожных чемодана на колёсиках и несколько спортивных пакетов.
— Ну да, вещички наши, — вступила Света, уже снимая сапоги и ставя их прямо посреди прохода. — А что? Мы ведь до второго-третьего. Ты же не выгонишь нас в Новый год, Даш? Вы же нас всегда так радушно принимали!
Она бросила на Дашу сладкий, но острый, как леденец, взгляд. Выбора не оставлялось. Алексей, избегая взгляда жены, пробормотал:
— Да, конечно… Давайте я… Куда бы их…
— Да в ту комнату, где ребёнок спит, загони пока, — небрежно предложил Игорь, уже направляясь в гостиную. — О, ёлка ничего! Только маловата, конечно. А у нас в прошлом году во всю стену была!
Саша, который сначала обрадовался гостям, теперь притих и прижался к маме. Он смотрел на незнакомого лохматого пса, который уже обнюхивал его игровой коврик.
Света, как хозяйка, прошла на кухню. Раздался её восхищённый возглас:
— Ой, какая кухонька у вас уютная! Правда, техника уже старая, я смотрю. Но это ничего, главное — чистота!
Даша почувствовала, как по её спине пробежала волна жара. Она разжала руку Саши и пошла на кухню. Света стояла у стола и оценивающе разглядывала расставленные закуски.
— Оливье? Мило. Я, честно говоря, давно уже только с крабовыми палочками делаю. Или с креветками. Это сейчас в тренде.
— У нас семейный рецепт, — тихо, но чётко сказала Даша, берясь за ручку холодильника.
— А, ну да, у каждого свои традиции, — снисходительно улыбнулась Света. — А селёдочку под шубой где? Без неё же стол — не стол!
— Мы её не едим, — ответила Даша, чувствуя, что каждая фраза даётся ей с огромным трудом.
— Не едите? Ой, какие вы странные! Ну ничего, я завтра утром схожу в магазин, приготовлю. Всем понравится, — постановила Света и открыла холодильник. — Ой, а молочко есть? Я чай люблю с молоком. И сахарок?
Тем временем в гостиной Игорь уже занял самое большое и мягкое кресло, включил телевизор на полную громкость (новогодний концерт) и крикнул Алексею:
— Брат, а чего бутылочку не откупориваешь? Время-то идёт! Давай по первой, за встречу!
Алексей, с несчастным видом протискивавший чемоданы в Сашину комнату, засуетился:
— Сейчас, Игорь, сейчас… Даш, а отвёртка где? Для штопора?
Подростки, не снимая наушников, разместились на диване. Девушка что-то быстро печатала в телефоне, парень запустил на планшете какую-то игру с резкими, громкими звуками. Собака Цитрамон, наигравшись, запрыгнула на диван рядом с девушкой и устроилась на светлой обивке.
Даша застыла на пороге между кухней и гостиной. Её чистый, пахнущий мандаринами и надеждой дом перестал существовать. Его место заняло шумное, тесное, чужое пространство, наполненное громкими голосами, бесцеремонными взглядами и полным отсутствием границ. Она посмотрела на мужа, который лихорадочно рылся в ящике стола в поисках штопора. Он не смотрел на неё. Он старался угодить тем, кто ворвался в их крепость и без спроса водрузил на стенах свои флаги.
Ощущение было таким, словно у неё прямо в доме ограбили не квартиру, а что-то гораздо более важное. Тишину. Покой. Право на свой угол. Всё это растворилось в клубах громкой музыки, собачьего лая и бесцеремонного смеха.
Вторжение завершилось. Оккупация началась.
Вечер стремительно скатывался в хаос, который казался неостановимым. За стол, наскоро расширенный ещё одной старой столешницей, уселись вшестером. Места для всех не хватало, и подростки сидели чуть в стороне, на табуретках, но это их не смущало. Их взгляды были прикованы к экранам, наушники они сняли, но звуки игр и переписки теперь заполняли комнату открыто.
Игорь уже налил всем по бокалу, не спрашивая, кто и что будет пить. Он поднял свой, переливаящийся золотистым.
— Ну, семья! За Новый год! Чтобы всё у всех было! А главное — чтобы родня не пропадала и в гости друг к другу ходила без всяких церемоний! Как мы вот!
Он звонко чокнулся со всем столом, а потом потянулся чокнуться с Дашей отдельно. Она медленно подняла свой бокал, едва коснувшись его. В её жилах стыла не праздничная радость, а тяжёлое, густое раздражение.
— Да, родня, — тихо сказала она. — Только вот церемонии, Игорь, иногда — это просто вежливость.
Он либо не расслышал, либо сделал вид, что не расслышал. Бокал был осушен залпом.
— Ой, Даш, а что это за салат? — Света ковырнула вилкой в миске с оливье. — Картошечка чувствуется, яйцо, колбаска… Классика. Но знаешь, сейчас все умные повара говорят — оливье надо мелко-мелко резать. Почти в пюре. И заправлять не майонезом, а смесью йогурта и дижонской горчицы. Так и вкуснее, и фигуре не вредит.
— Наша фигура со старым майонезом пока справляется, — не удержалась Даша. Алексей под столом дотронулся до её колена — предостерегающе. Она одёрнула ногу.
— Ну, я же просто делюсь современными тенденциями, — обиженно надула губы Света. — Хочу, чтобы у вас всё было лучше всех. Ты же не обиделась?
— Нет, — солгала Даша, чувствуя, как жар подступает к её щекам.
Внезапно из динамиков телефона подростка раздался оглушительный взрыв и рёв мотора — он запустил гоночную игру. Звук был таким громким, что Саша, сидевший рядом с Дашей, вздрогнул и прикрыл уши ладошками.
— Кир, можно потише? — обратился к племяннику Алексей. — Сашке громко.
Парень, не отрывая глаз от экрана, буркнул:
— Ща. Последний заезд.
Звук не убавился. Алексей смущённо пожал плечами, словно извиняясь перед братом за свою просьбу. Игорь лишь хмыкнул:
— Пусть играет. Мужик растёт. Наш Кирюха у меня в танкисте уже полковник!
Даша встала, подошла к дивану и твёрдо сказала:
— Кирилл, убери наушники или убавь звук. Сейчас же.
В её голосе было что-то, заставившее подростка на секунду оторваться от экрана. Он увидел её лицо и, пробормотав что-то невнятное, потянулся к ползунку громкости. Звук уменьшился вдвое, но не исчез. Это была маленькая, пиррова победа.
Тем временем Света, взяв на себя роль хозяйки, начала активно наполнять тарелки всем, особенно детям.
— Сашенька, на, кушай, подрастай, — она положила ему огромную порцию селёдки, которую привезла с собой и моментально приготовила, потеснив на столе Дашины закуски. — Это тебе витамины. А то какой-то бледненький ты у мамы.
— Он не любит селёдку, — холодно сказала Даша.
— Не любит? Надо приучать! Нельзя, чтобы ребёнок привередничал. Кирюха с Леркой у меня всё едят, что дают, правда, родные? — Света бросила взгляд на своих детей. Те, уткнувшись в тарелки и телефоны, промычали что-то в знак согласия. — Вот видишь. Надо уметь настоять на своём.
Даша сжала вилку так, что костяшки пальцев побелели. Она посмотрела на Алексея, умоляя его вмешаться. Он увидел этот взгляд, кашлянул и сказал:
— Свет, ну, может, не надо настаивать… У каждого свои вкусы.
— Ой, Леш, да я из лучших побуждений! — засмеялась Света, но в её глашах мелькнула сталька. — Я же как родная тётя. Хочу помочь Дашеньке с воспитанием. Вижу же, что она замоталась, бедная. Работа, дом… Мужу внимания не хватает уделить.
Эта фраза, произнесённая сладким, сочувственным тоном, повисла в воздухе отравленной дымкой. Алексей покраснел и потупился. Даша почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Это было уже не просто хамство. Это была диверсия под видом заботы.
— Спасибо за заботу, Света, — сказала Даша, и её голос прозвучал неестественно ровно. — Но с воспитанием моего сына и с вниманием к моему мужу у меня всё в полном порядке. Без посторонней помощи.
Наступила тяжёлая пауза. Игорь громко хлопнул ладонью по столу.
— Ну хватит вам женских разговоров! Давай лучше, брат, рассказывай, как дела на работе? Не планируешь к нам в бизнес? Я как раз проект новый замутил, инвесторов ищу…
Разговор перекинулся на мужчин. Даша молча сидела, почти не притрагиваясь к еде. Внутри всё клокотало. Она видела, как Алексей, оживившись, рассказывал о своих рабочих проблемах, а Игорь кивал с видом гуру и давал непрошеные советы. Она видела, как её дом, её праздник, её муж были планомерно захвачены.
После ужина, который Света назвала «милым, но простеньким», началась вторая часть кошмара. Игорь потребовал банку маринованных огурцов и рюмку для водки. Подростки, наконец оторвавшись от телефонов, от нечего делать пошли исследовать квартиру. Даша, уставшая морально и физически, пошла на кухню мыть посуду. За ней последовала Света — «помогать».
— Давай я, ты и так устала, — сказала Света, оттирая бокал. — Знаешь, я смотрю на вас с Лешей и немного завидую. Такие тихие, скромные. У нас с Игорем — вечные дебаты, вечная борьба. Но зато страсть! А у вас… Тихое болотце. Это, наверное, безопасно, да? Для нервов.
— Мы любим тишину, — сквозь зубы процедила Даша, споласкивая тарелку.
— Понятно, понятно… — задумчиво протянула Света. — А мне вот интересно: ты никогда не ревновала Лешу? Он ведь симпатичный такой, подтянутый. На работе, наверное, девицы вокруг вьются?
— Нет, — резко ответила Даша. — Я ему доверяю.
— Ой, наивная… — сокрушённо вздохнула Света. — Все мужики одинаковые. Мой Игорь, пока я за ним не установила тотальный контроль, тоже шалил. Так что совет от старшей, более опытной: держи в ежовых рукавицах. А то расслабишься — и он тебе такого натворит…
Даша больше не могла. Она выронила тарелку в раковину, чудом не разбив её, и, вытерев руки, молча вышла из кухни. Ей нужно было воздуха. Она прошла в ванную, закрылась и, облокотившись о раковину, несколько раз глубоко вдохнула. В зеркале на неё смотрело бледное, измученное лицо с тёмными кругами под глазами. Лицо женщины, в чьём доме поселилась чума под названием «родственники».
Тихо открыв дверь, она направилась в гостиную, но замерла в коридоре, услышав голоса. Из детской доносился возглас Саши:
— Отдай! Это моя! Ты сломаешь!
Даша рванула в комнату. Картина, которая предстала перед ней, заставила сердце сжаться. Кирилл, скучая, взял с Сашиной полки сложную, дорогую модель спорткара на радиоуправлении — подарок на день рождения от деда. Он крутил её в руках, а потом, видимо, пытаясь что-то отщёлкнуть, отломал одно из зеркал заднего вида. Пластиковая деталька лежала на ковре.
— Мама! Он сломал! — в голосе Саши стояли слёзы.
— Да ерунда какая! — Кирилл бросил машинку на кровать. — Она и так кривая была. Игрушка для сопливых.
Ярость, холодная и безжалостная, наконец переполнила Дашу. Она шагнула вперёд.
— Выйди из комнаты. Немедленно. И больше сюда не заходи.
Её тон не оставлял пространства для возражений. Кирилл, насупившись, пробормотал «сама дура» и вышел, нарочито громко топая.
Даша обняла сына, который тихо плакал, прижимая к груди повреждённую машинку.
— Ничего, солнышко, мы починим… Всё будет хорошо…
Но она сама в это не верила. Она вышла из детской и почти столкнулась с Алексеем в коридоре.
— Что случилось? — спросил он, видя её лицо.
— Что случилось? — она засмеялась коротким, истерическим смехом. — Твой племянник сломал Сашину любимую машинку. Твоя невестка намекает мне, что ты, наверное, мне изменяешь. Твой брат устроил у нас в доме пивной бар. А ты спрашиваешь, что случилось?
— Даш, успокойся… — Алексей попытался взять её за руку, но она отпрянула. — Кир — ребёнок, нечаянно… Света просто болтает лишнее, ты же её знаешь… Они же родня. Надо быть терпимее.
— Терпимее? — её шёпот был подобен шипению змеи. — К кому? К тем, кто топчется по моей жизни в грязных сапогах? Кто не видит ни меня, ни нашего сына? Кто считает, что им всё позволено, потому что они «родня»? Или к тебе, который вместо того, чтобы защитить свою семью, уговаривает меня «быть терпимее»?
— Я не могу их выгнать! — выдохнул Алексей, и в его глазах читалась беспомощность и раздражение. — Это мой брат! Что я, из-за игрушки и каких-то глупых слов должен скандал устраивать? Ты хочешь, чтобы я поссорился с семьёй?
— А ты не видишь, что твоя «семья» уже разрушает нашу? — голос Даши сорвался. Она тут же понизила его, опасаясь, что услышат в гостиной. — Ты не видишь, как мне тяжело? Или тебе плевать?
— Не плевать! Но ты преувеличиваешь! Они всего на пару дней! Можно же потерпеть, сделать вид, для моего спокойствия!
Эти слова стали последней каплей. В них был не просто эгоизм. В них было полное отрицание её чувств, её боли, её права на комфорт в собственном доме.
— Для твоего спокойствия, — повторила она медленно, глядя на него как на чужого. — Хорошо. Ладно. Я поняла.
Она развернулась и пошла на кухню. Не для того, чтобы мыть посуду. Ей нужно было просто оказаться подальше от всех. От его брата, от его семьи, от него самого.
Первые искры, проскочившие за вечер, уже подожгли фитиль. И фитиль этот, тлея, неумолимо вёл к большой взрывчатки, заложенной под фундаментом их когда-то тихого семейного счастья. Оставалось только ждать, когда огонь доберётся до цели.
Полночи приближалось, а ощущение праздника не приходило. Вместо него в квартире витала тяжёлая, нездоровая атмосфера, словно перед грозой. Игорь, заметно разгорячённый выпивкой, устроился в кресле как хозяин таверны, раздавая указания и комментарии. Света, после своей «помощи» на кухне, присоединилась к нему, устроившись на подлокотнике, и теперь они представляли собой единый фронт самодовольства.
Даша молча убрала на кухне, механически вытирая ту самую тарелку, которую чуть не разбила час назад. Она слышала из гостиной взрывы смеха Игоря, отрывистые команды в адрес Алексея («Брат, подвинься, не загораживай телик!») и вечное фоновое шипение из наушников подростков. Саша, устав от слез и обиды, уснул у себя в комнате, прижав к груди сломанную машинку. Это зрелище резануло Дашу острее любого ножа.
Алексей, словно загнанный зверь, метался между братом и женой. Он пытался шутить со своими племянниками, но получал в ответ лишь односложное бурчание. Он пытался улыбаться шуткам Игоря, но улыбка выходила кривой и натянутой. И он всё время бросал на Дашу беспокойные, виноватые взгляды, будто ждал, что она вот-вот взорвётся. Она же просто молчала. Это молчание было страшнее крика.
Под бой курантов вышли все. Встали нестройно, с бокалами в руках. Игорь включил телевизор на полную громкость, заглушая торжественную речь президента. Когда начался отсчёт, он орал громче всех.
— Десять! Девять! Ну, братан, давай, не отставай!
Даша смотрела на экран, но не видела его. Она чувствовала, как Алексей неуверенно обнял её за плечи. Его прикосновение, обычно такое желанное, сейчас вызывало лишь раздражение. Она не отстранилась, но и не прижалась к нему. Была словно деревянная.
— Три! Два! Один! С Новым годом!
Раздались крики «ура», звон бокалов. Игорь чокнулся со всеми так энергично, что шампанское из бокала Алексея расплескалось на скатерть. Даша машинально сделала глоток. Игристая жидкость была горькой на вкус.
— Ну вот, встретили! — удовлетворённо возвестил Игорь, опустошая бокал и тут же наливая себе ещё. — Теперь можно и по душам поговорить. Давайте за стол, родные мои! Пока горячее не остыло!
Горячим была курица, которую приготовила Даша, и пельмени, которые Света сварганила «на скорую руку», полностью захватив плиту и половину её посуды. Сели снова. Первые минуты ели молча, уставшие от шума. Но Игорь не выносил тишины.
— Так, Леш, — начал он, разминая в пальцах куриную ножку. — Я тут за столом думал. О твоей работе. Сидишь ты там, в своей конторе, над бумажками трясёшься. Зарплата, говорят, у тебя так себе. А время-то идёт, братан. Уже пора своё дело делать, а не на дядю пахать.
Алексей смущённо покраснел.
— Ну, Игорь, не у всех предпринимательская жилка… У меня работа стабильная.
— Стабильная? — Игорь фыркнул. — Это когда стабильно мало платят? Слушай сюда. У меня как раз проект в разработке — поставки кофе в офисы. Мелочёвка, а навар огромный. Но стартовый капитал нужен. Небольшой. Вот если бы ты, например, тысяч сто пятьдесят вкинул… Мы бы с тобой поровну были. Ты бы из офисного планктона в бизнесмены выбился!
Даша перестала есть. Она медленно подняла глаза и посмотрела на мужа. Алексей отводил взгляд.
— Игорь, у нас с Дашей ипотека… Саше скоро в школу… Свободных таких денег нет.
— Взять можно! — оживился Игорь. — В банке рефинансировать ипотеку под больший процент, разницу и в дело. Или у Дашиных родителей занять. Я слышал, тёща твоя квартиру получила в наследство? Продала бы однушку — и у нас с тобой капитал!
В воздухе повисла гробовая тишина. Даша не верила своим ушам. Предложение не просто было наглым. Оно было циничным до глубины души. Влезть в долги, рискнуть их единственным жильём, выпросить деньги у её родителей… для сомнительного проекта его брата.
— Моя мама свою квартиру продавать не собирается, — прозвучал её голос, тихий, но чёткий, как удар хлыста. — И в долги мы из-за твоего кофе лезть не будем. Это даже не обсуждается.
Игорь обернулся к ней, прищурившись. Улыбка не сошла с его лица, но в глазах появилось что-то холодное.
— Ой, Даш, ты, как всегда, ничего не понимаешь в бизнесе. Я же Леше предлагаю, мужчинам. Мы разберёмся.
— Мы — это я и муж, — не отступала Даша, чувствуя, как вся её внутренняя дрожь собирается в твёрдый, ледяной стержень. — И «разбираемся» мы вместе. И наше общее решение — нет.
Алексей заёрзал на стуле.
— Дашенька, ну не надо так резко… Игорь просто идею озвучил…
— Он озвучил, как нам разориться, — парировала Даша, не сводя глаз с Игоря. — И это после того, как твой племянник сломал Сашину машинку, твоя жена перекроила мне всю кухню и обозвала наш быт «тихим болотцем», а ты, вместо того чтобы ставить их на место, уговариваешь меня «быть терпимее». Нет уж. Хватит терпеть.
Слова вырвались наружу. Сдержать их было невозможно. Глаза Светы расширились от feigned невинности.
— Ой, Дашенька, да я же не со зла! Я из любви к вам всё! Обижаешься на пустяки… Игрушка — ерунда. Я Лерке своя говорю: не привязывайся к вещам.
— Это не пустяк, — сказала Даша. — Это уважение. Которого здесь, я вижу, ни к кому, кроме себя, нет.
Игорь откинулся на спинку стула, изучающе разглядывая её. Потом хмыкнул и обратился к Алексею:
— Ну, братан, я же говорил — баба у тебя стерва стала. Слово старшему брату вставить не даёт. Деньги семьи считает. Раньше вроде нормальная была.
Это было последней каплей. Но не для Даши. Для Алексея. Его лицо исказилось от внезапной, дикой злости. Вся его накопленная за вечер беспомощность, вина и раздражение нашли, наконец, выход. Но не в адрес брата. В адрес жены.
— Да заткнись ты наконец! — рявкнул он, ударив кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули. Все вздрогнули. — Хватит! Весь вечер ты ходишь тут с кислой миной, всех критикуешь, портишь атмосферу! Игорь дело предлагает, пытается помочь, а ты нос воротишь! Они родня! Они приехали к нам в гости! Можно хоть раз вести себя по-человечески, а не как злая, чёрствая баба!
В комнате воцарилась такая тишина, что стал слышен тихий гул телевизора из соседней комнаты. Даша смотрела на мужа. Она смотрела на его перекошенное злобой лицо, на его трясущиеся руки. Она не чувствовала уже ни боли, ни обиды. Только пустоту и леденящую, абсолютную ясность.
Это было предательство. Открытое, публичное, с переходом на личности и оскорблениями. Он выбрал сторону. И это была не её сторона.
Игорь одобрительно кивнул, на его губе играла ухмылка. Света прикрыла рот рукой, но в глазах её танцевали искорки злорадного торжества. Они победили. Они втравили его в ссору с женой, и он, как мальчишка, клюнул.
Даша медленно, очень медленно поднялась со своего стула. Все взгляды были прикованы к ней. Её лицо было бледным и спокойным, как маска. Она поставила свой бокал на стол. Звук от соприкосновения хрусталя со столешницей прозвучал невероятно громко в этой тишине.
Она обвела взглядом комнату: самодовольный Игорь, хитрая Света, их отстранённые дети, и, наконец, её муж — Алексей, который уже начал приходить в себя и смотреть на неё с испугом и запоздалым раскаянием.
Всё было кончено. Все иллюзии развеялись. Точка кипения была не просто достигнута — её перешагнули, и закипело уже что-то другое, страшное и необратимое.
И тогда она произнесла. Тихо, без пафоса, отчеканивая каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку гроба их прежней жизни.
— Собирай сумки. Вместе с роднёй. И чтобы вечером вас здесь не было.
Сказав это, она развернулась и пошла прочь. Не в спальню, где их ждали чемоданы Игоря. Она пошла в детскую, к своему сыну. Единственному, кто сейчас имел значение. За её спиной на секунду повисла мёртвая тишина, а затем взорвалась какофонией возмущённых, перебивающих друг друга голосов Игоря, Светы и Алексея. Но она уже не слышала их. Эти звуки остались в другом мире, который перестал для неё существовать.
Тишина, повисшая после её слов, была настолько плотной и звонкой, что казалось, можно потрогать. Она длилась, может быть, три секунды. Но в этих трёх секундах уместился целый мир, который рухнул.
Первым взорвался Игорь. Его лицо, сперва обезображенное шоком, побагровело.
— Что?! — его рёв был хриплым, пьяным. — Ты это мне?! Ты мне, своей родне, такое говоришь?! В Новый год?!
Он встал так резко, что его стул с грохотом опрокинулся назад. Света вскрикнула и схватилась за его рукав, но он грубо отшвырнул её руку, не сводя бешеных глаз с Даши, уже скрывшейся в коридоре.
Алексей сидел как парализованный. Слова жены, произнесённые ледяным, бесстрастным тоном, обожгли его сильнее, чем собственная вспышка гнева. В них не было истерики, не было эмоций — только холодный, непреложный факт. И этот факт отрезвил его мгновенно и полностью. Он увидел, как его брат, багровый от ярости, кричит в пустой дверной проём, увидел торжествующе-испуганное лицо Светы, увидел наконец-то оторвавшихся от телефонов испуганных подростков. И он понял. Он понял всё.
— Ты слышал, что твоя стерва сказала?! — Игорь наклонился к нему, загораживая свет, и брызги слюны попали Алексею в лицо. — Она нас выгоняет! В час ночи! В Новый год! Это твой дом или её? Ты мужик или тряпка? Скажи ей, чтобы заткнулась и извинилась!
Алексей медленно поднял на брата глаза. Глаза были пустые, усталые до самого дна души.
— Она не стерва, Игорь, — тихо сказал он. — И это её дом. Так же, как и мой.
— Какой её дом?! — взвыл Игорь. — Это семейное гнёздышко! А семья — это мы! Кровь! А она кто? Примазалась! И ты ещё защищаешь? Да я тебя…
Он занёс руку, будто для удара, но не по Алексею, а в сторону коридора. Это был жест бессильной злобы. Света вскочила.
— Успокойся, Игорь! Леша, ну скажи же что-нибудь! — запричитала она, но в её голосе сквозила не тревога за мужа, а ярость за поруганное самолюбие. — Это же скандал на весь дом! Нас выгоняют как собак! Мы родственники! Мы приехали с добром! Мы подарки привезли!
— Какие подарки? — раздался спокойный голос из коридора.
Даша стояла на пороге гостиной. Она не плакала. Она держала за руку сонного, испуганного Сашу, который жался к её ноге. Она прикрыла его собой, как щитом.
— Какие подарки вы привезли, Света? — повторила Даша. — Кроме хамства за моим столом? Кроме сломанной игрушки моего сына? Кроме советов, как нам жить и как нам тратить наши деньги? Где эти подарки? Покажите.
Света открыла рот, но звук не издался. Подарки… Они действительно лежали где-то в сумках, нераспакованные, дешёвые наборы конфет в блестящей бумаге. Но озвучить это сейчас значило признать свою мелочность. Она задохнулась от злости.
— Ты… ты неблагодарная! — выпалила она наконец. — Мы делились с вами лучшим! Опытом! Мы хотели помочь!
— Нам не нужна ваша помощь, — безжалостно парировала Даша. Она смотрела теперь на Алексея. Только на него. — Ты слышал, муж? Они хотели помочь. Помочь развалить наш вечер. Помочь испортить наш праздник. Помочь поссорить нас. И у них это получилось. Поздравляю.
Алексей содрогнулся, будто от удара. Он поднялся.
— Даша… — его голос сорвался. — Я… Я не хотел…
— Ты уже сделал, — перебила она. Её голос дрогнул впервые за весь вечер, и это дрожание было страшнее любой твёрдости. — Ты назвал меня злой, чёрствой бабой. Перед ними. Ты выбрал их сторону. Теперь у тебя есть выбор. Либо ты идёшь собирать вещи, чтобы помочь своей «крови» побыстрее отсюда убраться. Либо ты остаёшься здесь, в своём доме. Но тогда собирай вещи им сам. И уходи с ними.
Ещё одно гробовое молчание. Даже Игорь на секунду притих, осознав всю глубину пропасти, в которую они все рухнули. Он смотрел на брата, ожидая привычной уступки, привычных извинений, попытки замять конфликт.
Но Алексей больше не смотрел на брата. Он смотрел на жену. На её бледное, искажённое болью лицо. На сына, который смотрел на него снизу вверх полными слёз и непонимания глазами. И он увидел в этих глазах не папу, а какого-то чужого, кричащего дядю, который позволил другим обидеть маму.
Что-то в нём надломилось окончательно. Огромный, тяжеленный пласт ложного долга, страха перед старшим братом, желания казаться «хорошим» для всех — всё это рухнуло в одночасье, обнажив голую, простую правду. Эта женщина и этот ребёнок — вот его семья. Всё остальное — просто фон.
Он медленно, очень медленно выдохнул и повернулся к Игорю.
— Собирайтесь, — сказал он глухо. — Даша права. Вам надо уходить.
Эти три слова прозвучали тише его предыдущего крика, но для Игоря они были громче любого грома. В них не было злости. В них была усталая, бесповоротная решимость. И это было страшнее всего.
— Ты… ты что, серьёзно? — прошипел Игорь, уже без прежней уверенности. — Ты из-за бабы родного брата на улицу выставляешь? В такую ночь? Да я тебя на весь род покрою! Никто тебе руку после этого не подаст!
— Мне уже всё равно, Игорь, — устало ответил Алексей. — Вы всё уже сделали. Вы перешли все границы. И я… я ей помогал. Теперь я это исправляю. Собирайте свои вещи. Вызывайте такси. Я помогу донести чемоданы.
Он не стал ждать ответа. Он шагнул мимо окаменевшего брата и направился в детскую, к тем самым чемоданам, которые он с таким трудом втиснул туда несколько часов назад. Действовал он методично, почти автоматически.
За его спиной началась истерика. Света запричитала, заголосила о человечности, о стыде, о том, что они теперь всем расскажут, «какие у нас родственники пошли». Подростки, наконец осознав, что их комфортному сидению с телефонами пришёл конец, начали хныкать и возмущаться. Цитрамон, почуяв всеобщую панику, начал лаять, носиться по комнате и путаться под ногами.
Даша не двигалась с места. Она стояла, как скала, вокруг которой бушует шторм. Она держала Сашу, который плакал уже не из-за машинки, а от непонятного, всеобщего ужаса. Она гладила его по голове и смотрела, как её муж, не глядя ни на кого, выкатывает из детской первый большой чемодан. На его лице не было ни злости, ни сожаления. Была только каменная, непробиваемая усталость.
Фраза-приговор была произнесена. Приведение его в исполнение оказалось делом медленным, грязным и невероятно шумным. Но процесс был запущен. Обратной дороги не было.
Ночь после их ухода была не ночью, а одним долгим, болезненным моментом бодрствования. Даша не ложилась. Она сидела на краю кровати в гостиной, куда перебралась с Сашей, и слушала тишину. Ту самую тишину, которую она так ждала и которая теперь казалась оглушительной, звенящей пустотой. От неё закладывало уши. В доме пахло чужими духами, табачным дымом от Игоря и едким запахом испорченного праздника. Саша, измученный слезами и потрясением, наконец уснул у неё на коленях, всхлипывая во сне.
Алексей ночевал на кухне, на раскладном стуле. Он даже не попытался подойти, заговорить. Между ними лежала не просто ссора. Лежала выжженная земля, через которую ещё долго нельзя будет проложить мост. Слова «злая, чёрствая баба» висели в воздухе плотнее, чем запахи. Он молча убрал худший разгром в гостиной, вынес бутылки, протёр пролитое вино на скатерти. Они делали это в полной тишине, не глядя друг на друга, как два привидения в опустевшем, опоганенном доме.
Утро первого января пришло серое, бесцветное. Даша встретила его с той же каменной ясностью в голове, которая появилась у неё вчера вечером. Чувства были как будто выморожены. Она накормила Сашу завтраком, который он почти не ел, молча помыла посуду. Алексей сидел в гостиной, уставившись в черный экран телевизора. Он выглядел на двадцать лет старше. Казалось, он все ещё не до конца верил в то, что произошло.
В десять утра раздался звонок в домофон. Резкий, настойчивый, как и всё в Игоре.
Алексей вздрогнул и посмотрел на Дашу. Она стояла в дверях кухни с полотенцем в руках. Их взгляды встретились.
— Не открывай, — тихо, но чётко сказала она.
— Но это же… — Алексей не закончил. Он сглотнул. Звонок повторился. Потом ещё и ещё. Настойчиво, с вызовом.
Даша подошла к панели, нажала кнопку «разговор».
— Что?
— Открывай, родственники приехали! — в трубке прозвучал голос Игоря. Он старался говорить бодро, как ни в чём не бывало, но под этой бодростью чувствовалась затаённая злоба. — Забыли кое-что. Да и надо ситуацию обсудить, как взрослые люди. Нельзя же так, на эмоциях!
— Вы ничего здесь не забыли, — холодно ответила Даша. — И обсуждать нечего. Уезжайте.
— Даш, ну хватит дуться! — вклинился голос Светы, слащавый и фальшивый. — Мы все на эмоциях, понимаем. Давай откроешь, мы поговорим, чайку попьём, все обиды развеем. Мы же семья!
— Вы — не моя семья, — отрезала Даша. — И в мой дом вы больше не войдёте. Уезжайте.
Она отпустила кнопку. Звонки возобновились через минуту. Ещё настойчивее. Потом в дверь квартиры постучали. Сначала вежливо, потом сильнее.
Алексей вскочил.
— Они не уйдут… Они будут стоять, стучать…
— Пусть стучат, — сказала Даша. Она вынула из кармана телефон. Её движения были медленными и точными. — Саша, иди в свою комнату, закрой дверь и включи мультики погромче. Сейчас.
Мальчик, напуганный её тоном, послушно кивнул и убежал. Даша набрала короткий номер — 102. Её пальцы не дрожали.
— Служба полиции, — ответил нейтральный женский голос.
— Здравствуйте. Мне нужна помощь, — голос Даши был ровным, как будто она заказывала такси. — В мою квартиру пытаются проникнуть непрошеные гости. Четверо взрослых. Они родственники моего мужа, но я их в дом не пускала. Они не уходят, стучат в дверь, звонят в домофон, ведут себя агрессивно. Я с ребёнком. Я боюсь за свою безопасность и за сохранность имущества.
Она назвала адрес, свою фамилию, номер квартиры. Диспетчер уточнила, угрожали ли ей, пытались ли выломать дверь.
— Пока нет, но они неадекватны и очень настойчивы. Мой муж тоже находится в квартире, но он не может с ними справиться.
— Экипаж будет направлен, — сказал диспетчер. — Не открывайте дверь до приезда полиции.
Даша положила трубку. Алексей смотрел на неё с таким выражением, будто она только что подожгла их квартиру.
— Ты… вызвала полицию? На моего брата? — прошептал он.
— Я вызвала полицию на людей, которые нарушают мое право на неприкосновенность жилища и не реагируют на просьбы удалиться, — поправила она его, глядя прямо в глаза. — Ты слышал статью 139 Уголовного кодекса? «Нарушение неприкосновенности жилища». Они его нарушают. Я имею право на защиту.
Её слова, звучащие как параграфы из учебника, окончательно добили его. Он опустился на стул и закрыл лицо руками. Стук в дверь нарастал.
Через пятнадцать минут, которые показались вечностью, раздался новый, официальный звонок в домофон и спокойный мужской голос:
— Полиция. Откройте, пожалуйста.
Даша нажала кнопку открытия подъездной двери, а затем отперла свою. На площадке стояли двое полицейских — мужчина лет сорока с усталым, серьёзным лицом и молодая женщина-сержант. А за ними, чуть поодаль, — Игорь, Света и их дети. Лицо Игоря было багровым, Света рыдала в платок, но как-то театрально. Увидев полицейских, Игорь сделал шаг вперёд.
— Офицеры! Это недоразумение! Мы родственники! Нас эта… эта неадекватная женщина выгнала вчера ночью пьяную, с детьми! А теперь ещё и полицию на нас навела!
Старший полицейский, даже не глядя на него, обратился к Даше:
— Вы вызывали? Гражданка Иванова?
— Да, я. Прошу войти, — Даша отступила, пропуская их в прихожую. Алексей стоял позади, бледный как полотно.
Игорь попытался просочиться за ними внутрь, но сержант мягко, но твёрдо перегородила ему путь рукой.
— Вы останетесь на площадке. Сначала мы побеседуем с заявителем.
Дверь закрылась, оставив Игоря и его семью снаружи. В небольшой прихожей стало тесно. Полицейский осмотрелся, его взгляд скользнул по безупречно чистой, но напряжённой обстановке, по лицу Алексея.
— Объясните, пожалуйста, ситуацию.
Даша объяснила. Кратко, без эмоций, как факты. Приезд непрошеных гостей с чемоданами, их поведение, сломанная вещь ребёнка, скандал, их уход под утро и нынешнее возвращение с требованием впустить.
— Эти люди не являются сонанимателями или собственниками данной квартиры? — уточнил полицейский, делая пометки в планшете.
— Нет. Квартира в совместной собственности у меня и моего мужа. Никаких договоров аренды или иных соглашений с этими людьми у нас нет. Вчера они вошли по приглашению моего мужа, но сегодня я, как одна из собственников, впускать их отказываюсь, а они, несмотря на мои требования, не уходят.
Полицейский кивнул и посмотрел на Алексея.
— Вы подтверждаете слова супруги?
Алексей молчал секунду, словно язык не поворачивался произнести слова, которые окончательно похоронят его отношения с братом. Потом он кивнул, глядя в пол.
— Да… подтверждаю. Это мои родственники. Но… они действительно не живут здесь. И сегодня моя жена против их присутствия.
— Понятно, — сказал полицейский. Он повернулся и открыл дверь. Игорь, стоявший почти вплотную, чуть не ввалился внутрь.
— Ну что? Всё понятно? Можно проходить? — он попытался пролезть.
— Нельзя, — твёрдо сказал полицейский. — Гражданин, вы находитесь у жилища, в которое вас не желают пускать собственники. Вы обязаны немедленно удалиться.
— Как это удалиться?! — завопил Игорь, теряя остатки самообладания. — Вы что, не видите? Они с ума сошли! Это мой брат! Мы приехали мириться!
— Ваше желание помириться не отменяет права граждан на неприкосновенность их жилища, — спокойно, как будто цитируя инструкцию, ответил сержант. — Если вы откажетесь уйти добровольно, мы будем вынуждены составить на вас протокол за неповиновение законному требованию полиции, а впоследствии может быть возбуждено уголовное дело по статье 139. Вам это нужно?
Слово «уголовное дело» подействовало на Игоря как ушат ледяной воды. Его багровость сменилась сероватой бледностью. Он смотрел то на полицейских, то на Алексея в глубине прихожей, то на каменное лицо Даши.
— Вы… вы настраиваете брата против брата… — выдавил он уже без прежней мощи, почти жалобно.
— Никто никого не настраивает, гражданин, — устало сказал старший полицейский. — Закон — он для всех один. Вы либо уходите сейчас, спокойно, либо мы помогаем вам уйти. Выбирайте.
Игорь ещё секунду метался глазами, ища хоть какую-то поддержку. Но в глазах Алексея он видел только пустоту и усталость. Он понял. Игра проиграна окончательно. Всё его влияние, всё старшинство, вся родственная манипуляция разбились о каменную стену закона и неожиданной твёрдости брата.
— Хорошо… Хорошо! — он злобно выкрикнул. — Запомните это! Чтобы вы друг другу этого никогда не простили! Чтоб вы подавились своей квартирой!
Он грубо развернулся, толкнув Свету, которая уже не рыдала, а смотрела на Дашу взглядом, полным чистой, немой ненависти.
— Пошли! — рявкнул он на детей и, тяжело ступая, потащил свой чемодан к лестнице.
Полицейские постояли ещё минуту, убедившись, что группа спускается вниз. Потом старший обернулся к Даше.
— Всё. Они уходят. Если будут снова беспокоить — звоните сразу. Документы не потребуются?
— Нет, спасибо, — кивнула Даша.
— Хорошего дня, — формально сказал сержант, и они вышли.
Даша закрыла дверь. Повернула ключ, щёлкнула защёлкой. Звук был очень громким в тишине.
Она обернулась. Алексей всё так же стоял посередине прихожей. Он смотрел на закрытую дверь, за которой только что исчезла значительная часть его прежней жизни. На его лице не было ни злости, ни облегчения. Было опустошение.
Они выстояли крепость. Отстояли своё право на стены и тишину. Но цена этой победы, тяжёлая и неосязаемая, висела в воздухе между ними, и как с ней жить дальше — не знал, кажется, никто. Даже Даша, которая была так непоколебима всего минуту назад, чувствовала, как её колени начинают слегка дрожать от спускающего напряжения. Дело было сделано. Слово подтверждено делом. Но что теперь делать с этой ледяной, выжженной тишиной, в которой они остались вдвоём — было совершенно непонятно.
После того как дверь закрылась, в квартире повисла тишина, настолько густая и тяжёлая, что ею можно было подавиться. Шаги полицейских и отдалённые голоса Игоря за дверью сменились полной, оглушительной немотой. Даша всё ещё стояла у двери, положив ладонь на холодную деревянную панель, будто проверяя, точно ли она закрыта на все замки. Спина её была прямая, но внутри всё дрожало мелкой, лихорадочной дрожью, которая теперь, после ухода опасности, вырывалась наружу.
Алексей медленно отодвинулся вглубь прихожей, к краю коридора, ведущего в гостиную. Он не смотрел на неё. Его взгляд блуждал по стенам, по полу, по вешалке, на которой висело только его пальто. Он был похож на человека, который заблудился в собственном доме.
Первой нарушила молчание Даша. Она не обернулась.
— Саша, ты там? Всё в порядке? — её голос, обращённый к детской, прозвучал неестественно высоко и звонко.
Из комнаты донёсся шёпот:
— Да, мам… Они ушли?
— Ушли, солнышко. Всё кончилось. Можешь смотреть мультики.
Она услышала, как включился телевизор, зазвучали знакомые весёлые голоса. Этот бытовой звук вернул её немного к реальности. Она отняла руку от двери и, наконец, повернулась к мужу. Он стоял, опустив голову, и смотрел на свои руки.
— Ну что, — сказала она без интонации. — Твоя родня уехала. Ты доволен?
Алексей вздрогнул, будто от удара. Он медленно поднял на неё глаза. В них не было злости. Была только глубокая, всепоглощающая усталость и растерянность.
— Доволен? — он повторил, и его голос был хриплым от невысказанных слов. — Даша… Я не знаю, что я сейчас чувствую.
— А я знаю, — она перешла в гостиную и начала механически собирать со стола оставшиеся с ночи чашки, салфетки, пустую бутылку. Её движения были резкими, отрывистыми. — Ты чувствуешь, что я перегнула палку. Что я стерва, которая полицию на родного брата вызвала. Что из-за меня ты поссорился с семьёй. Разве не так?
— Я не говорил, что ты стерва, — тихо ответил он, оставаясь стоять в проёме.
— О, прости, — она язвительно усмехнулась, не оборачиваясь. — «Злая, чёрствая баба». Это, наверное, лучше. Так ведь?
— Я не хотел этого говорить! — в его голосе прорвалось отчаяние. Он сделал шаг вперёд. — Я сорвался! Я был в отчаянии, на меня давили со всех сторон, и я… я не справился!
Даша наконец обернулась, сжимая в руке влажную салфетку.
— Ты не справился? Понятно. А кто, по-твоему, справлялся всё это время? Кто терпел хамство за своим столом? Кто утешал сына, когда у него ломали игрушки? Кто слушал, как твоя невестка намекает, что я тебе плохая жена? Я справлялась, Алексей. В одиночку. Потому что мой муж не защищал меня. Он защищал их. Он оправдывал их. Он просил меня потерпеть!
Её голос, до этого холодный, начал срываться. В горле встал ком. Она отбросила салфетку и, схватившись за спинку стула, сделала глубокий вдох.
— Ты знаешь, что было самым страшным? — спросила она уже тише, глядя куда-то мимо него. — Не их наглость. Даже не сломанная машинка. А то, что когда они на меня нападали, ты молчал. А когда я, в конце концов, ответила, ты назвал меня чёрствой бабой. Ты ударил не по ним, Алексей. Ты ударил по мне. И сделал это при них. Ты показал им, что во мне твоя семья не нуждается.
— Это неправда! — выкрикнул он, и в его глазах блеснули слёзы. Он приблизился, но не решался прикоснуться. — Ты моя семья! Ты и Сашка! Я просто… Я не знал, как всё остановить! Он мой брат, он всегда был старше, он всегда меня подавлял, и я… я привык уступать. Я думал, если я уступлю, всё утрясётся. Я не думал, что это дойдёт до такого!
— А что должно было дойти? — в её голосе прозвучала genuine искренняя боль. — До чего они должны были дойти, чтобы ты наконец сказал «стоп»? Чтобы они выгнали нас с Сашей из нашей же спальни? Чтобы они взяли деньги из нашего общего счёта на свой «кофейный» бизнес? Чтобы они окончательно убедили тебя, что я — плохая жена, и тебе нужно от меня уйти? Где была грань, Алексей? Почему я должен был быть этой гранью, которую можно всё время отодвигать?
Он не нашёл, что ответить. Он стоял, опустив плечи, и смотрел на неё, на её лицо, искажённое усталостью и болью. Он видел всё: и тёмные круги под глазами, и тонкие морщинки у губ, которые появились за этот бесконечный вечер. И он понял, что не видел этого раньше. Он был слишком занят попытками угодить всем сразу.
— Прости, — прошептал он. Это было не просто слово. Это был выдох, полный осознания всей глубины своего предательства. — Прости меня, Даша. Я был слеп. Я был трус. Я думал, что сохраняю мир, а на самом деле разрушал самое главное.
Даша закрыла глаза. Слёзы, которые она сдерживала всё утро, наконец прорвались и покатились по щекам. Они были горячими и горькими.
— Мне не нужно твоё «прости» прямо сейчас, — сказала она, не открывая глаз. — Мне нужно понять, как нам жить дальше. Потому что я не знаю. Я смотрю на тебя и вижу человека, который способен в самый трудный момент повернуться ко мне спиной. Как мне после этого спать рядом с тобой? Как мне доверять тебе нашего сына? Как мне быть уверенной, что в следующий раз, когда на пороге появится кто-то из твоей «семьи», ты не скажешь мне опять — «потерпи»?
Она открыла глаза. Взгляд её был мокрым и беспощадно честным.
— Я люблю тебя. Кажется, до сих пор люблю. Но одного этого чувства теперь недостаточно. Его сожрали твоё молчание и моё терпение. Что у нас осталось, Алексей? Квартира? Ипотека? Общий счёт? Сломанная игрушка сына?
Он подошёл совсем близко. Не обнимая. Просто стоял рядом, и она чувствовала его тепло, его запах — знакомый, родной, но сейчас казавшийся чужим.
— Осталось то, что я понял, — сказал он, и каждый давался ему с огромным трудом. — Что моя настоящая семья — это ты и Саша. Что все остальные — просто родственники. И что границы существуют не для того, чтобы их нарушали. Осталось то, что я готов всё это вытерпеть — твой гнев, твоё недоверие, даже твою ненависть, если она будет. Потому что я заслужил. Но отпускать тебя я не готов. Бороться за тебя — готов.
— Бороться с кем? — устало спросила она. — С Игорем? Он уже не придёт. Скорее всего, никогда.
— Бороться со мной, — тихо ответил он. — С тем подкаблучником и трусом, который во мне сидит. С моими страхами и привычками. Бороться за то, чтобы снова заслужить твоё доверие. Пусть это займёт годы.
Он медленно опустился на колени перед ней. Не в романтическом порыве, а в полном, безоговорочном поражении и принятии своей вины.
— Я не прошу прощения. Я прошу шанса. Одного шанса. На то, чтобы стать тем мужем и отцом, которого вы заслуживаете.
Даша смотрела на него, на его склонённую голову, на руки, сжатые в бессильных кулаках. В ней боролись две силы: леденящий холод обиды и слабый, почти угасший огонёк надежды. Она не могла его простить. Слишком больно. Но и выбросить из жизни человека, с которым делила всё последние десять лет, оказалось невозможным.
Она вздохнула. Этот вздох, казалось, длился вечность.
— Встань, — тихо сказала она. — Не надо этого.
Он поднял на неё глаза, полные страха и вопроса.
— Я не знаю, сможем ли мы что-то починить, — сказала она честно. — Слишком много сломано. Но… я готова попробовать. При одном условии.
— Любом, — немедленно ответил он.
— Мы идём к психологу. К семейному. Не как к волшебнику, который всё исправит. А как к… сапёру. Кто поможет нам разминировать то, что мы здесь поназакладывали. Кто поможет тебе разобраться с твоей семьёй, а мне — с моим недоверием. Если ты готов на это — тогда, возможно, у нас есть путь. Долгий и трудный.
Алексей медленно поднялся с колен. Он кивнул. Несколько раз. Твёрдо.
— Я готов. Я найду лучшего специалиста. Запишусь. Пойду один, если надо для начала. Я сделаю всё.
Она посмотрела на него и впервые за много часов увидела не растерянного мальчика, а взрослого мужчину, который, наконец, принял на себя тяжесть своих ошибок и готов был за них отвечать. Это было мало. Очень мало. Но это было что-то.
— Хорошо, — просто сказала Даша. — А теперь… помоги мне убрать этот стол. И проветрить квартиру. Здесь нечем дышать.
Он кивнул и, не говоря ни слова, взял поднос с грязной посудой и понёс на кухню. Это было маленькое, практическое действие. Первый шаг на новом, неизведанном и страшном пути. Они не обнялись. Они не поцеловались. Между ними всё ещё лежала пропасть. Но через эту пропасть они, наконец, начали строить первый, очень шаткий мост. Мост не из прошлой любви, а из будущей, тяжёлой, выстраданной работы.
И пока они молча убирали последствия вчерашней войны, в детской звучали весёлые мультяшные голоса. Саша, защищённый стенами своей комнаты и не до конца понимая масштаб катастрофы, начинал потихоньку возвращаться к нормальной жизни. Для него это было самое важное. А для них двоих — слабый, но всё-таки лучик в кромешной тьме этого первого дня нового года, который начался не с надежды, а с руин. Но даже среди руин можно было начать расчищать завалы.
Прошло почти полгода. Шёл конец мая, и за окном буйствовала молодая, яркая зелень, такая контрастная по сравнению с тёмным, снежным вечером, который навсегда разделил их жизнь на «до» и «после». В квартире пахло уже не мандаринами и хвоей, а свежей краской — они наконец-то перекрасили стены в гостиной, замазав все следы и потёртости, оставшиеся с того Нового года. Выбрали тёплый, уютный песочный цвет. Цвет спокойствия.
Даша заканчивала упаковывать чемодан. Не огромный дорожный, как тогда у Игоря, а компактный, на колёсиках, для недельного отпуска. Они с Алексеем и Сашкой уезжали за город, в небольшой уютный домик, снятый через сервис. Там была речка, лес и полное отсутствие соседей за стеной. Это была их первая совместная поездка после всего.
Жизнь за эти месяцы не стала идеальной. Не стала сказкой. Она стала другой. Более осознанной, иногда — более трудной, но своей.
Путь к психологу, который Алексей нашёл в январе, был тернист. Первые сессии были мучительными. Они говорили не о любви, а об обидах. Не о будущем, а о границах. Даша училась формулировать свои чувства, не уходя в молчаливую ярость. Алексей учился слушать её, не переходя сразу к защите и оправданиям. Самым сложным для него были сессии, на которых он разбирал свои отношения с братом. Психолог помог ему увидеть старый, детский паттерн: младший брат, который боится осуждения старшего, который готов на всё, чтобы заслужить его одобрение, даже ценой благополучия своей собственной семьи. Осознание этого стало для Алексея шоком, но и освобождением. Он написал Игорю длинное сообщение. Не оправдывался, не просил прощения, а просто констатировал: их отношения, построенные на доминировании и вине, для него больше не приемлемы. Что он готов общаться только на равных, с уважением к его семье и его границам. Ответа не последовало. Было лишь гробовое молчание, которое длилось до сих пор. Иногда по ночам Алексей просыпался от смутного чувства вины, но теперь он знал, что это — всего лишь эхо старой привычки. Он брал в руки книгу, пил воды и ждал, пока это чувство уйдёт.
Саша починил свою машинку. Помогал папа, клеил специальным клеем для моделей. Шов был заметен, но мальчик относился к игрушке теперь с каким-то особым, бережным пиететом. Как к ветерану войны. Он реже просил новые игрушки, больше ценил старые. И ещё он перестал вздрагивать от громких звуков за дверью.
Света однажды попыталась выйти на связь через общих знакомых, пытаясь выяснить, «не сошла ли Дашенька с ума окончательно» и «как там бедный, затюканный Леша». Алексей, узнав об этом, сам позвонил этой знакомой и твёрдо, без агрессии, попросил не передавать больше никаких сообщений от его родственников. Его тон удивил знакомую больше, чем сам факт ссоры.
Сейчас, застёгивая чемодан, Даша прислушивалась к звукам из гостиной. Алексей что-то объяснял Саше, собирая походную аптечку.
—Пластырь берём, зелёнку… Нет, йод не надо, он щипется. Вот антисептик в спрее.
—А от комаров?
—А от комаров — вот этот крем, самый лучший.
Его голос был спокойным, уверенным. Таким, каким она любила его много лет назад, до всего этого ада. Не уверенным в том, что он всех рассудит, а уверенным в своих действиях, в своей роли отца и мужа.
Она вышла из спальни. Алексей закинул аптечку в рюкзак и посмотрел на неё.
—Всё готово?
—Да, — кивнула она. — Машину заказал?
—Через десять минут подъедет.
Он подошёл к ней, не спеша. Они уже не боялись этих пауз, этих моментов близости. Они научились просто быть рядом, не требуя друг от друга немедленного прощения или страсти. Он обнял её за плечи, и она прижалась лбом к его груди. Это был не порыв, а тихий, ежедневный ритуал. Ритуал мира.
—Страшно? — спросил он тихо.
—Немного. Первая поездка… после всего.
—Ничего. Там будет тихо. Только мы.
В этот момент в кармане его куртки, висевшей на стуле, завибрировал телефон. Обычная, но от этого не менее резкая вибрация. Даша почувствовала, как его тело на мгновение напряглось. Старая, условная реакция. Потом он расслабился, но не отпустил её.
—Пусть звонит, — сказал он.
Но телефон не умолкал.Вибрация сменилась настойчивым звонком. Потом наступила тишина. И почти сразу раздался короткий звук входящего сообщения.
Алексей вздохнул и медленно отпустил Дашу. Он подошёл к куртке, вынул телефон, взглянул на экран. Лицо его стало непроницаемым. Он прочитал сообщение. Палец замер над экраном.
Даша не спрашивала. Она видела его профиль, видела небольшую тень, пробежавшую по его глазам. Это было сообщение от Игоря. Она знала это по его позе, по тому, как сжались его губы.
— Мама, папа, я готов! — выскочил из своей комнаты Саша в новой куртке и с рюкзачком за спиной.
—Молодец, сынок, — улыбнулся Алексей, и тень в его глазах рассеялась, сменившись тёплым светом. Он снова посмотрел на экран. Потом его палец совершил несколько быстрых, точных движений. Не долгого набора ответа. А короткого, решительного действия.
Он повернул экран к Даше. На нём было открыто сообщение. Текст был длинным, видно было, что Игорь пытался то ли оправдаться, то ли снова манипулировать, начиная с фразы: «Брат, прошло время, давай забудем старое… Ты же понимаешь, как всё было… Света переживает…» Но Даша не стала читать дальше. Она увидела главное. В верхней части экрана, над текстом, горела короткая надпись: «Сообщение удалено».
Алексей не ответил. Он удалил сообщение, даже не дочитав. Без внутренней борьбы, без сомнений. Как удаляют спам. Как убирают с пути что-то ненужное и вредное.
Он положил телефон обратно в карман куртки, подошёл к Саше, поправил капюшон на его куртке.
—Всё, команда, погнали? Такси, наверное, уже ждёт.
—Погнали! — радостно крикнул Саша и побежал к прихожей.
Алексей взял в одну руку чемодан, другой рукой — тяжёлый рюкзак. Он посмотрел на Дашу. И в этом взгляде не было ничего, кроме спокойной уверенности и тихого приглашения.
—Идёшь?
—Иду, — сказала она и взяла сумку поменьше.
Они вышли из квартиры. Алексей запер дверь. Не на все замки от страха, а просто на ключ. Они спустились по лестнице, где когда-то стояли полицейские и куда уходил разгромленный Игорь. Теперь на площадке пахло свежестью и чистотой.
На улице их ждало такси. Алексей погрузил вещи в багажник, усадил Сашку на заднее сиденье. Даша села рядом с сыном. Алексей — на переднее пассажирское сиденье, чтобы указывать дорогу.
Машина тронулась, выезжая со двора. Даша смотрела в окно на уплывающие назад стены их дома. Их крепости. Крепость, которую они когда-то чуть не сдали без боя, но потом отстояли в самой жестокой и неприглядной битве. Цена была огромной. На стенах остались шрамы, которые, возможно, никогда не исчезнут полностью. Но внутри теперь было тихо. Не мертвенно тихо, как тогда, первого января, а спокойно и безопасно.
Они ехали не в идеальную жизнь. Они ехали в свою жизнь. Со своими правилами, своими, наконец-то, очерченными и защищёнными границами. Где главным была не расширенная, шумная и токсичная семья, а маленькое, крепкое ядро из трёх человек.
Даша поймала взгляд Алексея в зеркале заднего вида. Он улыбнулся ей. Не широко, не показно. Тёпло и с небольшим, остаточным вопросом: «Всё в порядке?» Она кивнула. Да, всё в порядке. Не идеально. Не сказочно. Но — настояще. И это было самое важное. Они отстояли не просто стены и двери. Они отстояли право быть собой. Вместе. И этот новый год, который начался с катастрофы, теперь, в мае, наконец-то начинал казаться по-настоящему новым.