На кухне пахло жареным луком, розмарином и моей усталостью. Этот запах въедался в кожу, волосы, даже в мысли. Я посмотрела на часы: 17:45. Через пятнадцать минут раздастся звонок в дверь, и на пороге возникнет Галина Петровна. Свекровь.
Я вытерла потные ладони о передник и критически осмотрела стол. Салат «Нисуаз» с тунцом, который нужно было обжарить ровно по тридцать секунд с каждой стороны (иначе «сухо, Леночка, просто подошва»), запеченная утка с яблоками и домашний хлеб. Я встала сегодня в шесть утра, чтобы поставить опару.
— Андрюш, ты рубашку погладил? — крикнула я в сторону гостиной.
— Да, Лен, не суетись, — донесся ленивый голос мужа. Он щелкал пультом, переключая каналы. — Это же просто мама.
«Просто мама». Для него она была мамой, которая гладила его по голове и называла «Андрюшенькой». Для меня она была еженедельным экзаменатором, который никогда не ставил оценку выше «удовлетворительно», и то с натяжкой.
Пять лет брака. Двести шестьдесят воскресных ужинов. Я подсчитала это однажды ночью, когда не могла уснуть от обиды. Я думала, что путь к сердцу свекрови, как и мужчины, лежит через желудок. Я думала, что моя забота, чистота и кулинарные шедевры однажды растопят этот лед. Что однажды она скажет: «Лена, ты чудо. Как повезло моему сыну».
Звонок в дверь прозвучал ровно в 18:00. Пунктуальность снайпера.
Я распахнула дверь, натянув самую лучезарную улыбку.
— Добрый вечер, Галина Петровна! Проходите, как добрались?
— Ужасно, — отрезала она, вручая мне тяжелое пальто, даже не взглянув в глаза. — В такси пахло дешевым освежителем, у меня теперь мигрень. Надеюсь, утка не жирная? Мне нельзя жирное, ты же помнишь.
— Конечно, я сняла всю кожу, — поспешно ответила я, вешая ее пальто.
Она прошла в квартиру по-хозяйски, проводя пальцем по корешкам книг в коридоре. Пыли там не было, я протерла их час назад. Но сам жест заставил меня сжаться.
Ужин проходил по стандартному сценарию. Галина Петровна рассказывала Андрею о новостях, о соседке, о своих анализах. Я была тенью. Я подкладывала, наливала, убирала грязные тарелки, приносила чистые.
— Вкусно, мам? — спросил Андрей, с аппетитом уплетая утку.
— Сносно, — она промокнула губы салфеткой. — Хотя яблок маловато. И, Лена, ты передержала мясо на три минуты. Оно потеряло сочность. Но для домашней кухни сойдет.
«Для домашней кухни». Как будто я претендовала на звезду Мишлен. Я проглотила ком в горле.
— Я старалась, — тихо сказала я.
— Старание — это хорошо, — кивнула она, не глядя на меня. — Чай неси. И торт тот, который ты обещала. «Наполеон»? Надеюсь, коржи пропитались? В прошлый раз они хрустели, как сухари.
Я метнулась на кухню. Руки дрожали, когда я резала торт. Почему я это делаю? Почему я так боюсь её разочаровать? Я ведь взрослый человек, начальник отдела логистики в крупной фирме. У меня в подчинении тридцать человек. А здесь я превращаюсь в напуганную школьницу.
«Это ради Андрея, — твердила я себе, заваривая её любимый эрл грей. — Худой мир лучше доброй ссоры».
Ужин закончился. Андрей, сытый и довольный, ушел «полежать пять минут», которые обычно превращались в двухчасовой сон. Я осталась убирать со стола. Галина Петровна сидела во главе стола, допивая чай и наблюдая, как я сгребаю крошки.
— Собери мне с собой, — скомандовала она привычным тоном. — Утки побольше, Андрюше она все равно вредна. И торта куска три.
Я молча достала контейнеры. Это был наш ритуал: я готовлю, она критикует, но потом забирает еду на три дня вперед. «Чтобы не готовить самой, я же пожилая женщина», — говорила она.
Я упаковала всё. Пакет получился увесистым.
— Спасибо, Леночка, — бросила она сухо, вставая. — Я пойду. Андрея не буди.
Я вышла проводить её в прихожую. Подала пальто, помогла надеть шарф. Она взяла пакет с едой, поправила прическу перед зеркалом. Я стояла, переминаясь с ноги на ногу, ожидая дежурного «до свидания».
Она открыла дверь, шагнула на лестничную площадку, но вдруг замерла. Обернулась. В её глазах светилось холодное, почти научное любопытство.
— Лена, — сказала она. Голос был тихим, вкрадчивым.
— Да, Галина Петровна?
Она чуть наклонила голову набок, глядя на меня так, как смотрят на сломанный тостер.
— Я вот все смотрю на тебя, как ты бегаешь, суетишься, эти тарелки таскаешь... И один вопрос мне покоя не дает.
Я напряглась. Что не так? Пятно на скатерти? Недосоленный салат?
— Какой вопрос? — выдавила я.
Она улыбнулась. Улыбка не коснулась глаз.
— Скажи мне честно, деточка... ты правда думаешь, что если будешь меня хорошо кормить, я забуду, что ты из себя представляешь на самом деле? Или ты надеешься, что вкусный борщ компенсирует твою... простоту?
В воздухе повисла звенящая тишина. Я слышала, как тикают часы в коридоре.
— Что? — прошептала я. — Я не понимаю...
— Всё ты понимаешь, — она перехватила пакет с уткой поудобнее. — Ты — хороший обслуживающий персонал, Лена. Исполнительная, чистая. Но не надо пытаться прыгнуть выше головы. Прислуге не место за хозяйским столом, даже если прислуга спит с сыном хозяйки. Знай своё место, и мы поладим.
Она подмигнула мне, развернулась и начала спускаться по лестнице.
— Дверь закрой, сквозит, — бросила она через плечо.
Я стояла и смотрела ей вслед. Пакет с моей уткой, моим тортом, моим временем и моей душой удалялся вместе с ней.
Она назвала меня прислугой.
Не сгоряча. Не в ссоре. Спокойно, расчетливо, на прощание.
Забирая еду, которую я готовила шесть часов.
Дверь я закрыла медленно. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Внутри меня что-то оборвалось. Тонкая, натянутая струна терпения, на которой держались эти пять лет, лопнула с оглушительным звоном.
Я вернулась на кухню. На столе стояла грязная посуда. В раковине гора кастрюль.
Я посмотрела на свои руки. Красные от горячей воды, с маленьким ожогом от духовки на указательном пальце.
«Обслуживающий персонал».
Я подошла к холодильнику, где стоял остаток утки, предназначенный для завтрашнего обеда Андрея. Достала его. Потом взяла противень с остатками торта.
Я не плакала. Странно, но слез не было. Была только ледяная ярость, поднимающаяся откуда-то из желудка.
Я взяла мусорное ведро.
Медленно, кусок за куском, я смахнула туда великолепную утку. Затем туда же отправился нежнейший «Наполеон». Салат. Домашний хлеб.
— Лен, ты там скоро? — крикнул проснувшийся Андрей из комнаты. — Может, чайку попьем?
Я завязала мусорный пакет тугим узлом.
— Чай ты можешь налить себе сам, — сказала я громко, глядя на свое отражение в темном окне. — А ресторан сегодня закрылся. Навсегда.
Неделя прошла в странном, звенящем вакууме. Я не устроила скандал. Я не рассказала Андрею о словах его матери. Зачем? Он бы сказал своё привычное: «Ты преувеличиваешь», или «Мама не то имела в виду», или «У неё просто старческое». Мужчины удивительно глухи к нюансам женских войн, пока осколки не начинают лететь им в лицо.
Вместо этого я молчала. Но это было новое молчание. Не покорное, а выжидающее.
В субботу утром, когда я обычно начинала свой марафон по продуктовым рынкам в поисках «той самой» телятины и «самых свежих» сливок, я налила себе кофе, взяла книгу и легла на диван.
Андрей вышел из спальни, зевая и почесывая живот.
— Ленусь, а мы на рынок не едем? Ты ж хотела оссобуко делать завтра. Мама любит.
Я перевернула страницу, не поднимая глаз.
— Нет.
— Что «нет»? — он замер с зубной щеткой в руке.
— Мы не едем на рынок. И оссобуко не будет.
— А что будет?
— Я еще не решила. Может, ничего.
Он посмотрел на меня как на инопланетянку, пожал плечами и ушел в ванную. Он был уверен: это блажь. Женский каприз. К вечеру Лена отойдет, побежит в магазин у дома, накупит продуктов и встанет к плите. Потому что Лена всегда так делает.
Но Лена не побежала.
Воскресенье наступило неумолимо. Обычно к 17:00 у меня уже болела спина, на лбу выступала испарина, а кухня напоминала поле битвы, где побеждала гастрономия. Но сегодня кухня сияла стерильной чистотой. Духовка была холодной. На плите не шкварчало, не булькало и не парило.
Я надела свое любимое платье — то, которое Галина Петровна называла «слишком фривольным для замужней женщины», накрасила губы яркой помадой и села в кресло.
18:00. Звонок в дверь.
Андрей побежал открывать. Я не шелохнулась.
— Мама пришла! — крикнул он из коридора. В голосе слышались нотки паники. Он уже понял: запаха еды нет. Квартира пахнет не жарким, а моими духами.
Галина Петровна вошла в комнату царственной походкой. В руках она держала пакет с пустыми контейнерами из-под прошлой недели.
— Добрый вечер, — она окинула меня взглядом. — Ты сегодня нарядная. Праздник какой-то?
— Просто воскресенье, Галина Петровна. Присаживайтесь.
Она села за пустой стол. Её взгляд метнулся к двери кухни, потом на меня, потом на Андрея. Брови поползли вверх.
— А... мы ждем доставку? Андрей, ты решил заказать еду из ресторана? Это, конечно, расточительство, но я надеюсь, вы выбрали приличное место.
Андрей переминался с ноги на ногу, глядя на меня умоляюще.
— Лен? — пискнул он.
Я улыбнулась. Той самой улыбкой, которой учат стюардесс — широкой и совершенно непроницаемой.
— Нет, никакой доставки. Я подумала, что нам всем пора сесть на диету. Легкость бытия, знаете ли. Я поставлю чайник.
Я вышла на кухню, чувствуя спиной их взгляды. Галина Петровна молчала, что было страшнее любого крика.
Вернулась я с подносом. На нем стояли три чашки с кипятком, пакетики самого дешевого чая «Лисма» (купила специально, назло её любимому листовому эрл грею) и вазочка.
В вазочке лежали пряники. Самые обычные, магазинные, твердые, как характер моей свекрови. И пачка сушек.
Я с грохотом поставила поднос на стол.
— Угощайтесь.
Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. Вместо оссобуко.
Галина Петровна взяла в руки пакетик с чаем. Покрутила его двумя пальцами, словно это был дохлый таракан.
— Это шутка? — её голос дрогнул, но не от смеха, а от начинающегося бешенства.
— Почему шутка? — я невинно хлопала ресницами. — Чай. Пряники. Классическое русское чаепитие.
— Лена, — вмешался Андрей, краснея. — Ну хватит. Где нормальная еда? Мама с дороги, она голодная.
Я повернулась к мужу. Внутри всё клокотало, но внешне я оставалась ледяной глыбой.
— Нормальная еда в ресторане, Андрей. Или в магазине, в отделе кулинарии. А здесь — дом. Я устала. Я всю неделю работала. У меня, знаешь ли, выходной.
— У тебя всегда были выходные, и ты всегда готовила! — воскликнул он, не понимая, что роет себе могилу.
Галина Петровна медленно положила пакетик на стол. Её лицо пошло красными пятнами.
— Я поняла, — процедила она. — Это демарш. Ты решила показать характер? Решила меня наказать? За что, интересно знать? За то, что я говорю правду?
Она попала в точку. Она знала, что я помню её слова на лестнице. Это была дуэль взглядов.
— Галина Петровна, — я наклонилась к ней чуть ближе. — Вы в прошлое воскресенье очень точно подметили мой статус. Вы сказали, что я — обслуживающий персонал. Так вот, у персонала забастовка. Профсоюз требует уважения и пересмотра условий труда. А пока контракт не подписан — кухня закрыта.
Андрей переводил взгляд с матери на меня, открыв рот. Он впервые слышал об этом разговоре.
— Мам, ты такое сказала? — тихо спросил он.
— Не выдумывай! — рявкнула свекровь, даже не глянув на сына. — Я сказала, что каждому нужно знать своё место! И если ты, милочка, думаешь, что можешь морить голодом мать своего мужа, то ты глубоко ошибаешься. Андрей, сделай что-нибудь!
Андрей, привыкший прятаться за моей юбкой или маминым авторитетом, запаниковал.
— Я... я сейчас пиццу закажу! Мам, ты какую любишь? С грибами?
— Я не буду есть тесто с дешёвым сыром из картонной коробки! — взвизгнула она, вставая. Стул с противным скрежетом отъехал назад. — Ноги моей здесь больше не будет, пока эта... пока она не извинится!
Она схватила свою сумку. Пакет с пустыми контейнерами так и остался лежать на стуле, как памятник моей прошлой жизни.
— Андрей! — скомандовала она. — Проводи меня. У меня давление поднялось. Мне дурно. В этом доме меня хотят убить!
Она театрально прижала руку к груди. Андрей бросился к ней, поддерживая под локоть.
— Лен, ты с ума сошла? — шипел он мне, проходя мимо. — Ты что устроила?
Я не ответила. Я взяла пряник и с хрустом откусила его.
Дверь захлопнулась.
Я осталась одна в тихой квартире. Адреналин, который держал меня в тонусе, начал отступать, и колени задрожали. Я села на стул, где только что сидела она.
Я сделала это. Я сказала «нет». Не словами, а действием.
Взгляд упал на пакет с контейнерами. Я заглянула внутрь. Они были грязными. Она даже не помыла их перед тем, как вернуть. Жирные разводы соуса на пластике.
«Обслуживающий персонал помоет», — наверняка думала она.
Я схватила этот пакет, подошла к мусоропроводу и швырнула его туда. Грохот пластика, летящего вниз по трубе, показался мне самой лучшей музыкой.
Вернулся Андрей через полчаса. Он был зол. Таким злым я его видела редко. Обычно он был амебным, добродушным, но сейчас я задела его зону комфорта. Я обидела его идола.
— Ты довольна? — он ворвался на кухню, где я спокойно допивала чай. — У неё давление 160 на 100. Мне пришлось капли ей капать в такси. Ты чего добиваешься, Лена? Развода?
Я посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.
— Андрей, сядь.
— Не сяду я! Ты объясни мне, какая муха тебя укусила? Пять лет всё было нормально!
— Пять лет я пыталась ей понравиться, Андрей. Пять лет я терпела её критику. Но когда мне в лицо говорят, что я прислуга, которая спит с барином... Извини. С меня хватит. Если ты хочешь кормить маму — корми. Вставай к плите, учись запекать утку, жарить блины. Я не против. Но я — пас.
— Она пожилой человек! — закричал он, игнорируя суть моих слов. — Она может сказать глупость! Ты должна быть умнее!
— Быть умнее — значит позволять вытирать об себя ноги? — тихо спросила я. — Нет, Андрей. Быть умнее — это перестать играть в игру, в которой ты никогда не выиграешь.
Он замолчал, тяжело дыша. Аргументы у него кончились, остались только эмоции и привычка жить удобно.
— И что теперь? — буркнул он, садясь на стул и машинально потянувшись к вазочке с пряниками. — Мы больше не будем её приглашать?
— Почему же? Пусть приходит. Чай всегда найдется. Но ресторан «У Лены» закрыт. И, кстати, — я кивнула на пряник в его руке. — Это, кажется, тебе на ужин. Пиццу ты так и не заказал.
Он посмотрел на пряник с тоской, достойной шекспировской трагедии.
— Ты жестокая, — сказал он.
— Я справедливая, — ответила я.
В тот вечер мы легли спать, повернувшись друг к другу спинами. Между нами лежала пропасть, шириной в одно несказанное «прости» и одну неприготовленную утку. Но, засыпая, я впервые за много лет не думала о том, что мне нужно разморозить мясо на утро. Я думала о том, что свобода имеет вкус дешёвых пряников, и этот вкус мне чертовски нравится.
Но я знала, что это только начало. Галина Петровна так просто не сдастся. Она вернется. И в следующий раз она ударит больнее. Не по мне. По самому слабому звену — по Андрею.
Две недели прошли в режиме «холодного мира». Андрей похудел, осунулся, но, к моему удивлению, не умер. Он научился варить пельмени и даже один раз пожарил яичницу, правда, сковородку потом пришлось отмачивать сутки. Я держала оборону. На кухне я готовила только для себя — легкие салаты, куриную грудку. Андрею я предлагала то же самое, но он демонстративно воротил нос, питаясь бутербродами и тоской по маминым котлетам.
Галина Петровна затихла. Она не звонила, не приходила. Это было затишье перед бурей. Я знала: она перегруппировывает войска.
Развязка наступила в четверг вечером. Я задержалась на работе, закрывая квартальный отчет. Когда я повернула ключ в замке, меня встретил не привычный запах затхлости и мужских носков, а густой, насыщенный аромат наваристого борща с чесноком и пампушками.
Сердце пропустило удар. Неужели Андрей приготовил?
Я вошла в кухню и замерла.
За моим столом, в моем фартуке (том самом, с лавандой), стояла Галина Петровна. Она помешивала половником варево в моей любимой кастрюле. Андрей сидел за столом, уплетая борщ так, словно не ел год. Уголки его губ были испачканы свеклой, глаза блестели детским счастьем.
— О, явилась, — бросила свекровь, не оборачиваясь. — А мы тут спасаем твоего мужа от голодной смерти.
Я медленно поставила сумку на пол.
— Галина Петровна, кто дал вам ключи? — мой голос был тихим, но твердым.
— Я дал, — прошамкал Андрей с набитым ртом. — Лен, ну хватит. Мама пришла помочь. Посмотри, сколько всего она привезла! Холодец, пирожки с капустой, голубцы...
Весь стол был заставлен контейнерами. Это была гуманитарная помощь оккупированной территории. Это была интервенция.
— Садись, поешь, — великодушно кивнула свекровь. — А то кожа да кости. Небось, самой готовить лень, так хоть моё поешь. Я не гордая.
Она налила тарелку борща и с грохотом поставила её передо мной. Жирные капли брызнули на чистую скатерть.
— Ешь, — приказала она. — И учись, как надо мужика кормить. А то завела моду: «я устала», «я личность». Личность — это когда в доме уют, а муж сытый. А ты пока — так, недоразумение с амбициями.
Я посмотрела на тарелку. Борщ был ярко-бордовым, густым. Наверняка вкусным. Но для меня он пах унижением.
— Андрей, — я перевела взгляд на мужа. Он замер с ложкой у рта. — Ты считаешь это нормальным? Что твоя мама приходит в наш дом, хозяйничает на моей кухне и оскорбляет меня в моем присутствии?
Андрей опустил глаза.
— Лен, она не оскорбляет... Она просто... Мам, ну скажи ей.
— А что ей говорить? — Галина Петровна уперла руки в бока. — Правду? Так она глаза колет. Посмотри на неё, Андрюша. Стоит, губы поджала. Королева! Я тебе говорила пять лет назад: не пара она тебе. Тебе нужна женщина домашняя, заботливая. Вон, у тети Вали дочка, Светочка — и шьет, и печет, и в рот заглядывает. А эта... Только и умеет, что по офисам своим бегать да права качать. Обслуга, которая возомнила себя хозяйкой.
Второй раз. Она сказала это второй раз. Но теперь — при нем.
Я ждала. Я смотрела на Андрея. Это был его момент истины. Сейчас или никогда.
Он медленно положил ложку. Вытер губы салфеткой. Посмотрел на мать, потом на меня. В его глазах боролись сытость и остатки совести.
— Мам, — тихо сказал он. — Борщ очень вкусный.
Моё сердце упало куда-то в пятки. Всё. Он выбрал еду. Он выбрал комфорт.
— Ну вот, — расцвела Галина Петровна. — Видишь, Лена? Мужчина ценит заботу. Так что давай, снимай свои каблуки, мой посуду и...
— Мам, подожди, — перебил её Андрей. Голос его окреп. — Борщ вкусный. Но Лена — моя жена.
Свекровь замерла. Улыбка сползла с её лица.
— И что? — фыркнула она. — Жена — не стена, подвинется.
— Нет, мам. Не подвинется. — Андрей встал. Он вдруг показался мне очень высоким. — Ты пришла в наш дом. Ты накормила меня. Спасибо. Но ты только что, прямо при мне, назвала мою жену обслугой и недоразумением. Ты предлагаешь мне другую женщину. Ты топчешь мою жизнь, мама.
— Я желаю тебе добра! — взвизгнула она. — Ты посмотри, на кого ты стал похож с ней! Худой, нервный!
— Я похудел, потому что сам не умел готовить, — отрезал Андрей. — И это мой косяк, а не Ленин. Я взрослый мужик, а веду себя как инфантил. Но это закончилось.
Он подошел ко мне и взял меня за руку. Его ладонь была теплой и влажной от волнения.
— Лена не обслуга, мама. Она — женщина, которую я люблю. И если ты не можешь уважать её, значит, ты не уважаешь и меня.
На кухне повисла тишина, тяжелая, как чугунная крышка. Галина Петровна хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Её лицо пошло красными пятнами, но на этот раз спектакль с давлением не сработал бы.
— Ты... ты выгоняешь мать? Из-за этой... вертихвостки? — прошипела она.
— Я не выгоняю. Я прошу тебя уйти. И забрать с собой еду.
— Что? — она не поверила своим ушам.
— Забирай всё, — Андрей махнул рукой на стол. — Голубцы, холодец, борщ. Всё. Мы не будем это есть. Цена у этого борща слишком высокая, мам. Я не могу платить за обед предательством жены.
Галина Петровна постояла еще секунду, сверля его ненавидящим взглядом. Потом резко сорвала с себя мой фартук и швырнула его на пол.
— Ноги моей здесь больше не будет! — прокричала она. — Ты приползешь ко мне, Андрей! Когда она тебя бросит, когда ты загнешься от язвы желудка, ты приползешь! Но я дверь не открою!
Она начала судорожно сметать контейнеры обратно в сумки. Борщ остался в кастрюле — забирать его было не в чем.
— Кастрюлю я потом заберу! — рявкнула она. — Или лучше выкиньте, вы же богатые, гордые!
Хлопнула входная дверь. Стены квартиры, казалось, выдохнули.
Мы остались стоять посреди кухни. На полу валялся фартук. На столе остывала тарелка борща.
Андрей тяжело опустился на стул и закрыл лицо руками.
— Господи, как же стыдно, — глухо сказал он.
Я подошла к нему и обняла за плечи. Впервые за эти недели мне захотелось его коснуться.
— Ты был молодцом, — прошептала я. — Ты всё сделал правильно.
Он поднял на меня глаза. В них была растерянность, но и какое-то новое, взрослое спокойствие.
— Лен, прости меня. За эти пять лет. За то, что не видел. За то, что считал твои усилия само собой разумеющимися. Я привык быть «маленьким Андрюшей». Это удобно. Но я больше не хочу.
Я поцеловала его в макушку.
— Я знаю.
— Что будем делать с борщом? — спросил он, кивнув на кастрюлю.
Я подошла к плите. Взяла кастрюлю с тем самым борщом, который должен был стать орудием моего поражения.
— Знаешь, — сказала я задумчиво. — Выливать жалко. Продукты не виноваты. Но есть его мы не будем.
— И куда его?
— Соседу отдадим, дяде Мише. Он один живет, вечно голодный. Пусть поест. Ему Галина Петровна ничего плохого не сделала.
Андрей впервые за вечер улыбнулся. Слабо, но искренне.
— А мы?
Я открыла холодильник. Там было шаром покати, только два яйца и кусок сыра.
— А мы, дорогой мой муж, сейчас наденем куртки и пойдем в магазин. Вместе. И ты выберешь продукты. А потом мы вернемся, и ты... ты почистишь картошку. А я пожарю мясо. Как партнеры.
— Идет, — сказал он, вставая.
В тот вечер мы жарили мясо. Оно немного подгорело, потому что мы целовались, забыв о времени. Мы говорили. Не о маме, не о работе, а о нас. О том, как перестроить наш быт, чтобы никто не чувствовал себя «персоналом».
Галина Петровна сдержала слово — она не появлялась полгода. Потом позвонила, сухо поздравила Андрея с днем рождения. Отношения так и не стали прежними. Ледяная вежливость заменила фальшивую теплоту. Но мы больше не ездили на воскресные обеды. Мы завели свою традицию: по воскресеньям мы заказывали пиццу, пили вино и смотрели кино.
И знаете что? Эта пицца из картонной коробки была вкуснее любой утки по-пекински. Потому что в ней не было привкуса вины и обязанности. Это был вкус свободы. Вкус нашего «нет», которое стало началом нашего настоящего «да» друг другу.
