Зима в тот год выдалась не просто холодная — она была лютая, беспощадная, словно сама природа решила проверить все живое на прочность. Морозы стояли такие трескучие, что, казалось, сам воздух застыл и звенел натянутой до предела струной. Птицы, случалось, падали на лету каменными комками, большая северная река, вечная кормилица и суровая хозяйка этих мест, спала глубоким, тяжелым сном под толстым, панцирем льда. Сверху ее укрывали гигантские сугробы, наметанные ветрами, превращая русло в бесконечную белую пустыню. Но сон этот был обманчив. Где-то там, в черной глубине, под многотонной толщей белого безмолвия, продолжалась жизнь. Она была невидима глазу, скрыта от праздного наблюдателя, но ощутима сердцем того, кто прожил здесь век и знал каждый изгиб берега, каждый перекат.
Деду Игнату в минувшем ноябре исполнилось шестьдесят пять. Возраст для здешних мест солидный, но не предельный. Сам он был похож на старую, мореную корягу, выброшенную весенним паводком на каменистый берег: жилистый, сухой, обветренный до темноты лица, просоленный речными ветрами и промороженный стужей. Его руки, неестественно широкие, с крупными узловатыми пальцами, были картой его жизни: они помнили тысячи сплетенных узлов, сотни вытащенных в шторм сетей, бесконечную череду весел и топорищ.
Дом Игната, крепкий пятистенок, срубленный еще его отцом из звенящей лиственницы, стоял на самом краю села, окнами на реку. Это было стратегическое место: отсюда просматривался весь плес, и Игнат всегда первым видел ледоход или осеннюю шугу.
С тех пор как три года назад ушла из жизни его жена, Анна, дом этот стал для Игната слишком большим, гулким и пустым. Раньше тишина в доме была уютной, теплой, пахнущей пирогами и сушеными травами. Теперь тишина стала врагом. Она давила на уши, звенела в голове. Она пряталась в темных углах, злорадно скрипела половицами по ночам, смотрела с черно-белых фотографий на комоде, где Анна улыбалась молодой и счастливой улыбкой.
Игнат изменился. Если раньше его двор был полон голосов — соседи заходили за советом, молодые рыбаки просили научить вязать хитрые морские узлы или починить снасть, — то теперь калитка, смазанная солидолом, открывалась редко. Он стал, как говорили бабы в селе, «колючим», как ерш. На приветствия отвечал коротким кивком, надвинув шапку на глаза, на вопросы бурчал что-то неразборчивое в прокуренные седые усы. Местные, зная его горе и уважая его седины, не лезли в душу, считая чудаком и бирюком.
А приезжие... Приезжих Игнат не любил. Более того, он их презирал с той спокойной, холодной ненавистью, которая свойственна коренным жителям по отношению к временщикам.
Новое время пришло в их глухое, забытое богом село шумно, ярко и бесцеремонно. На другом берегу реки, где раньше веками шумел только вековой сосновый бор да перекликались совы, теперь сверкали разноцветными огнями дорогие турбазы. Коттеджи из оцилиндрованного бревна росли как грибы после дождя, огораживаясь высокими заборами.
По выходным благословенную тишину тайги разрывал хищный рев мощных импортных снегоходов, визг попсовой музыки и пьяные крики. Люди в ярких, кислотных цветов комбинезонах, не знающие реки, не уважающие ее законов, носились по льду ради забавы. Они оставляли за собой горы пластикового мусора, битое стекло и радужные масляные пятна на девственно чистом снегу. Они считали, что деньги дают им право на все.
Игнат чувствовал себя осколком старого, уходящего мира. Он видел, как стремительно меняется уклад, как уходит исконное уважение к природе, как истончается сама суть жизни на реке. Ему казалось, что он сам, подобно весеннему льду, становится все тоньше, прозрачнее, слабее и вот-вот исчезнет, бесследно растворившись в черной, ледяной воде времени. Ему не с кем было поговорить об этом. Анна ушла, дети разъехались по городам и звонили только по праздникам, а сверстники один за другим перебирались на погост.
Утро началось, как всегда, еще в глухой темноте. Привычка вставать до зари, выработанная десятилетиями рыбацкой жизни, въелась в плоть и кровь сильнее любого будильника. Игнат спустил ноги с высокой кровати, поежился от утренней прохлады и сунул стопы в валяные тапочки.
Первым делом он растопил печь. Это был священный утренний ритуал: наколоть щепы, уложить бересту, чиркнуть спичкой и слушать, как гудит огонь, жадно пожирая сухие березовые поленья. Тепло пошло по избе, оживляя застывший воздух. Старый электрический чайник закипел, пуская струю пара. Завтрак был спартанским: кружка крепкого, почти черного чая, ломоть хлеба с маслом и остатки вчерашней пшенной каши.
На улице еще властвовали сумерки. Мороз сразу же ущипнул за нос, иней мгновенно осел на бровях и усах. Термометр за окном показывал минус тридцать два. «Терпимо», — подумал Игнат.
Он прошел в сарай и запряг свой старенький, но надежный снегоход «Буран» — единственную уступку техническому прогрессу, которую он признавал. Машина была неказистая, шумная, вечно пахнущая бензином, но проходимая и простая в починке, как топор. К саням-волокушам он привязал пешню — тяжелый кованый лом с длинной деревянной ручкой, отполированной ладонями до блеска, верного спутника любого зимнего рыбака. Сверху бросил фанерный ящик со снастями и старый овчинный тулуп.
Путь лежал на дальний кордон, к Кривым протокам. Там течение было быстрее, подмывало лед, делая его коварным, зато щука там ходила знатная. В тишине, подальше от шумных турбаз, Игнат ставил жерлицы. Ему не нужна была рыба ради наживы или пропитания — пенсии и погреба с запасами хватало. Рыбалка была для него ритуалом, медитацией, способом молчаливого разговора с рекой, единственной тонкой нитью, все еще связывающей его с жизнью.
«Буран» тарахтел, разрезая одной широкой лыжей плотный, как асфальт, наст. Вокруг расстилалась бескрайняя белая равнина, лишь кое-где перечеркнутая темными штрихами ивняка. Солнце, ленивое, бледное и холодное, только начинало выглядывать из-за горизонта, окрашивая снег в нежно-розоватые, акварельные тона.
Добравшись до места, Игнат заглушил мотор. Тишина навалилась мгновенно, плотно, оглушая своим величием. Только где-то далеко, на берегу, гулко треснуло дерево от мороза, да прокаркал ворон, пролетая над головой.
Игнат начал обход лунок. Работа спорилась, руки сами помнили движения, голова была пуста и легка. Он сбивал пешней намерзший за ночь лед, проверял снасть, менял уснувшего живца. Вдруг, сквозь легкий шорох поземки, он уловил посторонний звук.
Это был не треск льда, не шум леса и не крик птицы. Это был всплеск. Ритмичный, тяжелый, отчаянный всплеск воды.
Игнат насторожился, сняв рукавицу и приложив ладонь к уху. В такой мороз открытая вода могла быть только в промоинах — опасных местах, где теплые донные ключи бьют со дна или течение образует водовороты. Но кто мог плескаться там, в ледяной каше? Выдра? Бобр?
Он взял тяжелую пешню наперевес и осторожно, проверяя лед перед собой каждым шагом (тук-тук — держит, тук — пробивается, значит, нельзя), двинулся на звук. За крутым поворотом протоки, у старой, поваленной бурей в воду ели, чернела уродливая полынья. Густой пар поднимался от нее белым столбом, как дым от костра.
В центре этой смертельной ледяной ловушки что-то двигалось. Игнат подошел ближе, прищурился и замер, не веря глазам.
В воде, из последних сил цепляясь передними лапами за острую, ломкую кромку льда, барахталась волчица.
Она была крупной, матерой, серой с красивым серебристым отливом на холке. Но сейчас ее роскошная зимняя шерсть намокла, потемнела и облепила исхудавшее тело, делая зверя жалким. На правом боку волчицы зияла страшная рваная рана — длинный, глубокий след, оставленный, судя по характеру разрыва, клыком кабана-секача. Вода вокруг нее была мутно-розовой от крови.
Волчица почувствовала человека. Она перестала биться, лишь тяжело, хрипло дышала, выпуская из пасти облачка пара. Сил выбраться у нее не было. Задние лапы скользили в черной пустоте, не находя опоры, лед под когтями передних обламывался с тонким хрустом.
Игнат крепче сжал черенок пешни. Древний инстинкт охотника и жителя села сработал мгновенно. Волк — это извечный враг. Конкурент. Убийца. Они режут собак, задирают жеребят, пугают людей. Закон тайги суров и однозначен: увидел волка — убей. Или, по крайней мере, пройди мимо и не мешай ему сдохнуть. Это было правило, впитанное с молоком матери, переданное отцом и дедом.
Он поднял тяжелый лом. Железо холодно блеснуло на солнце. Один точный, сильный удар в голову — и мучения зверя закончатся мгновенно. Это будет даже актом милосердия. Она замерзает, она тяжело ранена, ей все равно не выжить в тайге.
Игнат замахнулся. Волчица не зарычала, не оскалила зубы в последней угрозе. Она просто подняла на него глаза.
В этих глазах — янтарных, глубоких, бездонных, как осенние омуты, — не было злобы. Не было и животного страха перед смертью. В них читалось тоскливое, мудрое, почти человеческое понимание неизбежного конца. И еще там была безмерная усталость. И одиночество. Такое знакомое, пронзительное одиночество.
Игнат вздрогнул, будто его ударили током. Он узнал этот взгляд. Он видел его в зеркале каждое утро последние три года, пока брился дрожащей рукой. Это был взгляд существа, которое устало бороться с холодом мира и смирилось с тем, что оно никому не нужно.
Рука с пешней застыла в воздухе, а потом бессильно опустилась. Сердце старика, казалось бы, давно покрывшееся твердой коркой льда, вдруг больно сжалось, пропуская удар.
— Ну что же ты, дуреха... — прохрипел он, чувствуя ком в горле. — Куда же тебя понесло, серую?
Волчица чуть слышно заскулила. Звук был тонкий, жалобный, щенячий. Ледяная вода вытягивала из нее последние капли жизни, счет шел на минуты.
Игнат грязно выругался, сплюнул на снег и бросился к саням. Он бежал так быстро, как позволяли больные колени, и вернулся с куском старого, промасленного брезента, которым накрывал мотор.
— А ну, не балуй! — грозно крикнул он, словно уговаривая непослушную дворовую собаку. — Тихо! Не дергайся!
Он лег животом на лед, подполз к самой кромке. Было опасно. Лед трещал и мог не выдержать двоих, и тогда они оба ушли бы под воду. Но он не думал об этом. Он накинул жесткий брезент на голову и шею зверя, чтобы та с перепугу или от боли не цапнула спасителя за руку.
Волчица дернулась, но слабо, обреченно. Игнат ухватил ее за холку через грубую ткань. Рывок. Еще рывок. Спина заныла, суставы хрустнули, в глазах потемнело от натуги. Зверь был невероятно тяжелым, намокшая шкура тянула вниз, как камень.
— Давай... давай, родная... вылезай... — шептал Игнат, упираясь сапогами в ледяные торосы, стискивая зубы до скрежета.
С последним, отчаянным, почти звериным усилием он выволок ее на твердый, безопасный лед. Волчица рухнула и лежала неподвижно, лишь впалые бока судорожно, неровно вздымались. Брезент сполз, и Игнат увидел, как крупная дрожь колотит все ее тело.
— Замерзла, — констатировал он, тяжело дыша. — Совсем худа, одни кости да шкура.
Он стоял над ней, уперев руки в колени, пытаясь отдышаться. Пар валил от него, как от паровоза. Что теперь? Добить? После того как спас, рискуя собой? Глупо и подло. Оставить здесь? Она превратится в ледышку через час. Везти в село? Исключено. Соседи увидят — поднимут крик, застрелят на месте. «Волк в селе! Бешеный!» — и слушать не станут. Да и собаки порвут.
Игнат посмотрел в сторону реки. Там, километрах в пяти ниже по течению, лежал остров Еловый. На нем стояло старое зимовье — маленький охотничий домик, срубленный еще отцом Игната полвека назад. Дом был крепкий, проконопаченный мхом, с железной печкой, хоть и заброшенный последние годы.
— Ладно, — твердо сказал Игнат зверю. — Поедешь в санаторий. Судьба, видать, твоя такая.
Он с трудом, кряхтя и охая, взвалил полумертвую волчицу в сани, укрыл ее мокрым брезентом, а сверху — своим тулупом, оставшись в одном свитере и телогрейке. Волчица глухо, утробно рыкнула от боли, когда он задел рану, но не укусила. Сил на агрессию у нее не осталось.
Зимовье встретило их запахом вековой пыли, сухой мышиной возни, хвои и застарелой смолы. Внутри было выстужено, как в склепе, но толстые бревенчатые стены надежно защищали от пронизывающего ветра.
Игнат действовал быстро, четко, по-военному. Первым делом растопил маленькую чугунную печку-буржуйку. Заготовленные с осени сухие дрова, лежавшие в углу, вспыхнули жадно и весело. Живительное тепло начало медленно растекаться по крошечной комнате, разгоняя стужу.
Он перетащил волчицу на деревянные нары, застеленные старым, слежавшимся сеном. Осмотрел рану при свете керосиновой лампы. Выглядело скверно: края разодраны, воспалены, но кость, кажется, была не задета. Рана была грязной, с частичками тины.
— Терпи, серая, — буркнул Игнат, доставая нож.
Он вскипятил воду в закопченном котелке, достал из своего рыбацкого ящика аптечку, которая всегда была с ним. Промыл рану теплой водой, вычищая грязь. Затем щедро, не жалея, полил перекисью водорода. Жидкость зашипела, вспенилась. Волчица дернулась всем телом, выгнулась дугой, заскулила, обнажив ослепительно белые клыки, но Игнат твердой рукой, вложив в это движение всю свою оставшуюся силу, прижал ее голову к нарам.
— Знаю, что больно. Терпи! Жить хочешь — терпи.
Он наложил мазь, забинтовал бок чистой холщовой тряпкой, а сверху прикрыл своим шерстяным одеялом.
Весь день он просидел в зимовье, подкидывая дрова и слушая треск огня. Волчица впала в тяжелое забытье, ее бил озноб, она перебирала лапами во сне, словно куда-то бежала. Игнат слушал ее дыхание — то прерывистое, хриплое, то затихающее, пугающее своей тишиной.
К вечеру он понял, что нужно возвращаться домой, иначе его хватятся в селе, пойдут искать.
— Я вернусь завтра, — сказал он спящему зверю, поправляя одеяло. — Воды я тебе оставил в миске у носа. Рыбы вот... поесть попробуй, если очнешься.
Он положил рядом с ней пару свежих щук, пойманных утром, и плотно закрыл дверь, подперев ее снаружи тяжелым поленом, чтобы ветер не распахнул, но и чтобы зверь, если наберется сил, мог носом открыть.
Так началась двойная жизнь деда Игната.
Для села он оставался все тем же угрюмым бирюком. Утром заводил «Буран», уезжал якобы на рыбалку, вечером возвращался с уловом (рыбу он теперь ловил быстро, между делом). Никто не знал, что большую часть дня он проводит не у лунок, а на острове Еловом.
Волчица выжила. Молодой, сильный организм и невероятная звериная живучесть взяли свое. Через три дня она уже поднимала голову, когда Игнат входил в избушку, стряхивая снег с валенок. Через неделю — пыталась вставать на дрожащие лапы.
Игнат назвал ее Графиней. Было в ней что-то благородное, аристократическое: в гордой осанке, в повороте головы, в том, как она аккуратно брала еду с деревянного настила, не жадно хватая и давясь, а с достоинством, медленно пережевывая.
Она быстро поняла, что этот старый человек, пахнущий табаком и рыбой, — не враг. Сначала она следила за ним настороженным, желтым взглядом, готовая в любой момент вцепиться в горло, если он сделает резкое движение. Но Игнат двигался плавно, спокойно, уверенно. Он не навязывался. Он просто сидел у печки, чинил сети, пил чай из помятого термоса и разговаривал.
— Видишь, Графиня, как оно повернулось, — говорил он, ловко орудуя челноком, сплетая ячеи сети. — Мы с тобой вроде как одной крови теперь. Оба подранки. У тебя бок болит, а у меня... душа. И лекарства от моей боли в аптечке нет.
Волчица клала голову на передние лапы и слушала. Ее чуткие уши поворачивались на звук его голоса, ловя интонации. Игнат рассказывал ей то, о чем молчал три года. Рассказывал про Анну, как они жили душа в душу сорок лет, как любили эту реку, как строили этот дом. Как пусто и страшно стало без нее. Как раздражает этот новый, шумный, пластиковый мир, в котором не осталось места для тишины и правды.
Он видел в ее глазах понимание. Это казалось бредом, старческим маразмом, он сам себя одергивал, но в глубине души знал: она понимает. В ее взгляде светился разум, древний, чистый, лишенный человеческой лжи.
— Ты ешь, ешь, — подсовывал он ей лучшие куски рыбы, иногда привозил из магазина дорогую говядину, тратя на нее немалую часть пенсии. — Тебе силы нужны.
Однажды, когда он менял повязку, Графиня впервые не отстранилась, а лизнула его руку. Шершавый, горячий, влажный язык коснулся загрубевшей кожи ладони. Игнат замер. У него перехватило дыхание. Это было больше, чем благодарность. Это было признание. Это был мирный договор между человеком и дикой природой.
— Ну вот... — только и смог сказать он, дрожащей рукой погладив ее по жесткой шерсти между ушами. Графиня прикрыла глаза.
Февраль принес метели, снегопады и новых гостей. В поселке появились огромные черные внедорожники с прицепами. Компания «серьезных людей» из города приехала поохотиться.
Их негласным лидером был Виктор — крупный бизнесмен, мужчина лет сорока пяти, плотный, уверенный в себе, громкий. Он привык, что мир вращается вокруг него, что любая проблема решается звонком или пачкой денег. Он не был злым человеком по натуре, скорее азартным, избалованным и не привыкшим встречать отказы. Охота для него была способом снять стресс от городской гонки, почувствовать себя первобытным добытчиком, хозяином жизни.
Они искали волка. Местные егеря, желая заработать легкие деньги и угодить богатому клиенту, наплели Виктору легенды про «огромного старого волка», который якобы бродит в окрестностях и режет лосей. Виктору загорелось добыть трофей. Ему нужно было чучело в каминный зал, чтобы хвастаться перед партнерами.
Однажды вечером, покупая у Игната копченую рыбу (слава о мастере Игнате и его рыбе горячего копчения шла далеко за пределы района), Виктор заметил странность.
— Дед, а чего ты все на остров мотаешься? — спросил он, прищурившись и внимательно глядя на старика. — Егерь говорит, следы твоего «Бурана» туда ведут каждый день. Туда и обратно. Рыба там слаще? Или клад прячешь?
Игнат внутренне напрягся, словно пружина, но виду не подал. Лицо его осталось неподвижным, как маска.
— Там заводь тихая, — спокойно ответил он. — Ветер не так сечет. Старый я стал на ветру сидеть, кости ломит. А там скала прикрывает.
Виктор хмыкнул, пересчитывая купюры, но, кажется, поверил. Однако на следующий день Игнат, объезжая свои владения, увидел следы чужих снегоходов, круживших недалеко от острова. Сердце екнуло и провалилось куда-то в живот. Они искали зверя. И они нашли на льду следы крови — те самые, недельной давности, которые еще не до конца замело снегом.
— Подранок! — радовался Виктор, громко обсуждая находку у поселкового магазина с приятелями. — Кровь старая, но зверь где-то рядом залег. Далеко уйти не мог с такой раной. Завтра прочешем острова. Никуда он не денется.
Игнат похолодел. Графиня уже ходила по зимовью, но бегать по глубокому снегу, уходить от погони она не могла. Рана откроется. Собаки, которых они привезли, загонят ее за пять минут. Уйти она не успеет.
На следующее утро небо налилось свинцом. Оно опустилось низко, придавив землю тяжестью. Старый барометр в доме Игната упал «на бурю», стрелка дрожала. Ветер начал завывать в печной трубе, как голодный демон, просящийся в тепло.
Игнат вышел на крыльцо. Погода портилась стремительно, на глазах. Надвигался буран, тот самый, знаменитый северный, беспощадный, когда небо и земля сливаются в одно, и не видно ни зги на расстоянии вытянутой руки.
У магазина он увидел сборы охотников. Они прогревали свои мощные импортные снегоходы , смеялись, хлопали друг друга по плечам, передавали блестящие фляжки с коньяком. Их лица горели азартом убийства.
Игнат подошел к Виктору.
— Не ходи сегодня, мил человек, — сказал он твердо, глядя бизнесмену в глаза. — Буран идет. Страшный. Видишь небо? И лед за островом, на протоке, гнилой. Там течения теплые, под снегом вода. Провалитесь.
Виктор отмахнулся, как от назойливой мухи.
— Да брось, дед! Не нагнетай! У нас техника — звери! Сто лошадиных сил! GPS, навигаторы, спутниковые телефоны. Что нам твой буран? Мы быстро. Остров проверим, волка возьмем и назад, в баню.
— Лед там гнилой! — повторил Игнат, повысив голос, пытаясь докричаться до их разума. — Торосы! Затрет вас! Погибнете зазря!
— Разберемся! — грубо рыкнул один из приятелей Виктора, краснолицый здоровяк. — Иди, дед, сети вяжи. Не мешай отдыхать. Не каркай.
Они сорвались с места, вздымая вихри снежной пыли, и с ревом умчались в серую, клубящуюся мглу реки.
Игнат стоял, сжимая шапку в замерших пальцах. Тревога сжала сердце ледяными тисками. Не за этих самонадеянных дураков он боялся — за Графиню. Они ехали прямо к зимовью.
Он побежал домой, задыхаясь, схватил ружье (старую двустволку-тулку, с которой не охотился уже лет десять), набил карманы патронами, завел свой «Буран» и рванул следом. Но старенькая советская машина не могла тягаться в скорости с современными японскими монстрами. Когда Игнат добрался до острова, метель уже накрыла мир плотным белым саваном. Ветер швырял в лицо горсти колючего снега, слепил глаза.
Он загнал снегоход в густой ельник и побежал к зимовью, утопая в сугробах.
Дверь была приоткрыта и хлопала на ветру. Внутри — пусто. Нары холодные.
Игнат почувствовал, как земля уходит из-под ног. Неужели нашли? Убили? Увезли тело?
Но выстрелов он не слышал. Ветер? Ветер глушил все звуки, ревел как турбина самолета.
Он зажег спичку, осмотрел пол. Следы волчицы вели к выходу. Свежие. Она услышала рев моторов раньше, чем они приблизились. Она ушла. Ушла в самую чащу острова, в непролазный бурелом, куда на снегоходе не сунешься. Умница. Хитрюга.
И тут, сквозь дикий вой ветра, Игнат услышал другой звук. Рев моторов. Но не торжествующий и ровный, а натужный, визжащий, захлебывающийся. А потом — резкая тишина. И крики. Еле слышные, тонущие в снежном шквале.
Они поехали за остров. Туда, куда он говорил не ходить. Туда, где гнилой лед и промоины.
Игнат мог бы остаться в зимовье. Затопить печь, переждать бурю в тепле, попить чаю. Они сами виноваты. Он предупреждал. Это был их выбор — лезть на рожон. Они смеялись над ним.
Но он был человеком реки. А древний закон реки гласил: беда смывает все обиды. Нельзя оставлять человека замерзать, каким бы дураком и подлецом он ни был.
Игнат тяжело вздохнул, поправил шапку, перехватил поудобнее пешню и шагнул в белую, ревущую стену метели.
Идти было адски трудно. Ветер сбивал с ног, снег сек лицо ледяной крошкой, забивал рот и нос. Видимость — ноль. Игнат шел по памяти, ориентируясь на направление ветра и смутные очертания ледяных глыб-торосов.
Он нашел их через полчаса, хотя казалось, что прошла вечность. Картина была жалкой и страшно.
Два дорогих снегохода провалились в трещины, скрытые снегом. Они не ушли под воду целиком, застряли на брюхе, но гусеницы беспомощно месили ледяную кашу с водой. Вытащить их без лебедки и трактора было невозможно. Третий снегоход перевернулся на бок.
Люди были в панике. Их было трое. Виктор и двое его друзей. Один лежал на снегу, баюкая неестественно вывернутую ногу — открытый перелом. Снег вокруг был красным. Остальные метались, пытаясь дозвониться по спутниковому телефону, тыкали в кнопки навигаторов, но связи не было — плотная метель и магнитная аномалия глушили сигнал. Техника, на которую они молились, оказалась бесполезным куском пластика.
— Эй! — крикнул Игнат, выходя из снежной пелены, как привидение.
Виктор обернулся. В его глазах уже не было спеси, только животный, первобытный страх смерти.
— Дед! Дед, помоги! — заорал он, перекрикивая ветер. — Мы застряли! Серега ногу сломал! Куда идти? Мы потеряли ориентиры! Все кружится!
Вокруг действительно был хаос. Торосы — нагромождения льдин высотой в рост человека — образовывали лабиринт. В метели все выглядело одинаково белым и враждебным. Шаг вправо, шаг влево — и можно угодить в полынью, припорошенную снегом.
— Я же говорил... — проворчал Игнат, подходя ближе. — Поднимайте раненого. Надо уходить. Мороз крепчает, к ночи тут минус сорок будет, а с ветром — все шестьдесят. Замерзнете насмерть за час.
Они кое-как соорудили из лыж и дорогой куртки подобие волокуши. Положили стонущего Сергея. Игнат пошел первым, прощупывая путь пешней, как слепой тростью.
Они шли долго. Очень долго. Метель кружила их, путала следы, водила кругами. Игнат начал с ужасом понимать, что он тоже потерял тропу. Знакомые ориентиры исчезли, мир превратился в хаос.
Усталость накатывала тяжелыми волнами. Ноги гудели, колени подгибались. Холод пробирался под тулуп, кусал за ребра. Игнат чувствовал, как немеют пальцы ног. Он старый. Сил у него меньше, чем у этих здоровых, откормленных мужиков.
В какой-то момент он остановился. Перед ним чернела вода. Промоина. Очередная. Он свернул не туда.
— Ну что там, дед? — крикнул Виктор, тяжело дыша, волоча сани.
— Тупик, — тихо сказал Игнат, и голос его дрогнул.
Страх, липкий и холодный, коснулся его души. Неужели это конец? Вот так, глупо, в двух километрах от дома? Замерзнуть вместе с теми, кого презирал?
И тут, в вое ветра, прорезался другой звук. Протяжный, тоскливый, но в то же время мощный, властный вой. Он шел не с неба, а с земли.
Охотники вздрогнули и сбились в кучу.
— Волки! — в ужасе прошептал раненый, стуча зубами. — Нам конец. Они нас учуяли. Кровь...
Виктор вскинул ружье, дрожащими руками снимая предохранитель, водя стволом из стороны в сторону.
— Нет! — крикнул Игнат, перекрывая ветер. — Не стрелять! Только попробуй!
Вой повторился. Ближе. Игнат узнал этот голос. У него мурашки побежали по спине.
Из снежной мглы, словно призрак, возник силуэт. Графиня.
Она стояла на вершине высокого тороса, в десяти метрах от них, выше их голов. Ветер неистово трепал ее шерсть. Она не выглядела жалкой, как тогда, в полынье. Сейчас она была королевой, хозяйкой этого ледяного, смертельного мира.
— Волк... — выдохнул Виктор, вскидывая карабин и целясь ей в грудь.
Игнат сделал шаг вперед и закрыл собой зверя.
— Только тронь, — сказал он тихо, но так страшно, что Виктор опустил ствол. — Убью. Она нас выведет.
— Ты спятил, старик? Это хищник! Она ждет, пока мы упадем!
— Это Графиня, — сказал Игнат. — И она знает дорогу лучше нас всех.
Он повернулся к волчице, глядя ей в глаза сквозь снежную круговерть.
— Веди, девочка. Выручай. Мы заблудились.
Волчица посмотрела на Игната. Взгляд ее был серьезным, спокойным и осмысленным. Она коротко фыркнула, словно усмехнулась, развернулась и побежала легкой трусцой, постоянно оглядываясь, чтобы проверить, идут ли люди.
Она вела их уверенно. Там, где людям казалась ровная, надежная поверхность, она резко обходила стороной — там был тонкий лед. Она вела их через лабиринт торосов, петляя, но неуклонно приближаясь к берегу.
Игнат шел за ней, чувствуя прилив неожиданных сил. Она не бросила его. Она могла уйти, спастись, спрятаться, но она вернулась на его запах. Она платила добром за добро.
Через час из мглы выступили темные очертания острова Еловый, а за ним — и коренного берега.
Волчица остановилась у кромки леса, где начиналась тропа к селу. Дальше им путь был ясен.
Охотники стояли, ошеломленные, не веря своему спасению. Они валились с ног от усталости, но были живы. Спасены стариком, которого считали помехой, и зверем, которого хотели убить ради шкуры на пол.
Графиня посмотрела на Игната в последний раз. Долго, пристально, глаза в глаза. Словно прощалась. Потом махнула пушистым хвостом и бесшумно растворилась в снежной пелене, словно ее и не было. Только цепочка следов подтверждала, что это не галлюцинация.
Игнат вернулся в зимовье через два дня, когда метель утихла и выглянуло солнце. Избушка была пуста.
На полу, у самого порога, лежал кусок рыбы. Тот самый, который он давал ей перед уходом. Она не съела его, хотя была голодна. Она оставила его. Это был жест. Символ. Отказ от зависимости? Или благодарность, мол, мне хватило, спасибо? Игнат не знал. Но он понял одно: она ушла к своим. Она свободна.
Он сел на пустые нары и улыбнулся. Впервые за три года на душе было удивительно легко и светло. Боль от потери Анны не ушла, но она стала другой — светлой, тихой печалью.
Жизнь после этого случая изменилась бесповоротно.
Виктор изменился. Он приехал к Игнату через неделю, как только выписали друга из больницы. Без ружья. С огромными пакетами продуктов, с лекарствами для больных суставов, дорогими и дефицитными, которые Игнат никогда не мог бы себе позволить.
Он был тихим, задумчивым, без привычной бравады.
— Прости меня, Игнат, — сказал он просто, глядя в пол. — Я дурак был. Слепой дурак. Ничего не понимал. Я думал, я здесь хозяин, а я... гость. И не самый воспитанный.
Виктор организовал сложную эвакуацию утопленных снегоходов, но больше не гонял по льду, пугая рыбу. Он стал приезжать к Игнату просто так. Поговорить. Посидеть у печки. Послушать тишину. Он нанял бригаду и починил крышу в доме Игната, перебрал забор, привез новый, мощный японский лодочный мотор взамен старого "Вихря".
— Это не плата, — твердо сказал он, видя, что Игнат хочет отказаться. — Это... от чистого сердца. Ты мне глаза открыл. И она... Та волчица. Я теперь должник у вас обоих.
Виктор так и не сделал чучело. Вместо этого он привез своего отца, старого интеллигентного профессора-биолога, который с восторгом, как мальчишка, слушал рассказы Игната о повадках зверей и записывал их в блокнот. У старика появился собеседник, равный ему по духу и возрасту.
Прошла зима. Длинная, трудная, но не одинокая. Лед на реке потемнел, набух, стал рыхлым и, наконец, тронулся. Река с грохотом и треском сбрасывала зимние оковы, ломая льдины, освобождаясь для новой жизни.
Майским утром Игнат сидел на берегу, готовя лодку к сезону. Солнце грело уже по-летнему жарко, пахло цветущей черемухой, мокрой землей и свежей травой.
Он посмотрел на противоположный берег, туда, где густой ивняк спускался к самой воде. Утренний туман еще клубился над рекой белыми прядями.
И там, в разрыве тумана, он увидел ее.
Графиня стояла на золотистой песчаной косе. Шерсть ее лоснилась, переливалась на солнце, бок зажил, не оставив даже хромоты. Она была не одна. Рядом с ней, неуклюже переваливаясь на толстых лапах, играли, кусая друг друга за уши, трое волчат. Серые, пушистые комочки новой жизни.
Волчица смотрела прямо на Игната через реку. Расстояние было большим, но он физически чувствовал этот взгляд. Она помнила. Она пришла показать ему своих детей. Показать, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Что добро не пропадает бесследно, не тонет в темной воде, а прорастает, дает плоды, возвращается сторицей.
Графиня чуть заметно кивнула головой, ткнула носом одного из заигравшихся волчат, и они бесшумно скрылись в зеленых зарослях.
Игнат долго сидел на берегу, глядя на пустую косу. По его щеке, теряясь в морщинах, катилась слеза, но это была не слеза горя. Это была слеза очищения.
— Живи, Графиня, — прошептал он в шелест ветра. — Живи долго.
Он встал, расправил плечи, вдохнул полной грудью сладкий весенний воздух. Спина почти не болела. Впереди было лето, рыбалка, приезды Виктора с отцом, долгие вечерние разговоры за чаем с чабрецом. Он больше не был одинок. Река вернула ему смысл. А он вернул долг Реке.
Он легко оттолкнул лодку, запрыгнул в нее и, дернув шнур нового мотора, устремился навстречу течению, навстречу солнцу и новой жизни.