— Нет, ну ты можешь в это поверить? Я открываю холодильник, а там пусто! Совсем пусто!
Аня металась по кухне, прижимая телефон к уху. Голос звенел от возмущения, руки тряслись. Она только что вернулась из магазина с пакетами, полными мандаринов и шампанского, зашла на кухню убрать покупки — и обомлела.
— Дим, ты меня вообще слышишь? Там была икра! Красная икра за полторы тысячи! Сыр дорблю, который я полчаса выбирала! Форель копченая, оливки испанские! Я вчера до девяти вечера по магазинам бегала!
В трубке шуршало, слышались мужские голоса на заднем фоне, потом Дима наконец ответил:
— Погоди, Ань, я ничего не понимаю. Какое пусто? Ты же вчера закупилась.
— Вот именно! — Аня снова распахнула дверцу холодильника, будто надеялась, что продукты волшебным образом материализуются обратно. — Закупилась! На двенадцать тысяч! А сейчас здесь только кефир твоей мамы и три яблока!
— Может, ты не туда положила? — голос Димы звучал растерянно. — Посмотри в морозилке.
— Дима! — Аня чуть не закричала. — Я не идиотка! Я все раскладывала сама, аккуратно, на нижнюю полку! Форель отдельно завернула, чтобы не обветрилась! Там все было! Твоя мама вынесла из нашего холодильника все, что я купила к Новому году!
Она захлопнула холодильник и прислонилась к нему спиной, закрывая глаза. Двенадцать тысяч рублей. Половина ее декабрьской зарплаты. Она три дня планировала меню, выписывала списки, сравнивала цены в разных магазинах. Хотела, чтобы этот Новый год был идеальным. Чтобы на столе было все как надо, чтобы Дима гордился, чтобы даже его мама не нашла к чему придраться.
— Слушай, я сейчас не могу говорить, — Дима явно торопился. — У нас тут заказ срочный, мастер орет. Спроси у мамы, может, она переложила куда-то. Я вечером приеду, разберемся, ладно?
— Спросить у твоей мамы, — повторила Аня медленно. — Конечно. Как же я сразу не додумалась.
Она сбросила звонок раньше, чем Дима успел что-то добавить. Телефон полетел на стол, едва не задев вазу с искусственными цветами — еще одно приобретение Нинель Павловны, которое Аня терпеть не могла.
Часы на стене показывали половину одиннадцатого утра. Двадцать девятое декабря. До Нового года оставалось меньше трех дней, а она стоит на кухне со связкой мандаринов в руках и смотрит в пустой холодильник.
Входная дверь хлопнула — это означало, что свекровь вернулась. Нинель Павловна работала продавцом в продуктовом магазине в двух кварталах от дома, и в последние предпраздничные дни у нее была смена до обеда.
— Анечка, ты дома? — послышался бодрый голос из прихожей.
Аня сжала челюсти. "Анечка". Так свекровь обращалась к ней только при посторонних или когда хотела что-то попросить. В обычное время это была просто "Аня", произнесенное с едва уловимой интонацией, которая ясно давала понять: ты здесь временная квартирантка, а не хозяйка.
— Я на кухне, — отозвалась она, стараясь держать голос ровным.
Нинель Павловна появилась в дверном проеме — невысокая, крепко сбитая женщина в синем пуховике и вязаной шапке. Щеки раскраснелись от мороза, глаза бегали по кухне, оценивающе.
— Что-то случилось? — она сняла шапку, пригладила короткие седые волосы. — У тебя лицо такое... напряженное.
Аня глубоко вдохнула. Нужно было спросить спокойно, без претензий. Может, действительно есть какое-то разумное объяснение.
— Нинель Павловна, вы не перекладывали продукты из холодильника? Я вчера купила много всего к празднику, а сейчас ничего не могу найти.
Свекровь расстегнула пуховик, повесила его на спинку стула.
— А, это, — она махнула рукой, как будто речь шла о какой-то мелочи. — Я все в подвал перенесла. Рано утром, пока вы с Димкой спали.
Аня моргнула. Один раз. Второй.
— В подвал?
— Ну да. Там же у нас старый холодильник стоит, большой. Я его специально включила вчера. Смотрю, у нас в холодильнике все трещит от продуктов, вот-вот посыпется все. Я и решила — перенесу в подвал, там надежнее. И места больше, и холоднее там, и сохраннее будет.
Она говорила обыденно, как о чем-то само собой разумеющемся. Сняла шарф, аккуратно сложила его на стул.
Аня стояла и смотрела на нее. В голове медленно формировались слова, но они почему-то не хотели складываться в предложения.
— Вы... — она наконец выдавила из себя. — Вы взяли мои продукты. Которые я купила. На свои деньги. И перенесли в подвал. Не спросив меня.
Нинель Павловна повернулась к ней, и в ее взгляде мелькнуло удивление:
— Ну и что тут такого? Я же хозяйка в доме, мне виднее, где что должно храниться. Или ты думаешь, я первый день в этой квартире живу? Я тридцать лет здесь, между прочим.
— Это мои продукты, — Аня почувствовала, как внутри закипает. — Я их покупала. Я выбирала. Я раскладывала в холодильник так, как мне удобно!
— А холодильник чей? — свекровь прищурилась. — И квартира чья? И подвал, между прочим, тоже мой. На меня оформлен.
Аня открыла рот, но слова застряли где-то в горле. Она прожила в этой квартире четыре года. Четыре года после свадьбы. Сначала они с Димой планировали снять что-то свое, но потом решили: зачем тратить деньги на аренду, если можно пожить с мамой, накопить на первоначальный взнос по ипотеке. "Ну, полгода-год, — говорил Дима. — Потом съедем".
Прошло четыре года.
— Я просто хотела как лучше, — Нинель Павловна уже возилась у плиты, ставила чайник. — Не понимаю, из-за чего ты так завелась. Все на месте, все сохранно. Схожу вечером, принесу наверх, если тебе так важно.
— Мне важно, чтобы меня спрашивали! — голос Ани сорвался на крик. — Чтобы со мной советовались! Это мои вещи! Мои!
— Не ори на меня, — свекровь выпрямилась, и лицо ее стало жестким. — Я тебе не девчонка с улицы. Я в этом доме главная. И если я решила, что продуктам лучше в подвале, значит, так и есть. Или ты думаешь, ты умнее меня?
Аня схватила сумку со стола. Ей нужно было уйти отсюда прямо сейчас, немедленно, пока она не наговорила лишнего. Пока не случилось чего-то непоправимого.
— Я на работу, — процедила она сквозь зубы.
— Сегодня же суббота, — удивилась Нинель Павловна. — Какая работа?
Но Аня уже выскочила из кухни, хватая куртку в прихожей. Дверь хлопнула за ней с такой силой, что задрожали стены.
***
На улице был мороз — минус пятнадцать, не меньше. Аня шла быстро, не разбирая дороги, и холодный воздух обжигал легкие. Она забыла надеть шарф, но возвращаться не хотелось. Совсем.
Телефон завибрировал в кармане. Дима. Аня сбросила вызов. Через тридцать секунд он позвонил снова. Снова сброс. На третий раз она все-таки ответила:
— Что?
— Ань, мама мне позвонила, — голос Димы звучал виноватым. — Говорит, ты на нее наорала и убежала. Что случилось?
— Что случилось? — Аня остановилась посреди тротуара. — Да ничего особенного! Твоя мама просто взяла мои продукты и утащила в подвал, не поставив меня в известность! А потом еще и заявила, что это ее квартира, ее холодильник, ее подвал, и она делает что хочет!
— Ну... — Дима замялся. — Она же хотела как лучше. Говорит, в подвале холоднее, там все лучше сохранится.
Аня застыла. Ей показалось, что она ослышалась.
— То есть ты на ее стороне.
— Я не на чьей стороне! — Дима явно начинал раздражаться. — Просто не понимаю, из-за чего весь этот скандал! Продукты в подвале, и что? Она же не выкинула их! Вечером принесет обратно!
— Диман, — Аня закрыла глаза. — Это мои вещи. Я их покупала. Я хотела их видеть в нашем холодильнике. А твоя мама даже не подумала спросить меня, можно ли это сделать. Она вообще никогда меня ни о чем не спрашивает. Потому что считает, что я здесь никто.
— Господи, ну что ты придумываешь! Мама тебя уважает!
— Да неужели?
— Просто ты слишком чувствительная. Вот и раздуваешь из мухи слона.
Аня посмотрела на телефон, потом поднесла его обратно к уху:
— Знаешь что? Приезжай домой и разбирайся сам со своей мамой. А я пока пойду прогуляюсь. Мне нужно остыть.
Она снова сбросила звонок, на этот раз отключила звук и сунула телефон в карман. Вокруг сновали люди с пакетами — все спешили за последними предновогодними покупками. В витринах горели гирлянды, играла музыка. А Аня стояла посреди этой праздничной суеты и чувствовала себя совершенно опустошенной.
Двенадцать тысяч рублей. Красная икра. Дорогие сыры. Копченая форель. Все это сейчас лежит в холодном сыром подвале, в старом холодильнике, который Нинель Павловна откопала черт знает где.
И главное — никто не спросил. Просто взяли и перенесли. Как будто Аня не человек, а пустое место.
Она дошла до небольшого сквера, села на заснеженную скамейку, не обращая внимания на холод. Нужно было подумать, успокоиться, решить, что делать дальше.
Вечером придется вернуться домой. Придется встретиться с Димой, который будет уговаривать ее "не портить праздник". Придется снова видеть Нинель Павловну, которая будет делать вид, что ничего не произошло.
А продукты... Черт с ними, с продуктами. Дело ведь не в них. Дело в том, что она четыре года живет в чужой квартире, где ее мнение ничего не значит. Где она гостья, временная жилица, которая должна быть благодарна за кров над головой.
Аня достала телефон, посмотрела на экран. Три пропущенных от Димы. Она набрала сообщение: "Приду вечером. Нужно поговорить". Отправила.
Потом открыла калькулятор и начала считать. Сколько у них с Димой накоплено на первый взнос. Сколько еще нужно. Сколько будет стоить снять хотя бы однушку на окраине.
Цифры получались неутешительные. Но Аня все равно продолжала считать. Потому что сегодня что-то внутри нее сломалось окончательно.
***
Домой она вернулась только после семи вечера. Специально дождалась, пока стемнеет — почему-то казалось, что в темноте разговор будет легче.
Дима встретил ее в прихожей. Стоял, прислонившись к стене, с таким измученным видом, будто весь день таскал мебель.
— Наконец-то, — он шагнул к ней. — Я уже не знал, что думать. Ты хоть куртку застегни нормально, замерзнешь же.
Аня молча прошла мимо него на кухню. Нинель Павловна сидела за столом, листала какой-то журнал. При виде невестки подняла голову, но ничего не сказала.
— Ань, давай спокойно поговорим, — Дима зашел следом, закрыл дверь. — Мама готова сходить в подвал прямо сейчас, принести все продукты обратно.
— Не надо, — Аня села на стул напротив свекрови. — Пусть лежат там.
Нинель Павловна нахмурилась:
— Это еще что значит? Весь день скандал из-за продуктов, а теперь "пусть лежат"?
— Значит то, что я устала, — Аня посмотрела ей прямо в глаза. — Устала спорить. Устала доказывать. Устала жить в квартире, где я никто.
— Анечка, при чем тут это? — свекровь отложила журнал. — Я просто хотела, чтобы продукты лучше сохранились. Разве это плохо?
— Дело не в продуктах, — Аня почувствовала, как голос начинает дрожать, но продолжила. — Дело в том, что вы никогда не спрашиваете моего мнения. Никогда. Вы переставляете мои вещи, выкидываете то, что считаете ненужным, меняете расстановку в шкафах. Делаете вид, что это ваш дом, а я здесь просто временно.
— Так это и есть мой дом! — Нинель Павловна повысила голос. — Я тридцать лет здесь прожила! Вырастила двоих детей! И никому не позволю указывать мне, как мне в моей квартире жить!
— Мам, тише, — Дима попытался вклиниться. — Соседи услышат.
— Пусть слышат! — свекровь вскочила. — Я что, виновата теперь, что вы до сих пор своего жилья не нажили? Я что, выгоняла вас? Говорила, живите, копите деньги! А вы четыре года здесь сидите!
Аня тоже поднялась. Руки сжались в кулаки сами собой.
— Вы правы. Четыре года — это слишком много. Мы с Димой действительно засиделись.
Дима посмотрел на нее встревоженно:
— Ань, ты о чем?
— О том, что нам пора съезжать.
Повисла тишина. Нинель Павловна первая нашлась:
— Ну и съезжайте. Кто вас держит? Только не плачьте потом, когда за однушку на окраине половину зарплаты отдавать будете.
— Мам! — Дима повернулся к ней. — Зачем ты так?
— А что я такого сказала? Правду сказала. Молодые думают, что все просто. Снять квартиру — раз, и готово. А коммуналка? А залог? А если хозяева выгонят через месяц?
Аня взяла сумку, развернулась к выходу.
— Подожди, ты куда? — Дима схватил ее за руку.
— Отпусти.
— Погоди, давай сядем, обсудим все нормально...
— Отпусти меня, — Аня высвободила руку. — Я просто хочу побыть одна. В той комнате, которая формально считается нашей с тобой.
Она вышла из кухни, прошла в маленькую комнату в конце коридора — десять квадратных метров, где они с Димой ютились четыре года. Упала на кровать, уткнулась лицом в подушку.
За стеной были слышны приглушенные голоса — Дима что-то объяснял матери, та отвечала резко, громко. Потом хлопнула дверь, и в комнату вошел муж.
— Ань, — он сел на край кровати. — Прости ее. Она не хотела тебя обидеть.
— Димка, — Аня перевернулась на спину, посмотрела в потолок. — Ты понимаешь, что так дальше нельзя?
— Понимаю. Мы съедем, обещаю. Еще немного накопим и...
— Сколько? — она повернула голову к нему. — Сколько еще накопим? Еще год? Два? Пять? Мы так и будем откладывать, а твоя мама будет считать меня чужой в этом доме.
Дима потер лицо руками:
— У нас на счету сто семьдесят тысяч. Для первоначального взноса этого мало. Нужно хотя бы триста.
— Тогда снимем квартиру.
— На какие деньги? Аренда — это минимум двадцать пять тысяч в месяц, плюс коммуналка. У нас уйдет больше половины моей зарплаты. Как мы будем копить?
Аня села, обхватила колени руками:
— Тогда что ты предлагаешь? Жить здесь и терпеть?
— Не терпеть. Просто... постараться ужиться. Мама не злая. Она просто привыкла все контролировать.
— Она меня не уважает, — Аня посмотрела на него. — И ты это знаешь. Для нее я навсегда останусь той девчонкой, которая увела у нее сына.
Дима хотел что-то возразить, но промолчал. Потому что это была правда.
Он лег рядом, обнял ее:
— Дай мне время. Я придумаю что-нибудь. Честно.
Аня не ответила. Просто лежала и смотрела в темноту за окном, где редкие снежинки медленно опускались на подоконник.
***
Следующее утро началось с нового удара.
Аня проснулась рано, Дима уже ушел на работу — по воскресеньям у него была смена с восьми. Она вышла на кухню, намереваясь хотя бы выпить чаю в тишине, но наткнулась на Нинель Павловну.
Свекровь стояла у окна с телефоном в руках, и лицо у нее было странное — бледное, с плотно сжатыми губами.
— Доброе утро, — осторожно сказала Аня.
Нинель Павловна резко обернулась:
— Ключи от подвала у меня в сумке. Я сейчас на работу иду, так что если хочешь забрать свои продукты, сходи сама.
Аня открыла было рот, но свекровь уже выскочила из кухни. Через минуту хлопнула входная дверь.
Странно. Нинель Павловна всегда уходила ровно в половину девятого, а сейчас было только семь. И зачем вообще в воскресенье на работу?
Аня нашла ключи в сумке, которую свекровь оставила на тумбочке в прихожей. Связка была тяжелой, старомодной, с металлической биркой — "Подвал №12".
Спускаться в подвал ей всегда было неприятно. Там было сыро, холодно, пахло старой побелкой и чем-то затхлым. Длинный коридор с облупившимися стенами, редкие лампочки под потолком, железные двери с номерами.
Подвал номер двенадцать находился в самом конце. Аня вставила ключ в замок, повернула. Замок щелкнул, дверь открылась.
Первое, что она почувствовала — запах. Не просто затхлый, а какой-то неправильный, будто что-то протухло.
Второе — пустоту.
Холодильник стоял у дальней стены, большой, советский, с облезлой эмалью. Дверца была приоткрыта. Внутри — ничего.
Аня застыла на пороге. Потом медленно вошла внутрь, включила свет. Тусклая лампочка осветила небольшое помещение — несколько полок, старые лыжи в углу, коробки с какими-то вещами.
И пустой холодильник.
Она подошла ближе, распахнула дверцу до конца. На полках ничего. В морозилке — тоже. Только слабый запах чего-то испортившегося.
— Не может быть, — прошептала Аня.
Она обыскала все полки, заглянула в коробки — вдруг Нинель Павловна переложила продукты куда-то еще. Ничего. Подвал был пуст.
Аня вылетела обратно в коридор, поднялась по лестнице, ворвалась в квартиру. Схватила телефон, набрала Диму:
— Их нет! Ты слышишь? Продуктов нет! Твоя мама сказала, что они в подвале, а там пусто!
— Погоди, успокойся, — Дима говорил тихо, явно стараясь, чтобы его никто не слышал. — Что значит нет?
— Значит НЕТ! Я сейчас спустилась в подвал, открыла холодильник — там ничего! Совсем ничего!
— Может, мама уже забрала?
— Когда? Она же только что ушла! И вообще, зачем тогда говорить мне, чтобы я шла сама?
Дима замолчал. Потом выдохнул:
— Сейчас ей позвоню, узнаю, что случилось.
— Димка, там двенадцать тысяч рублей! Двенадцать! Понимаешь?
— Понимаю. Сейчас разберемся.
Она сбросила звонок, прижала телефон к груди. Руки тряслись. Голова гудела. Куда могли деться продукты? Кто мог их взять?
Минут через пять позвонил Дима:
— Ань, у мамы телефон выключен. Или она на него не отвечает. Я уже третий раз набираю.
— Что происходит? — Аня чувствовала, как паника нарастает. — Почему она не отвечает?
— Не знаю. Слушай, я сейчас не могу уйти, у нас сборка срочная. Но как только освобожусь, приеду, и мы во всем разберемся, хорошо?
— Хорошо, — безжизненно повторила Аня.
Она положила телефон на стол, села на стул. Двенадцать тысяч рублей. Красная икра. Дорогие сыры. Копченая форель. Все исчезло.
И главное — куда?
***
Нинель Павловна объявилась только вечером. Вошла в квартиру тихо, сняла пуховик, прошла на кухню, где Аня и Дима уже час сидели в напряженном молчании.
— Мам, где ты была? — Дима вскочил. — Почему телефон не брала?
Свекровь прошла к мойке, открыла кран, долго мыла руки. Потом повернулась, и Аня увидела ее лицо — осунувшееся, постаревшее за один день.
— Продукты украли, — сказала Нинель Павловна ровным голосом. — Из подвала.
Повисла тишина. Дима сел обратно.
— Как украли? — наконец спросила Аня. — Когда?
— Я перенесла все туда позавчера утром, — свекровь говорила медленно, будто каждое слово давалось ей с трудом. — А вечером зашла проверить, как там все. И увидела, что замок сломан. Дверь приоткрыта. Зашла внутрь — холодильник пустой.
— Позавчера? — Аня не поверила своим ушам. — Ты узнала об этом позавчера вечером?
— Да.
— И молчала? Целый день молчала?!
Нинель Павловна опустилась на стул:
— Я думала, сама найду, кто взял. Спрашивала у соседей по подъезду, у Вали с первого этажа. Думала, может, кто видел что-то. Не хотела скандала.
— Не хотела скандала, — медленно повторила Аня. — То есть ты знала, что продуктов нет, но решила промолчать. А я целый день извелась, думала, что ты просто издеваешься надо мной.
— Я не издевалась, — голос свекрови дрогнул. — Я правда хотела сама разобраться. Понимаешь, мне стыдно. Это я виновата, что их украли. Я перенесла в подвал...
— Ты перенесла БЕЗ СПРОСА! — Аня сорвалась на крик. — Если бы ты оставила все в квартире, ничего бы не случилось! Но нет, тебе же виднее! Тебе всегда виднее!
— Аня, остынь, — Дима попытался ее остановить, но она уже не могла.
— Я целый день бегала по магазинам! Выбирала каждый продукт! Откладывала деньги! А ты взяла и все испортила! И даже не сказала, что они пропали! Я могла в полицию пойти сразу, а ты молчала!
Нинель Павловна резко встала:
— Хватит на меня орать! Я виновата, понимаю! Но ты ведешь себя так, будто я специально это сделала!
— А может, и специально! — Аня не узнавала собственный голос. — Может, ты просто не хочешь, чтобы я чувствовала себя здесь хозяйкой! Чтобы я устроила праздник по-своему!
— Прекратите обе! — Дима стукнул ладонью по столу. — Хватит! Мам, расскажи нормально, что произошло. Кто мог взять продукты из подвала?
Свекровь села обратно, прикрыла глаза рукой:
— Замок сломан. Явно вскрывали чем-то. Валя с первого этажа говорит, видела вчера вечером мужчину с сумками около подъезда. Но в лицо не разглядела, темно было.
— И что ты делала весь сегодняшний день? — спросила Аня холодно.
— Ходила по соседям, спрашивала. Потом в полицию сходила, заявление написала. Сказали, будут разбираться, но шансов мало — камер в подвале нет, следов никаких.
Дима потер лицо руками:
— Вот и все. Двенадцать тысяч просто взяли и исчезли.
— Не все, — Нинель Павловна полезла в сумку, достала конверт. — Я сама тебе компенсирую. Вот, три тысячи. Извини, больше сейчас нет. До зарплаты еще неделя.
Она положила конверт на стол. Аня посмотрела на него, потом на свекровь.
— Мне не нужны твои деньги.
— Возьми. Это я виновата.
— Я сказала — не нужны!
Аня схватила сумку и вышла из кухни. В коридоре остановилась, прислонилась к стене. Внутри все горело. От злости. От обиды. От чувства полной беспомощности.
Дима вышел следом:
— Ань, ну подожди. Давай спокойно...
— Не подходи ко мне, — она отстранилась. — Прошу тебя. Мне нужно побыть одной.
Она заперлась в их комнате и легла на кровать. За стеной были слышны голоса — Дима что-то говорил матери, та отвечала тихо. Потом все стихло.
Аня лежала в темноте и понимала: Новый год испорчен. И дело даже не в продуктах, не в деньгах. Дело в том, что она больше не может находиться в этой квартире. Не может жить с женщиной, которая никогда не будет считать ее равной.
***
Тридцатое декабря началось с телефонного звонка.
Аня проснулась от того, что Дима сидел на краю кровати и разговаривал с кем-то по телефону. Голос у него был удивленный:
— Серьезно? Ты уверен? Нет, постой, объясни нормально...
Она приподнялась на локте, посмотрела на часы — половина девятого.
— Кто звонил? — спросила, когда Дима положил трубку.
Он повернулся к ней, и на лице его было странное выражение — что-то среднее между удивлением и растерянностью.
— Илья. Мой брат. Они с Ксенией собираются к нам на Новый год приехать.
— Что? — Аня села. — Какой Новый год? Он же всегда у ее родителей встречает!
— Вот и я удивился. Говорит, решили в этом году к нам приехать. Типа, соскучились.
Аня уткнулась лицом в ладони. Только этого не хватало. Праздник уже испорчен, продуктов нет, с Нинель Павловной они не разговаривают — и тут еще гости.
— Ты что-нибудь сказал ему? — спросила она глухо.
— Что я мог сказать? Мы же не выгонять их будем. Он мой брат.
— Но у нас же ничего нет! Продукты украли, помнишь?
Дима встал, начал одеваться:
— Значит, купим еще раз. Возьму аванс на работе, накручу часов за эту неделю. Что-нибудь придумаем.
Аня смотрела на него и чувствовала, как внутри все сжимается. Купим еще раз. Потратим еще денег. Еще дальше отодвинем мечту о собственной квартире.
— Дим, — она встала, подошла к нему. — А может, хватит?
Он застыл с рубашкой в руках:
— Что хватит?
— Хватит делать вид, что все нормально. Хватит притворяться, что мы можем жить здесь дальше.
— Ань, при чем тут это? Илья приезжает, нужно встретить его как положено...
— Димка, — она взяла его за руки. — Нам нужно съезжать. Срочно. Я больше не могу здесь находиться. Понимаешь? Не могу.
Он хотел что-то возразить, но в этот момент в комнату без стука вошла Нинель Павловна:
— Димочка, ты слышал, Илюша приезжает? Надо срочно что-то готовить, в магазин сходить...
— Мам, можно сначала постучаться? — Дима поморщился.
— Да ладно тебе, я же мама, — свекровь махнула рукой, потом посмотрела на Аню. — Ты идешь со мной в магазин или как?
Аня медленно выдохнула:
— Нет. Не иду.
— Это еще почему? Праздник же, готовить надо.
— Готовьте сами. Без меня.
Нинель Павловна нахмурилась:
— Что значит "без тебя"? Ты думаешь, я одна справлюсь на пятерых? Илья с Ксюшей приезжают...
— И встречайте их как хотите, — Аня взяла куртку с вешалки. — А я пойду погуляю.
— Ань, погоди, — Дима попытался ее остановить, но она уже выходила.
На лестничной площадке ее догнала соседка Валентина Ивановна — та самая, которая вечно жаловалась на шум.
— Девочка, постой, — она схватила Аню за рукав. — Я хотела тебе кое-что сказать.
Аня остановилась. У нее не было сил на разговоры, но соседка явно не отстанет.
— Помнишь, Нинель Павловна спрашивала, не видела ли я кого около подвала?
— Ну.
— Так вот, я вспомнила. Это был Сергей. Сережка-слесарь, он на третьем этаже живет. Я его точно видела вечером двадцать восьмого, он из подъезда выходил с какими-то пакетами тяжелыми. Торопился куда-то.
Аня нахмурилась:
— Сергей-слесарь? А он разве к подвалам доступ имеет?
— Ну конечно! Он же слесарь домовой, у него от всех замков ключи есть. Я сразу должна была догадаться, да как-то не подумала. А сегодня утром встретила его, он такой довольный ходит, говорит, что у него холодильник теперь забит под завязку. Красная икра, говорит, копченая рыба... Я сразу вспомнила про ваш подвал.
Аня почувствовала, как внутри что-то оборвалось:
— Вы уверены?
— Абсолютно. Сама подумай — кто еще мог в подвал пройти? Замок же был заперт, его вскрыли. А Сергей — он и слесарь, и ключи у него есть.
— Спасибо, — выдавила Аня. — Спасибо, что сказали.
Она развернулась, поднялась обратно по лестнице. Ворвалась в квартиру. Дима и Нинель Павловна все еще стояли в коридоре, о чем-то спорили.
— Дим, — Аня тяжело дышала. — Знаешь, кто украл продукты?
Оба повернулись к ней.
— Кто? — спросил Дима.
— Сергей. Слесарь с третьего этажа. Валентина Ивановна его видела. Он в тот вечер из подъезда выходил с пакетами. А сегодня хвастался, что у него холодильник забит деликатесами.
Нинель Павловна побледнела:
— Сергей? Но он же... он же порядочный человек, я его двадцать лет знаю...
— Порядочный, — повторила Аня. — Настолько порядочный, что вскрыл подвал и вынес чужие продукты.
Дима уже доставал телефон:
— Я ему сейчас позвоню.
— Подожди, — свекровь схватила его за руку. — Может, это ошибка? Может, Валя перепутала?
— Какая ошибка, мам? Он же слесарь, у него от всех замков ключи. Кто еще мог в подвал пройти?
Дима набрал номер. Все трое стояли в коридоре, в напряженной тишине.
— Сергей? Привет, это Дима Росляков, из десятой квартиры... Да, все нормально. Слушай, хотел спросить — ты случайно не заходил в наш подвал двадцать восьмого вечером?
Повисла пауза. Потом Дима нахмурился:
— Понятно. Нет, просто хотел уточнить... Ага. Спасибо.
Он положил трубку. Лицо было мрачное.
— Что он сказал? — спросила Аня.
— Сказал, что не понимает, о чем речь. Типа, он вообще в подвалы не спускался.
— Врет, — Нинель Павловна сжала кулаки. — Значит, врет.
Дима посмотрел на мать, потом на жену:
— Мы не можем просто так обвинить человека. Нужны доказательства.
— Доказательства? — Аня почувствовала, как внутри закипает. — Какие еще доказательства? Валентина Ивановна его видела! Он хвастался продуктами! У него ключи от всех подвалов!
— Но он может сказать, что купил эти продукты сам. Или что ему кто-то подарил.
Аня посмотрела на Диму долгим взглядом:
— То есть ты опять не на моей стороне.
— Я просто говорю, что нужно действовать правильно...
— Правильно, — она засмеялась горько. — Знаешь, что правильно? Правильно было бы давным-давно съехать из этой квартиры. Правильно было бы не жить с твоей мамой, которая считает себя королевой. Правильно было бы не терпеть все эти четыре года!
— Аня, я понимаю, ты расстроена...
— Я не расстроена! — она почти кричала. — Я в ярости! Понимаешь? Все из-за нее! — она ткнула пальцем в сторону Нинель Павловны. — Если бы она не таскала чужие вещи без спроса, ничего бы не случилось! Продукты лежали бы в нашем холодильнике, и никакой Сергей их бы не украл!
Свекровь выпрямилась:
— Не смей на меня кричать в моем доме!
— В ТВОЕМ доме! — Аня шагнула к ней. — Да, конечно, в твоем! Ты так любишь об этом напоминать! Что это твоя квартира, твой холодильник, твой подвал! А я здесь кто? Никто! Временная квартирантка, которую ты терпишь из милости!
— Если тебе здесь не нравится, можешь уходить! — голос Нинель Павловны сорвался на крик.
— Вот именно это я и собираюсь сделать!
Дима встал между ними:
— Хватит! Обе! Прекратите сейчас же!
Но Аня уже не слышала. Она зашла в комнату, достала из шкафа большую сумку, начала складывать туда вещи. Дима вбежал следом:
— Ань, ты куда? Что ты делаешь?
— Собираюсь. Надоело.
— Но куда ты пойдешь?
— Не знаю. К кому-нибудь. Сниму комнату. Не важно. Главное — отсюда.
Он схватил ее за руку:
— Остановись. Пожалуйста. Давай просто успокоимся, сядем, поговорим нормально...
— Четыре года мы говорим! — Аня вырвала руку. — Четыре года ты обещаешь, что мы съедем! А мы все здесь! Все терпим! Все копим деньги, которые никогда не накопим, потому что постоянно что-то случается!
— Я знаю, я виноват. Но сейчас не время... Завтра Новый год...
— Какой Новый год? — она засмеялась. — Ты серьезно? Продуктов нет, деньги украли, твоя мама на меня даже смотреть не хочет! Какой, к черту, Новый год?
Дима опустился на кровать, уткнулся лицом в ладони. Аня смотрела на него — на уставшего, измотанного мужа, который застрял между матерью и женой. И ей стало жалко его. Но не настолько, чтобы остаться.
Она закрыла сумку на молнию, повесила ее на плечо.
— Мне нужно время подумать, — сказала она тихо. — Пожалуйста, не звони мне сегодня. Завтра поговорим.
Дима поднял голову:
— Ты вернешься?
Аня не ответила. Просто вышла из комнаты.
В коридоре стояла Нинель Павловна. Лицо у нее было жесткое, губы сжаты в тонкую линию.
— Уходишь значит, — сказала она. — Ну и иди. Здесь тебя никто не держит.
Аня остановилась у порога, посмотрела на свекровь:
— Вы так и не поняли, правда? Вы так и думаете, что я виновата.
— Ты устраиваешь скандалы из ничего. Вечно недовольна, вечно обижена. Я четверых детей вырастила, знаю, что такое семья. А ты только о себе думаешь.
— Может быть, — Аня кивнула. — Может, и так. Но знаете что? Мне все равно. Потому что я больше не хочу быть частью вашей семьи.
Она открыла дверь и вышла. За спиной раздался голос Димы:
— Ань, подожди!
Но она уже спускалась по лестнице. Быстро, не оглядываясь.
На улице было холодно и темно. Тридцатое декабря, вечер. Везде горели гирлянды, люди спешили с пакетами, смеялись, поздравляли друг друга. А Аня шла по заснеженному тротуару с сумкой в руке и не знала, куда идти.
***
Она остановилась у маленького кафе на углу, зашла внутрь. Заказала чай, села за столик у окна. Достала телефон — десять пропущенных от Димы. Она не стала перезванивать.
Вместо этого открыла приложение с объявлениями об аренде. Пролистывала варианты — однушки на окраине, комнаты в коммуналках, крошечные студии. Все дорого. Все требует денег, которых у них с Димой почти нет.
Но она продолжала смотреть. Потому что знала: возвращаться туда она больше не может.
Около полуночи позвонил Дима. На этот раз она ответила:
— Да.
— Ты где? — голос усталый, измученный.
— В кафе. Скоро закрываются, пойду дальше.
— Ань, вернись, пожалуйста. Мы все обсудим, я обещаю.
— Дим, а давай я тебе кое-что скажу, — Аня смотрела в окно на заснеженную улицу. — Я позвонила Сергею сама. Пока ты с мамой разговаривал.
Он замолчал.
— Сказала ему, что знаю, что он взял продукты. Что у меня есть свидетель. И что если он не вернет деньги, я пойду в полицию и к участковому, и ко всем соседям расскажу, какой он человек.
— И что он ответил? — голос Димы дрогнул.
— Сначала отпирался. Потом начал извиняться. Говорит, что у него самого денег нет, семье на праздник нечего купить было. Увидел незапертый подвал, соблазнился. Предложил вернуть часть продуктов и пять тысяч деньгами. Это все, что у него есть.
Дима тяжело вздохнул:
— Господи. Ну и дела.
— Я сказала, что подумаю. И положила трубку.
— Ань... Прости. Прости, что я тебя не поддержал сразу. Ты была права, а я...
— Знаешь, Дим, — она перебила его. — Дело не в Сергее. И даже не в продуктах. Дело в том, что мы с твоей мамой никогда не уживемся. Понимаешь? Никогда. Для нее я всегда буду чужой. А для меня она всегда будет женщиной, которая считает меня недостойной своего сына.
— Но мы можем попробовать...
— Нет, — она закрыла глаза. — Не можем. Четыре года — это и так слишком много.
Повисла долгая пауза. Потом Дима тихо сказал:
— Ладно. Тогда... тогда мы съезжаем. Завтра же начнем искать квартиру. Хоть комнату, хоть студию. Но мы уедем. Я больше не могу видеть, как ты страдаешь.
Аня открыла глаза. В груди что-то сжалось — от облегчения, от благодарности, от любви к этому уставшему мужчине, который наконец принял решение.
— Серьезно?
— Серьезно. У нас есть сто семьдесят тысяч. Если Сергей вернет пять, будет сто семьдесят пять. Этого хватит на залог и первые месяцы аренды. А там разберемся.
— А твоя мама?
— Мама... — он помолчал. — Мама поймет. Или не поймет. Но я выбираю тебя. Слышишь? Выбираю нас.
Аня почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Первые за все эти дни.
— Приезжай, — сказала она. — Я тебя жду.
Через полчаса они встретились у того же кафе. Дима обнял ее, крепко, как будто боялся отпустить.
— Прости, — шептал он. — Прости, что так долго. Прости, что не сделал этого раньше.
Они вернулись в квартиру за полночь. Нинель Павловна уже спала — или делала вид, что спит. В их комнате Дима достал телефон, начал листать объявления об аренде.
— Смотри, вот студия на Южной. Пятнадцать квадратов, но своя кухня. Двадцать две тысячи в месяц.
— Давай посмотрим завтра, — Аня легла рядом с ним, положила голову на плечо.
Они не спали до утра. Обсуждали варианты, считали деньги, строили планы. А за стеной молчала Нинель Павловна — молчала и не спала, потому что сквозь тонкую перегородку было слышно каждое слово.
Утром тридцать первого декабря Дима ушел встречаться с Сергеем. Вернулся через час — с пятью тысячами рублей и пакетом, в котором лежали несколько банок консервов и упаковка дорогого сыра.
— Это все, что у него осталось, — сказал он устало. — Остальное уже съели. Извинялся, чуть не плакал. Говорит, что был не прав.
Аня взяла деньги, пересчитала. Сто семьдесят пять тысяч. Не густо, но на первое время хватит.
Нинель Павловна вышла из своей комнаты после обеда. Молча прошла на кухню, начала что-то готовить. Дима попытался с ней заговорить, но она только махнула рукой:
— Илья с Ксюшей через два часа приедут. Мне нужно накрыть на стол.
— Мам, давай я помогу...
— Не надо. Справлюсь сама.
Аня стояла в дверях кухни и смотрела на спину свекрови — на сутулые плечи, на седые волосы, на руки, которые автоматически резали овощи. И ей вдруг стало жалко эту женщину. Которая всю жизнь прожила в этой квартире. Которая вырастила двоих сыновей. И которая теперь осталась одна, потому что не смогла поделиться властью над своим домом.
— Нинель Павловна, — позвала она тихо.
Свекровь не обернулась.
— Мы уезжаем. Со второго января начнем искать квартиру. Димка уже созвонился с несколькими хозяевами.
Нинель Павловна замерла с ножом в руке. Потом продолжила резать.
— Делайте что хотите. Это ваша жизнь.
— Вы могли бы... — Аня запнулась. — Могли бы хотя бы попытаться понять меня. Я не хотела отбирать у вас сына. Просто хотела быть с ним. И иметь свой дом. Свой. Понимаете?
Свекровь повернулась. Лицо было жестким, но в глазах мелькнуло что-то — боль, обида, может быть, даже понимание.
— Ты получишь свой дом, — сказала она ровно. — И будешь там хозяйкой. Как хотела. Поздравляю.
Она снова отвернулась к плите. Разговор был окончен.
Илья с Ксюшей приехали вечером, нагруженные пакетами с подарками. Встреча получилась натянутой — все делали вид, что ничего не произошло, но напряжение висело в воздухе. За столом Нинель Павловна рассказывала Илье о последних новостях из района, Ксюша старалась поддерживать разговор, а Аня с Димой молчали, лишь изредка вставляя короткие фразы.
Когда куранты пробили полночь, Илья поднял бокал:
— За новый год! За семью!
Все чокнулись, выпили. Нинель Павловна смотрела в свой бокал, не поднимая глаз.
После Нового года Илья с Ксюшей уехали рано утром — им нужно было еще съездить к ее родителям. Прощаясь, Илья обнял Диму:
— Мам говорит, вы съезжаете. Правда?
— Правда.
— Ну и правильно. Давно пора.
Он посмотрел на Аню, улыбнулся:
— Держись. И не переживай. Мама отойдет со временем.
Аня кивнула, хотя не верила в это.
Второго января Дима взял выходной, и они начали объезжать варианты. К вечеру нашли однокомнатную квартиру на окраине — старый дом, девятый этаж, крошечная кухня и совмещенный санузел. Но это было их. Только их.
— Берем, — сказал Дима хозяйке, пожилой женщине с добрым лицом.
Они подписали договор, отдали залог и первый месяц аренды. Осталось сорок тысяч — почти ничего, но Дима обещал взять дополнительные смены, а Аня — поискать подработку.
Пятого января они собирали вещи. Нинель Павловна ходила по квартире, делала вид, что занята домашними делами, но Аня видела, как она украдкой поглядывает на коробки в коридоре.
Когда такси подъехало, Дима обнял мать:
— Мам, мы будем приезжать. По выходным, на праздники. Правда.
Нинель Павловна кивнула, но ничего не сказала. Посмотрела на Аню — долгим, тяжелым взглядом, в котором было все: обида, злость, разочарование. Но не прощение.
Аня опустила глаза. Она хотела сказать что-то, попытаться наладить хоть какой-то мир. Но слова не шли.
— Пойдемте, — Дима взял две коробки, понес к машине.
Аня подняла свою сумку, последний раз оглянулась на квартиру. Нинель Павловна стояла в дверях своей комнаты и смотрела в пол.
— До свидания, — сказала Аня тихо.
Свекровь не ответила. Просто закрыла дверь.
В такси Дима молчал, глядя в окно. Аня видела, как у него дрожат пальцы, как он сжимает челюсти, сдерживая эмоции.
— Все будет хорошо, — сказала она, беря его за руку. — Правда.
Он кивнул, но в глазах стояли слезы.
Новая квартира встретила их тишиной. Пустые комнаты, старые обои, скрипучий паркет. Но это было их пространство. Их решения. Их правила.
Аня поставила чайник на маленькой кухне, Дима расставлял коробки. Когда вода закипела, они сели на подоконник с кружками в руках и смотрели на заснеженный двор.
— Ну вот, — Дима обнял ее за плечи. — Теперь у нас свой холодильник. И никто не будет перекладывать твои продукты.
Аня улыбнулась — первая настоящая улыбка за долгое время.
— Да. Свой холодильник.
Но внутри осталась тяжесть. Они выбрали свободу — и заплатили за нее разорванными семейными связями. Нинель Павловна не простила. Не приняла. Осталась одна в своей квартире, с обидой и чувством, что ее предали.
А Аня с Димой начали новую жизнь — в маленькой квартире на окраине, без денег, без уверенности в завтрашнем дне. Но вместе. И это было главным.
Они не помирились со свекровью. И, возможно, не помирятся никогда. Потому что некоторые раны не заживают. Некоторые конфликты не разрешаются. Иногда единственный выход — это уйти. И начать с чистого листа.
Даже если это больно. Даже если это неправильно с чьей-то точки зрения. Даже если остается горечь и недосказанность.
Аня допила чай, посмотрела на Диму. Он смотрел в окно, и по лицу было видно: он думает о матери. О том, как она сейчас сидит одна в пустой квартире. И ему тоже больно.
— Дим, — позвала она тихо.
Он повернулся к ней.
— Мы сделали правильно?
Дима долго молчал. Потом кивнул:
— Не знаю, правильно ли. Но по-другому мы не могли. И это главное.
Он поцеловал ее в макушку, и они сидели так, обнявшись, пока за окном не стемнело совсем.
А в квартире на другом конце города Нинель Павловна мыла посуду и смотрела на пустой коридор, где раньше висела Димина куртка. И тоже плакала. Тихо, чтобы никто не услышал.
Потому что семья разрушилась. И никто не выиграл в этой войне.
***
Аня уже собиралась лечь спать — первый вечер в новой квартире выматывал не меньше, чем неделя переезда. Картонные коробки все еще стояли вдоль стен, неподключённый телевизор отражал бледный свет с улицы.
На кухне булькал чайник — единственный звук в их новом жилье.
Телефон вдруг завибрировал, нарушая тишину.
Номер — незнакомый.
— Алло?
— Это Анна Рослякова? — женский голос был быстрый, деловой, но в нём звучала тревога.
— Да, я.
— Городская больница №7. Вашу родственницу, Нинель Павловну Рослякову, доставили к нам около получаса назад. У неё серьёзная травма головы.
Аня почувствовала, как пальцы ослабли — телефон чуть не выскользнул.
— Что?.. Как?
— Соседка обнаружила её в подъезде. Мы не можем дозвониться до сына — номер недоступен.
— Я сейчас приеду.
Не раздумывая, она натянула куртку, сунула ноги в ботинки. В груди колотился страх — острый, липкий. Почему ей звонят, а не Диме? Почему именно сейчас?
На мгновение ей вспомнился вчерашний разговор — короткое, обиженное «Ты получишь свой дом…»
Теперь это звучало как предчувствие.
Она выдохнула, захлопнула дверь.
Что случилось в том доме, который она покинула?
Почему прошлое снова тянет за собой?
Во второй части вы узнаете: Чего Нинель Павловна хотела скрыть от семьи, кто оказался втянут в историю с подвалом — и какую цену придется заплатить, чтобы вернуть не просто мир, а доверие. Читать 2 часть >>>