XVIII век поставил перед лицом русского Просвещения много сложных и неоднозначных вопросов. Во-первых, само это явление затрагивало практически все сферы социальной жизни, в том числе и религиозную. Вера отодвигалась на второй план, а превентивная значимость института образования передавалась непосредственно в руки светского общества. Во-вторых, происходил конфликт целостности Русской империи. Низшие слои общества не были готовы отойти от Церкви и ее важнейшей роли в духовном и умственном образовании, а верхушка, напротив, отдалялась от Русского Православия, выражая недоверие структуре Церквной иерархии. Такое явление было результатом следования образованных классов примеру западных империй.
Одним из ярких представителей искусства этого непростого времени был известный русский поэт, переводчик и филолог Василий Кириллович Тредиаковский. Он известен тем, что впервые ввел гекзаметр (стих из пяти дактилей и одного хорея в последней стопе) в арсенал русских стихотворных размеров.
На протяжении всей своей жизни Василий Кириллович вел литературную войну с творившими в это же время великими Ломоносовым и Сумароковым, а одним из направлений такого соперничества была ниша соотношения искусства и веры. Будучи сыном астраханского провинциального священнослужителя, Тредиаковский получил образование в католической латинской школе при миссии ордена капуцинов, а также в Славяно-греко-латинской академии. Он полагал, что поэзия является Божественным даром. Она имеет божественную природу и главной ее функцией является прославление Бога. В своей статье «Мнение о начале поэзии и стихов вообще» Василий Кириллович указывал, что первыми поэтами «были священники, в частности, Аарон, которому Бог дал дар прелагать откровения, переданные через косноязычного Моисея».
Исследователи считают, что Тредиаковский действовал в парадигме мирской святости. То есть, признавал образование и просвещение прерогативами Церкви, но, как поэт, боговдохновленная фигура с сакральными функциями, считал себя достойным претендентом на учительство в светском государстве.
Итогом его рассуждений на религиозную тематику стала рукопись «Псалтирь, или книга псалмов блаженного пророка и царя Давида, преложенных лирическими стихами и умноженных пророческими песнями от Василия Тредиаковского в Санкт-Петербурге. 1753». Сегодня мы разберем переложение 143-го псалма, сделанное Тредиаковским. Постараемся сравнить его с текстом Библии, найти сходства и различия.
Сил Господь и правды Бог
143 псалом в Православной христианской традиции относится к авторству царя и пророка Давида и представляет собой личную молитву царя перед Господом о защите себя и своего народа. Царь Давид осознает, что совершенных, безгрешных людей не существует на земле. Поэтому надежду на спасение и утешение своих печалей он обретает в размышлении о Божественной милости и снисхождению к своему творению. Его просьбы к Богу можно свести к двум — «услышь меня» и «ответь мне».
Именно эту первенствующую идеи постарался отразить В. К. Тредиаковский в своем переложение, первые гекзаметры которого звучат следующим образом:
«1
Крепкий, чудный, бесконечный,
Полн хвалы, преславный весь,
Боже! Ты един превечный,
Сый Господь вчера и днесь:
Непостижный, неизменный,
Совершенств пресовершенный,
Неприступна окружен
Сам величества лучами
И огньпальных слуг зарями,
О! будь ввек Благословен.
2
Кто бы толь предивно руки
Без Тебя мне ополчил?
Кто бы пращу, а не луки
В брань направить научил?
Ей бы меч извлек я тщетно,
Ни копьем сразил бы метно,
Буде б Ты мне не помог,
Перстов трепет ободряя,
Слабость мышцы укрепляя,
Сил Господь и правды Бог.
3
Ныне круг земный не знает
Милость всю ко мне Его;
Дух мой твердо уповает
На Заступника Сего:
Он Защитник, Покровитель,
Он Прибежище, Хранитель,
Повинуя род людей,
Дал Он крайно мне владети,
Дал правительство имети,
Чтоб народ прославить сей.
4
Но смотря мою на подлость
И на то, что бедн и мал,
Прочих видя верьх и годность,
Что ж их жребий не избрал,
Вышнего судьбе дивлюся,
Так глася, в себе стыжуся:
Боже! кто я нища тварь?
От кого ж и порожденный?
Пастухом определенный!
Как? О! как могу быть Царь?
5
Толь ничтожну, а погнался!
Червя точно, а возвел!
Благ и щедр мне показался!
И по сердцу изобрел!
Лучше ль добрых и великих?
Лучше ль я мужей толиких?
Ах! и весь род смертных нас
Гниль и прах есть пред Тобою;
Жизнь его — тень с суетою,
Дни и ста лет — токмо час».
Вторя святому Давиду, Тредиаковский восхваляет неизреченную славу Господа, его всемогущую силу, его величие, способные спасти праведника и покарать нечестивого. Милость моя и ограждение мое, прибежище мое и Избавитель мой, щит мой,- и я на Него уповаю; Он подчиняет мне народ мой (Пс. 143:2), — говорит пророк. А поэт дополняет его, вводя такие именования Господа Саваофа, как «Заступник Сей, Защитник, Покровитель, Прибежище, Хранитель, Сил Господь и правды Бог». Важной идеей, в которой сходится первоисточник и переложение, является идея ничтожности человека перед Богом. «Освещение человеческой греховности страшным судом Божиим делает слишком очевидной и яркой эту греховность, делает совершенно немыслимым и невозможным человеческое самомнение и самооправдание безгрешности», — отмечает библеист П. А. Юнгеров. При этом, все же, человек, надеясь на всеобъемлющую милость Господа, дерзает просить у господа помощи.
Господи! Приклони небеса Твои и сойди!
У Василия Кирилловича подобное прошение святого Давида звучит следующим образом:
«6
Ей! злых всяко истребляешь:
Преклони же звездный свод
И коль яро гром катаешь,
Осмотри, снисшед, злой род;
Лишь коснись горам, вздымятся;
Лишь пролей гнев, убоятся;.
Грозну молнию блесни,
Тотчас сонм их разженеши,
Тучей бурных стрел смятеши;
Возъярись, не укосни.
7
На защиту мне смиренну
Руку Сам простри с высот,
От врагов же толь презренну,
По великости щедрот,
Даруй способ, и избавлюсь:
Род чужих, как буйн вод шум,
Быстро с воплем набегает,
Немощь он мою ругает
И приемлет в баснь и глум.
8
Так языком и устами
Сей злословит в суете;
Злый скрежещет и зубами,
Слепо зрясь на высоте;
Смело множеством гордится;
Храбро воружен красится;
А десница хищных сих
Есть десница неправдива;
Душ их скверность нечестива;
Тем спаси мя от таких».
В своем псалме пророк Давид размышляет о тех делах Господних, которые Творец уже прежде совершал для израильского народа. В этих размышлениях он находит надежду и утешение. И ещё горячее простирает он руки к Господу. В своей молитве просит Создателя о скорой помощи и защите: Простри с высоты руку Твою, избавь меня и спаси меня от вод многих, от руки сынов иноплеменных, которых уста говорят суетное и которых десница — десница лжи (Пс. 143:7-8).
Тредиаковский описывает всю палитру чувств недостойного по своей жизни, но возведенного Господом по Его милости на высокое царское поприще Давида. В его скромных словах звучат ноты кроткого прошения о заступничестве перед лицом лютых врагов. «Возъярись, не укосни», — говорит поэт, то есть, будь яростным Господь, не закосни, не замедли своей помощью мне. Протоиерей Григорий Разумовский поясняет: «Высказав свои чувства относительно врагов своих и выразив благожелания и советы верующим и любящим Господа, псалмопевец говорит о себе и выражает молитвенное прошение к Богу о скорейшей помощи». Давид надеется на Господа, чтобы окончательно не упасть духом.
Токмо тот народ блажен, Бог с которым пребывает
Завершается молитва святого царя восхвалением Господа и уврачеванием народу о необходимости жизни во страхе Божием. В переложении эти слова таковы:
«9
Боже! воспою песнь нову,
Ввек Тебя благодаря,
Арфу се держу готову,
Звон внуши и глас Царя:
Десять струн на ней звенящих,
Стройно и красно гласящих
Славу Спаса всех Царей;
Спаса и рабу Давиду,
Смертну страждущу обиду
Лютых от меча людей.
10
Преклонись еще мольбою,
Ту к Тебе теперь лию,
Сокрушен, пал ниц главою,
Перси, зри, мои бию:
О! чужих мя от полчища
Сам избави скоро нища.
Резв язык их суета,
В праву руку к ним вселилась
И лукаво расширилась
Хищна вся неправота.
11
Сии славу полагают
Токмо в множестве богатств,
Дух свой гордо напыщают
Велелепных от изрядств:
Все красуются сынами
Больше, как весна цветами;
Дщерей всех прекрасных зрят
В злате, нежно намащенных.
Толь нет храмов испещренных:
Тем о Вышнем не радят.
12
Их сокровище обильно,
Недостатка нет при нем,
Льет довольство всюду сильно,
А избыток есть во всем:
Овцы в поле многоплодны,
И волов стада породны;
Их оградам нельзя пасть;
Татю вкрасться к ним не можно;
Все там тихо, осторожно;
Не страшит путей напасть.
13
Вас, толь счастием цветущих,
Всяк излишно здесь блажит;
Мал чтит и велик идущих,
Уступая ж путь, дрожит.
О! не вы, не вы блаженны,
Вы, коль ни обогащенны:
Токмо тот народ блажен,
Бог с которым пребывает
И который Вечна знает, —
Сей есть всем приукрашен».
Здесь пророк говорит о том, что никакие богатства, могущество и величие того или иного народа вовек не сравнятся с той славой, которую Господь уготовил всем любящим Его и обращающемся к Нему своими молитвами.
Словами девятого и десятого гекзаметров Тредиаковский описывает обращение псалмопевца к Богу за постоянным водительством, обеспечивающим исполнение Божьей воли во всём. Он хочет достойно жить в земле, которую Бог отвёл для праведных Своих.
Псалом завершается молитвой об отмщении, основанной на жажде справедливости. Однако, здесь мы можем наблюдать одно из разночтений оригинального текста и стихотворного переложения. Если в Библии мы читаем, что Давид просит Господа о материальном благополучии своего народа: Да будут сыновья наши, как разросшиеся растения; дочери наши - как искусно изваянные столпы в чертогах, житницы наши полны, да плодятся овцы наши, да будут волы наши тучны; да не будет ни расхищения, ни пропажи, ни воплей на улицах наших (Пс. 143: 12-14). Василий Кириллович, напротив, указывает, что всеми этими благами могут похвалиться язычники. Самое же главное, чего не достает им — вера в Господа, ведь «токмо тот народ блажен, Бог с которым пребывает». И этим подтверждает слова пророка: Блажен народ, у которого Господь есть Бог (Пс. 143: 15).
Таким образом, «Преложение 143 псалма» В. К. Тредиаковского можно назвать полноценным русскоязычным стихотворным переводом. Он во многом схож с оригинальным текстом, при этом имеет и некоторые разночтения. Несмотря на всю красоту этого произведения, его все же нельзя отнести к классу богослужебной литературы. Это вытекает из того, что литература XVIII века во многом зависила от личного авторского восприятия веры.