Декабрь в тот год выдался таким, словно сама природа решила проверить нас на прочность. Ветер не дул — он резал, выл в водосточных трубах, срывал наледь с карнизов. Но холод, который пробирал меня до костей, шел не с улицы. Он исходил от людей, которых я последние три года называла семьей.
— Ты оглохла? Я сказала — пошла вон!
Этот крик Галины Петровны, казалось, расколол хрустальную люстру под потолком. Я стояла в коридоре, прижимая к себе сверток с шестимесячным Ванечкой. Рядом, вцепившись в мою юбку так, что побелели костяшки пальцев, жалась трехлетняя Маша. Она не плакала. Она смотрела на бабушку широко раскрытыми от ужаса глазами и не дышала.
— Галина Петровна, — мой голос дрожал, срываясь на шепот. — Куда же мы пойдем? Ночь на дворе. Минус двадцать...
— А мне плевать! — свекровь наступала на меня, как танк. Её лицо, обычно скрытое маской благообразной учительницы на пенсии, перекосило от ненависти. Халат распахнулся, открывая застиранную ночнушку. — Думала, родила второго, так теперь тебя отсюда не выкуришь? Приживалка! Голь перекатная! Я сразу Сереже говорила: не бери эту, из деревни, она тебе на шею сядет. И вот, пожалуйста!
Я перевела взгляд на дверь спальни. Там, в полумраке, стоял Сергей. Мой муж. Отец этих детей. Человек, который еще вчера целовал меня перед сном и говорил, что мы со всем справимся. Он стоял, опустив голову, и нервно теребил край футболки.
— Сережа... — позвала я. — Сережа, скажи ей. Скажи, что это наши дети. Скажи, что нельзя выгонять нас на мороз.
Он поднял глаза. В них не было ни любви, ни жалости. Только липкий, трусливый страх перед матерью и желание, чтобы этот скандал поскорее закончился. Любой ценой. Даже ценой наших жизней.
— Лен, — промямлил он, не глядя на меня, а куда-то в пол, на мои стоптанные тапочки. — Мама права. Мы не уживаемся. Я устал. От криков, от пеленок, от безденежья. Уходи.
— Уходи? — переспросила я, чувствуя, как внутри что-то обрывается с громким звоном. — Куда?
— К черту! — взвизгнула Галина Петровна, хватая мою сумку, которую я еще не успела собрать до конца, и швыряя её на лестничную площадку. Молния разошлась, и на грязный бетонный пол вывалились детские колготки, мои старые джинсы и пачка памперсов. — Забирай свой прицеп и вали! Чтобы духу твоего здесь не было через минуту!
Она толкнула меня в спину. Я едва устояла на ногах, инстинктивно прикрывая собой Ваню. Дверь захлопнулась с тяжелым металлическим лязгом. Щелкнул замок. Один оборот, второй.
Тишина.
Только гул лифта где-то вдалеке и сопение сына у меня на груди.
Я стояла на площадке в расстегнутом пуховике, накинутом прямо на домашнюю одежду. Маша начала тихонько скулить.
— Мамочка, ботинки... — прошептала она. — Мы ботинки забыли. Я в тапочках.
Я посмотрела на её ножки. Розовые плюшевые зайцы на ледяном бетоне. Меня накрыла паника — горячая, удушливая волна. Я бросилась к двери, начала колотить в неё кулаком.
— Откройте! Отдайте обувь! Вы звери, что ли?! Отдайте хотя бы сапоги детям!
За дверью было тихо. Потом послышались шаги, и глазок потемнел. Кто-то смотрел. Смотрел и наслаждался. Через минуту дверь приоткрылась на цепочку, и на площадку вылетели сначала Машины сапожки, потом мои ботинки, а следом — пакет с документами.
— Еще раз постучишь — вызову милицию, скажу, что ты наркоманка и на детей нападаешь, — прошипела Галина Петровна и захлопнула дверь окончательно.
Мы одевались прямо на лестнице. Руки у меня тряслись так, что я не могла попасть в рукава Ваниного комбинезона. Маша плакала, размазывая слезы по щекам.
— Мама, почему папа нас не пускает? Папа плохой?
— Нет, доченька, — выдавила я, завязывая ей шарф так туго, что она пискнула. — Папа просто... заболел. Сильно. На голову.
Когда мы вышли из подъезда, метель ударила в лицо тысячей ледяных иголок. Я подняла голову. В окнах третьего этажа горел теплый, желтый свет. Я видела тени. Сергей сел за стол. Галина Петровна наливала ему чай. Жизнь продолжалась. Их жизнь.
А наша кончилась.
В кармане у меня было сто пятьдесят рублей одной бумажкой и немного мелочи. На телефоне — три процента зарядки. Идти было некуда. Мои родители умерли три года назад, оставив после себя лишь долги и старый дом в глухой деревне за триста километров, куда сейчас, ночью, добраться было невозможно.
Я набрала номер Светки. Это была моя бывшая однокурсница, с которой мы не виделись пару лет. Светка была «непутевой» по меркам Галины Петровны — не замужем, жила с пьющим отцом, работала продавщицей в ларьке. Но она была единственной, кто мог взять трубку.
— Алло? — голос был хриплым, прокуренным.
— Свет... Это Лена. Меня выгнали. С детьми. Можно мы...
— Адрес помнишь? — перебила она сразу, без лишних вопросов и ахов. — Дуй сюда. Батя в запое, но он смирный сегодня. Чай есть, хлеб найдем. Жду.
Мы шли пешком сорок минут. Денег на такси не было, а автобусы уже ходили редко. Маша устала и просилась на ручки, но руки были заняты сумкой и Ваней.
— Потерпи, моя хорошая. Мы играем в полярников. Помнишь мультик? Мы идем к Северному полюсу. Там тепло и медведи.
— Там печенье есть? — спросила она с надеждой.
— Есть, — соврала я. — Горы печенья.
Когда мы добрались до Светкиной панельки на окраине, я не чувствовала ног. Светка открыла дверь, окинула нас взглядом, полным жалости и злости, и молча забрала у меня сумку.
— Проходите. Тише только, монстр спит на кухне.
Квартира пахла старой одеждой, табаком и перегаром. Но здесь было тепло. Это тепло казалось мне самым дорогим подарком в жизни. Мы постелили матрас на полу в Светкиной комнате. Дети уснули мгновенно, прижавшись друг к другу. А мы со Светой сидели на кухне, при свете тусклой лампочки, и пили пустой чай.
— Подашь на алименты? — спросила Света, закуривая.
— Нет, — я покачала головой. Внутри меня вместо сердца теперь был кусок льда. — Если я подам, они узнают, где мы. Они начнут судиться, трепать нервы. Скажут, что я бомжевала, что у меня нет условий. Отберут детей. Ты же знаешь его мать. У неё связи в опеке.
— И что будешь делать?
— Выживать, Свет. Выживать.
Следующие полгода превратились в бесконечный, липкий кошмар. Я узнала, что такое настоящая нищета. Это не когда ты не можешь купить новые сапоги. Это когда ты стоишь в магазине перед полкой с крупами и высчитываешь, что выгоднее по калориям: перловка или горох, потому что на гречку не хватает трех рублей.
Я бралась за любую работу. Утром, пока дети еще спали, я мыла полы в трех соседних подъездах. Вода разъедала руки, кожа трескалась и кровоточила, но перчатки были роскошью. Днем, примотав Ваню к себе слингом, я раздавала листовки у метро. Люди шарахались от меня, как от чумной. Женщина с младенцем на морозе, сующая бумажки с рекламой ломбарда — жалкое зрелище.
Вечерами я подрабатывала посудомойкой в местной шашлычной. Хозяин, тучный кавказец Ашот, платил копейки, но разрешал забирать остатки еды. Я, давясь стыдом, собирала в контейнер недоеденный хлеб, куски мяса, овощи. Дома я срезала обкусанные края, кипятила все это и делала рагу. Это спасало нас от голода.
Сергей не позвонил ни разу. Я знала, что Галина Петровна сменила замки. Я знала, что они рассказали всем соседям, будто я гулящая наркоманка, которая сбежала с любовником. Мне было все равно. Я вычеркнула их из памяти, как вырезают гнилую ткань при гангрене.
Самым страшным испытанием стала болезнь Вани. Ему было десять месяцев. Температура подскочила внезапно, ночью. Сорок. Он горел, его маленькое тельце содрогалось от судорог. Жаропонижающее закончилось еще неделю назад.
Я металась по крохотной кухне. Денег — ноль. До зарплаты три дня. Светка ушла на смену. Я схватила телефон. Гордость? Какая к черту гордость, когда умирает ребенок.
Гудки шли бесконечно долго.
— Алло? — голос Сергея был сонным, теплым. Он спал в своей мягкой постели.
— Сережа, это я. Не вешай трубку! — закричала я, опережая его реакцию. — Ване плохо. Очень плохо. Температура сорок, судороги. Нужны лекарства, антибиотики, нужно вызвать платную скорую, бесплатная не едет уже час! Привези денег. Умоляю. Я все отдам.
В трубке повисла тишина. Я слышала его дыхание.
— Сережа?
Потом послышался шорох и голос свекрови:
— Кто там? Опять эта побирушка? Дай сюда телефон!
— Лена? — голос Галины Петровны звучал бодро и зло. — Что, деньги кончились? Решила на жалость надавить? Не выйдет. Нам чужие дети не нужны. Сдавай их в детдом, там вылечат. И забудь этот номер.
Щелчок. Гудки.
Я смотрела на телефон, и мне хотелось раздавить его в руке. В этот момент я умерла. Та Лена, которая верила в справедливость, в Бога, в человечность — сдохла на грязном линолеуме съемной квартиры.
Я обмотала Ваню мокрой простыней. Я всю ночь носила его на руках, качая и шепча молитвы, в которые больше не верила. Я вливала в него воду по капле.
К утру температура спала. Он открыл глаза — мутные, усталые, но живые.
Я подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела незнакомая женщина. Ей было всего двадцать пять, но глаза у нее были как у столетней старухи. Жесткие, холодные, пустые.
— Ну все, — сказала я своему отражению. — Хватит плакать. Хватит просить. Больше никогда. Слышишь? Никогда я не буду стоять с протянутой рукой. Я уничтожу эту нищету. Я заставлю этот мир прогнуться.
Я поцеловала спящих детей, умылась ледяной водой и села за кухонный стол. Передо мной лежал старый блокнот и огрызок карандаша. Я начала писать план. Не план выживания. План войны за успех.
Первым пунктом было: «Найти деньги на курсы маникюра».
Вторым: «Стать лучшей».
Третьим: «Заставить их пожалеть».
Я еще не знала, как я это сделаю. Но я знала одно: я больше не жертва. Я — хищник, который пока просто зализывает раны перед прыжком.
Говорят, что деньги не пахнут. Это ложь. Мои первые деньги пахли ацетоном, дешевым кофе и чужим потом.
План в блокноте начал сбываться через месяц. Я заняла у Светки последние сбережения, заложила в ломбард свое единственное золотое кольцо — подарок родителей на совершеннолетие — и оплатила курсы маникюра. Я училась с одержимостью фанатика. Пока другие студентки бегали на перекуры и хихикали, обсуждая парней, я пилила типсы до тех пор, пока пластиковая пыль не оседала в легких плотным слоем.
Днем я работала в эконом-парикмахерской «У Люси». Контингент там был соответствующий: уставшие женщины с авоськами, пенсионерки, торговки с рынка. Я бралась за самые запущенные руки. Грибок, вросшие ногти, грубая кожа — я не брезговала ничем. Я улыбалась, слушала их жалобы на мужей-алкоголиков и пилила, пилила, пилила.
Вечерами я бежала домой. Ваня рос болезненным, последствия той ночи на морозе и голодного младенчества давали о себе знать. Хронический бронхит стал нашим постоянным спутником.
— Мам, а почему у всех папы приходят на утренник, а у меня нет? — спросил Ваня, когда ему исполнилось пять.
Мы сидели на кухне той самой съемной квартиры, которую я смогла снять через год работы. Она была пустой, но зато своей — без пьяного Светкиного отца. Ваня смотрел на меня своими огромными серыми глазами — глазами Сергея. Меня передернуло.
Я опустилась перед ним на корточки, вытирая руки полотенцем.
— Ванечка, папы бывают разные. Наш папа... он как космонавт. Он улетел на другую планету и не может вернуться.
— Он герой? — с надеждой спросил сын.
— Нет, — жестко отрезала Маша. Ей было уже восемь, и она помнила. Она всё помнила. — Он не герой, Вань. Он просто ушел. Но нам он и не нужен. У нас мама есть.
Маша росла моим маленьким телохранителем. Она рано повзрослела. Пока я работала по двенадцать часов, она забирала брата из сада, разогревала суп, учила с ним буквы. Я часто находила их спящими в обнимку на диване, и мое сердце сжималось от вины. Я крала у них детство, чтобы подарить им будущее.
Через три года я поняла: работать «на дядю» — путь в никуда. Я скопила небольшой капитал. Отказывая себе во всем (я донашивала Светкины пуховики и штопала колготки), я собрала сумму на аренду крохотного «островка» в торговом центре.
Так родилась студия «Елена».
Я работала без администратора, без уборщицы, без сменщицы. Я была и директором, и мастером, и бухгалтером. Я научилась спать по четыре часа. Я научилась улыбаться клиенткам, даже когда хотелось выть от усталости.
Но я научилась и другому. Я стала жесткой.
Однажды ко мне пришла устраиваться девушка. Молодая, дерзкая, с ярким макияжем.
— Ну чё, сколько платишь? — спросила она, жуя жвачку.
Я посмотрела на нее — и увидела в ней ту, какой меня считала свекровь. Хабалку. Пустышку.
— Для вас — нисколько, — ледяным тоном ответила я. — В моем салоне сервис — это религия. Вы — атеистка. До свидания.
Она фыркнула и ушла. А я поняла, что мягкая Леночка осталась в прошлом. Теперь была Елена Владимировна. Женщина, которая не прощает ошибок. Ни себе, ни другим.
Бизнес рос. Один «островок» превратился в полноценный салон. Через два года — во второй. Еще через три я открыла клинику эстетической медицины. Я нанимала лучших врачей, закупала оборудование, которого не было ни у кого в городе. Я рисковала, брала кредиты под бешеные проценты, но отдавала их досрочно.
Моим топливом была злость. Каждая заработанная тысяча была пощечиной Сергею. Каждый успех — пинком Галине Петровне. Я представляла, как они проходят мимо моей вывески, как видят мою машину, и это давало мне силы вставать в пять утра.
Шли годы. Дети росли.
Ваня, тот самый «прицеп», от которого так хотели избавиться, превратился в высокого, широкоплечего красавца. Чтобы укрепить его легкие, я отдала его в плавание. Он оказался талантливым.
— Первое место на чемпионате области! — кричал он, влетая домой с медалью на шее. Ему было пятнадцать.
Я обнимала его мокрого, пахнущего хлоркой и победой.
— Ты молодец, сынок. Ты всего добился сам.
— Мам, — он вдруг стал серьезным. — Тренер спрашивал про отца. Сказал, у меня генетика хорошая. Широкая кость, размах рук. Это от него?
Я застыла.
— Возможно, — сухо ответила я. — Но генетика — это только старт. Характер у тебя мой. Если бы ты был в отца, ты бы сдался на первой же стометровке.
Маша выросла в настоящую красавицу. Утонченная, с безупречным вкусом, она поступила на факультет дизайна. Но в ее глазах я иногда видела тот же холод, что и в зеркале. Она не подпускала к себе парней.
— Они все предатели, мам, — говорила она мне как-то вечером, рисуя эскиз. — Как только станет трудно — сбегут. Как он.
— Не все такие, Маша.
— Все, — она резко провела линию карандашом, ломая грифель. — Я рассчитываю только на себя. Как ты.
Я смотрела на неё и понимала, что травма того декабря не зажила. Она просто покрылась коркой дорогого образования и брендовой одежды, но под ней всё еще кровило.
Прошло пятнадцать лет.
Я сидела в своем кабинете на двадцать пятом этаже бизнес-центра класса «А». На двери золотая табличка: «Генеральный директор Смирнова Е.В.».
Я повернулась в кресле к панорамному окну. Город лежал внизу, расчерченный огнями проспектов. Где-то там, в лабиринте старых дворов, гнила та самая хрущевка.
Я посмотрела на свое отражение в темном стекле. Мне сорок. У меня идеальная кожа (спасибо моей клинике), безупречная укладка и костюм от Chanel. Я выгляжу лучше, чем в двадцать. Я сильная. Меня боятся конкуренты и уважают партнеры. Я могу уволить человека одним взглядом.
Но счастлива ли я?
Я перевела взгляд на фото в рамке на столе. Маша и Ваня на отдыхе в Италии. Они улыбаются, они свободны, у них есть будущее, которое я выгрызла для них зубами.
Да, я счастлива. Моя месть — это их успех.
Мой телефон, лежащий на столе из красного дерева, завибрировал. Я поморщилась. Поздний вечер, я не люблю звонки после восьми.
Номер был незнакомый. Городской.
Я хотела сбросить, но палец сам потянулся к зеленой кнопке. Интуиция — звериное чувство, выработанное годами, — подсказала: это не просто звонок. Это привет из прошлого.
— Алло? — мой голос прозвучал привычно властно и холодно.
— Лена? — в трубке раздался неуверенный, скрипучий мужской голос. — Леночка... это ты?
Время остановилось. Я узнала этот голос сразу, хотя он стал глухим и пропитым. Сергей. Человек, который не звонил пятнадцать лет. Человек, который «заболел на голову» и «улетел на другую планету».
Мое сердце не екнуло. Оно просто сделало один тяжелый, медленный удар, как молот по наковальне.
— Слушаю вас, — ответила я, не меняя интонации. Никаких эмоций. Только бизнес.
— Лена, не вешай трубку, ради Христа... — он задыхался, словно бежал. — Я знаю, ты не хочешь меня слышать. Но... беда у нас. Мама умирает. Галина Петровна. Рак.
Я усмехнулась. Злая ирония судьбы. Женщина, которая желала мне сдохнуть под забором, теперь сама стояла на краю могилы.
— Сочувствую, — произнесла я словом, в котором не было ни капли сочувствия. — Но я не онколог. Вы ошиблись номером.
— Нет! Лена! Нужны деньги. Много денег. Операция в Германии. У нас ничего не осталось. Мы продали всё... Лена, она хочет тебя видеть. Она кается.
— Кается? — я рассмеялась. Страшно, тихо. — Через пятнадцать лет? Когда прижало?
— Она бабушка твоих детей...
— Ошибаешься, Сергей. У моих детей нет бабушки. Она выгнала их на мороз в минус двадцать. Помнишь?
— Я помню! — крикнул он, и я услышала в его голосе слезы. — Я всё помню, Лена! Я живу с этим каждый день! Я проклят! Но помоги... Не ради меня. Ради человечности. Ты же богатая. Я видел в журнале...
Я замолчала. Я смотрела на город внизу.
У меня на счетах лежали миллионы. Я могла купить их жалкую хрущевку десять раз. Я могла оплатить эту операцию, не заметив расхода.
Но должен ли палач спасать жертву? Или, точнее, должна ли жертва спасать палача?
— Пятьдесят тысяч евро, — быстро проговорил он, чувствуя мою заминку. — Это цена жизни.
— Жизнь вообще дорогая штука, Сергей, — медленно произнесла я. — Особенно когда платишь по счетам совести.
В моей голове созрел план. Жестокий? Возможно. Справедливый? Безусловно.
— Я приеду, — сказала я.
— Что? Правда?
— Я приеду завтра. Посмотрю в глаза твоей матери. И тогда решу, стоит ли ее жизнь моих денег.
Я нажала отбой. Рука, державшая телефон, не дрожала. Я была спокойна, как скала.
Завтра. Завтра круг замкнется. Я вернусь туда, откуда меня выгнали, но на этот раз я войду не как просительница, а как судья.
На следующий день я отменила все встречи. Мой личный водитель вопросительно посмотрел на меня, когда я назвала адрес на окраине города, в районе, куда приличные люди заезжают только по роковой ошибке навигатора.
— Елена Владимировна, вы уверены? Это промзона, старые кварталы.
— Я уверена, Дима. И сегодня я поведу сама.
Я села за руль своего черного Range Rover. Мне нужно было чувствовать машину, управлять ситуацией своими руками. Дорога заняла сорок минут. Чем дальше я отъезжала от центра, тем серее становился город. Снег здесь был не белым и искрящимся, как у моего офиса, а грязным, перемешанным с песком и реагентами.
Я въехала во двор.
Он почти не изменился. Те же тополя, только теперь они казались голыми скелетами, царапающими небо. Та же ржавая горка, на которой когда-то плакала маленькая Маша. Те же бабушки у подъезда — возможно, даже те же самые, только сгорбившиеся еще сильнее.
Я припарковала огромный внедорожник прямо у подъезда, перекрыв проход к скамейке. Пусть обходят.
Вышла из машины. Мои сапоги из тончайшей итальянской кожи коснулись ледяной корки, которую никто не потрудился счистить. Я поправила воротник норковой шубы, надела темные очки, хотя солнца не было, и направилась к двери.
На лавочке зашептались.
— Гляди-ка, кто это? Неужто Ленка с третьей квартиры?
— Да ты что, Петровна! Та с голоду померла, небось. А это барыня какая-то.
— Точно она! Глаза-то злющие!
Я прошла мимо, не удостоив их взглядом. Домофон не работал — дверь была открыта нараспашку, подпертая кирпичом. В подъезде пахло кошачьей мочой, сыростью и жареным луком. Запах моего прошлого. Запах бедности.
Я поднялась на третий этаж. Сердце билось ровно, размеренно. Я не боялась. Я шла не на казнь, я шла оглашать приговор.
Постучала.
Дверь открылась почти мгновенно, словно они стояли и ждали под порогом.
На пороге стоял Сергей.
Боже, как время и водка уродуют слабых мужчин. Ему было всего сорок пять, но передо мной стоял старик. Редеющие волосы, зачесанные на лысину, одутловатое лицо с красными прожилками, растянутые на коленях треники. В его глазах, когда-то любимых, плескалась смесь надежды и животного страха.
— Лена... — выдохнул он, и запах перегара ударил мне в нос. — Пришла... Я не верил.
— Я обещала, — сухо ответила я, не снимая очков. — Можно войти? Или опять выставишь на лестницу?
Он отшатнулся, как от пощечины, и суетливо отступил назад, едва не споткнувшись о стоптанные тапки.
— Что ты, что ты... Проходи. Прости за беспорядок, мы... мы не ждали гостей таких...
Я переступила порог. Квартира казалась крошечной. Как мы тут жили вчетвером? Обои в коридоре были те же, что и пятнадцать лет назад, только пожелтевшие и местами оборванные. Линолеум протерся до дыр.
— Где она? — спросила я, не снимая шубы. Я не собиралась здесь задерживаться.
— В спальне. Она не встает.
Я прошла в комнату, которая когда-то была запретной территорией, тронным залом свекрови. Теперь здесь пахло лекарствами, старостью и приближающейся смертью.
На широкой кровати, под горой одеял, лежало нечто маленькое и сухое.
Галина Петровна.
Грозная тиранша, чей голос заставлял дрожать стены, превратилась в мумию. Кожа, похожая на пергамент, обтягивала череп. Руки-веточки лежали поверх одеяла.
Услышав стук каблуков, она открыла глаза. Они запали глубоко в орбиты, но в них все еще тлел тот самый уголек — уголек гордыни, смешанный теперь с ужасом небытия.
— Пришла... — прошелестела она. Голос был скрипучим, как несмазанная петля.
— Вы хотели меня видеть, — я встала у изножья кровати. Сверху вниз. Так, как она смотрела на меня годами.
— Красивая стала... — прошептала она, и в её голосе скользнула зависть. — Богатая.
— Я просто много работала, Галина Петровна. В отличие от вашего сына, которого вы берегли от «хищниц».
Сергей, стоявший в дверях, опустил голову.
— Мама, — тихо сказал он. — Попроси.
Галина Петровна с трудом повернула голову ко мне.
— Лена... Я умирать не хочу. Врачи говорят — опухоль можно убрать. Но нужны эти немецкие технологии. Квоты нет. Времени нет. Спаси.
Я молчала, разглядывая её. Вспоминала ту ночь.
— Помните тот декабрь? — спросила я тихо. — Было минус двадцать пять. У Маши были только тапочки с зайцами. А Ваня был в слинге. Вы сказали: «Вон отсюда с прицепом». Помните?
Она закрыла глаза. По морщинистой щеке покатилась слеза.
— Помню. Каждый день помню. Я дура была. Гордая. Злая. Я думала, ты его окрутила. Думала, ты никто. А вышло... я сама себя наказала. Внуков лишила.
— У вас нет внуков, — отрезала я. — Мои дети не знают о вашем существовании. Для них бабушка умерла давно.
— Прости! — вдруг выкрикнула она с неожиданной силой. — Прости меня, Христа ради! Я жить хочу! Я боюсь!
Она зашевелилась под одеялом. Сергей бросился к ней:
— Мама, лежи, тебе нельзя!
— Отойди! — она оттолкнула его слабой рукой. — Отойди!
И тут произошло то, что я видела в своих снах, но не верила, что увижу наяву.
Галина Петровна, кряхтя и стоная от боли, спустила ноги с кровати. Её худое тело в ночной рубашке соскользнуло на пол. Она не удержалась и упала бы, если бы не уцепилась за край тумбочки.
Она встала на колени.
На грязном, потертом линолеуме, перед моими дорогими сапогами, на коленях стояла женщина, которая сломала мне жизнь и тем самым создала меня новую.
— Прости, — выла она, ударяясь лбом о пол. — Помоги! Не дай сдохнуть! Я квартиру на тебя перепишу... Я всё сделаю... Только дай денег!
Я смотрела на это зрелище, и внутри меня было пусто. Ни радости, ни торжества. Только брезгливость. Это было жалко. Это было мерзко.
— Встаньте, — сказала я ледяным тоном. — Немедленно встаньте. Вы пачкаете мою обувь своими слезами.
Сергей рыдал в углу, закрыв лицо руками.
— Подними её! — рявкнула я на него. — Ты мужик или тряпка? Подними мать с пола!
Он кинулся к ней, кое-как взгромоздил её обратно на кровать. Она дышала тяжело, с хрипом, глядя на меня с щенячьей надеждой.
Я достала из сумочки телефон.
— Сколько? — спросила я.
— Пятьдесят тысяч евро. Операция, перелет, палата... — затараторил Сергей.
Я набрала номер своего ассистента. Включила громкую связь.
— Артем, привет.
— Да, Елена Владимировна?
— Подготовь договор благотворительности. Оплата лечения в клинике «Шарите», Берлин. Пациент — Смирнова Галина Петровна. Счет запроси у них срочно. Оплатить сегодня же.
— Понял. Сделаю.
Я нажала отбой.
В комнате повисла звенящая тишина. Сергей смотрел на меня, открыв рот. Галина Петровна крестилась дрожащей рукой.
— Леночка... Святая ты... Бог тебя наградит...
— Замолчите, — я подняла руку, останавливая поток фальшивой благодарности. — Я делаю это не для вас. И уж тем более не ради Бога. Я делаю это, потому что я могу. Потому что пятьдесят тысяч евро для меня — это цена моего спокойствия. Я покупаю право забыть о вас навсегда, зная, что я не стала такой же тварью, как вы.
Я подошла к двери.
— Но есть условие.
Они замерли.
— Деньги пойдут напрямую в клинику. На руки вы не получите ни копейки. И второе. Самое главное. После операции, если вы выживете... вы никогда, слышите, НИКОГДА не попытаетесь найти меня или моих детей. Ни звонков, ни писем, ни случайных встреч. Если вы хоть раз приблизитесь к Маше или Ване — я вас уничтожу. У меня хватит денег и связей, чтобы превратить вашу жизнь в ад. Вы меня поняли?
Галина Петровна часто закивала, прижимая руки к груди.
— Поняли, Леночка, поняли! Клянусь!
— Я не верю вашим клятвам. Я верю своему адвокату. Бумаги вам привезут завтра. Подпишете — будет оплата. Нет — умирайте бесплатно.
Я вышла в коридор. Сергей выскочил за мной.
— Лена... — он попытался схватить меня за рукав шубы, но я отдернула руку. — Спасибо. Ты... ты невероятная женщина. Я был дураком, что отпустил тебя.
Я посмотрела на него в упор. Я видела каждую морщину, каждую пору на его лице. И не чувствовала ничего, кроме скуки.
— Ты не отпустил меня, Сережа. Ты вышвырнул меня, как собаку. И это лучшее, что ты сделал в своей жизни. Потому что если бы я осталась с тобой, я бы превратилась в такую же серую, унылую тень, как эти обои. Живи с этим.
Я развернулась и вышла из квартиры, не закрыв за собой дверь. Пусть сквозняк выветрит этот затхлый воздух.
Спустилась вниз. Села в машину. Руки слегка дрожали, но не от слабости, а от переизбытка адреналина.
Я посмотрела в зеркало заднего вида. На моем лице не было слез. Макияж был безупречен.
Я завела мотор. Мощный рокот двигателя заглушил шум улицы.
Простила ли я их?
Нет. Прощение — это для тех, кто раскаялся искренне, а не от страха смерти. Они не изменились. Они просто сломались.
Но я отпустила. Я закрыла этот гештальт чеком на круглую сумму. Я купила себе свободу от ненависти.
Телефон пискнул — пришло сообщение от Маши: «Мам, мы с Ваней забронировали столик на вечер. Ты обещала быть. Любим тебя!»
Я улыбнулась. Впервые за эти два дня улыбка была искренней.
— Еду, — сказала я вслух.
Я нажала на газ, и черный Range Rover сорвался с места, оставляя позади грязный двор, старую хрущевку и людей, которые когда-то были моей семьей, а теперь стали просто строчкой в графе «благотворительные расходы».
Я ехала к своим детям. К своему будущему. И снег за окном наконец-то показался мне чистым.
