– Наташ, ты же не чужая! – голос мамы в телефонной трубке звенел требовательной нотой, предвещая знакомую бурю. Я замерла, зная, что дальше последует.
– Мы же не просто так просим! Нам правда очень нужно. Витя совсем плох, совсем сдал. Еле передвигает ноги. И боли… такие мучительные! Сердце кровью обливается, когда на него смотрю!
Я подошла к окну своего кабинета и устремила взгляд вниз, на муравьиную возню улиц. "Вот и снова началось", – пронеслось в голове. Третий раз за последние полгода мама звонит с этим своим надрывом в голосе, будто предчувствуя неминуемую гибель, если я немедленно не переведу деньги.
– Мам, я ведь совсем недавно отправляла деньги на его колено.
– Ах, это было колено! – притворно ахнула мама. – А теперь тазобедренный сустав надо менять. Ты же понимаешь, это совсем другие суммы.
Я понимала, что мама отточила до совершенства искусство давить на жалость. И я каждый раз поддавалась, ведь это же мама. Та, что в детстве одна тянула нас с Ленкой. Та, что не умела иначе.
Вечером Сергей застал меня склонившейся над ноутбуком, вперившейся в зловещий интерфейс банковского приложения.
— Опять просят? — прозвучал у меня над ухом его голос, а сильные руки легли на плечи, пытаясь размять въевшееся в них напряжение. — Наташ, ну сколько можно? У твоей мамы и её сожителя уже скелет из титана должен быть. Сколько протезов можно ставить? Кажется, они просят деньги каждые полгода.
— Серёж, ну что я могу поделать? — устало выдохнула я.
— Можешь сказать «нет», — отрезал он. — Или хотя бы проверить, на что они тратят наши деньги. Из-за этого мы уже второй отпуск отменяем. Дети мечтали о море, помнишь?
Я помнила. Дети мечтали о море, а я перевела маме триста тысяч на очередную «спасительную» операцию для Вити.
Отчим появился в моей жизни, когда мне было пятнадцать, и с первого взгляда вызвал неприязнь. Слишком быстро он возомнил себя хозяином в нашем доме, хотя они с мамой даже не были женаты. Слишком громко хохотал над своими пошлыми шутками, слишком навязчиво лез обниматься. Но мама светилась от счастья, впервые за долгие годы, и я терпела.
На следующий день я купила билет на электричку и отправилась к маме в пригород. Специально не предупредила, зная, что она начнёт суетиться, наводить марафет, печь свой коронный торт, который я ненавижу с детства. Но я улыбаюсь и ем его, чтобы не ранить её чувства.
Дверь распахнул Витя. Выглядел он подозрительно бодрым для человека, которому якобы срочно требовалась замена тазобедренного сустава.
— О, Наташка! — он расплылся в улыбке до ушей. И я невольно отметила, что в этой улыбке красуется целый ряд жемчужно-белых, ровных зубов. Чудо, да и только, ведь раньше зияли одни провалы.
— Мать, глянь, кто пожаловал!
Мама вихрем вылетела из кухни, словно птица из клетки. Белый фартук в муке говорил сам за себя: готовила, чувствовала мое приближение.
— Наташенька, доченька, радость ты моя! — запричитала мама, заключая меня в объятья. — Проходи, проходи, я тут пирог задумала.
Квартира застыла во времени, законсервировалась в моих детских воспоминаниях. Те же выцветшие обои в вензелях, знакомые до каждой трещинки, тот же ковер с оленями на стене, та же хрустальная люстра, добытая мамой в неравном бое с соседкой за старенькую швейную машинку. Лишь один новодел — огромный телевизор, зияющий черным прямоугольником во всю стену, выдавал течение времени.
— Мам, я по делу, — я опустилась на продавленный диван. — Мне нужны медицинские карты. Твоя и дяди Вити.
Мама замерла, словно пораженная громом. Лицо посерело, карие глаза заметались в панике, а руки предательски задрожали. Витя откашлялся, нарушая тишину.
— Что значит, покажи? Зачем они тебе? — выдавила она, словно каждое слово давалось с трудом.
— Мам, просто покажи, — повторила я, стараясь сохранить спокойствие.
— Нет у меня никаких карточек, они все в поликлинике, — отрезала мама, но отвести взгляд не смогла, выдав тем самым свою ложь.
— Хорошо, — кивнула я. — Тогда покажи направление на операцию. Хоть какие-нибудь медицинские документы!
Мама и Виктор хранили молчание.
— Как же вы собирались в больницу без выписки, без анализов? — в голосе прорезалось отчаяние.
Первоначальный испуг схлынул, уступив место холодному презрению. Мать укоризненно покачала головой – этот жест, как и всегда, должен был пробудить во мне чувство вины.
– Зачем тебе все это, Наташа? К чему эти унизительные допросы?
– Я имею право знать, на что идут мои деньги, – ровно ответила я.
– Твои деньги?! – в голосе матери засквозил гнев. – Твои деньги?! Да я жизнь на тебя положила! Сколько сил, сколько здоровья в тебя вбухано! А теперь ты приезжаешь, как налоговый инспектор, и требуешь отчета?!
– Не надо передергивать, – спокойно возразила я. – Я просто хочу увидеть документы. Всего лишь.
– Да как ты смеешь?! – взревел Витя, нависая надо мной угрожающей тенью. – Мы тут из последних сил барахтаемся, страдаем, а она приехала нас проверять! Мать, ты слышишь? Она нам не верит!
Мать картинно всхлипнула, тяжело опустилась на стул и закрыла лицо руками, источая скорбь.
– Я думала, хоть ты меня любишь! Хоть на тебя можно положиться в старости. А ты… Ты как все. Контролерша выискалась! Будто мы тебя обманываем, будто мы воры какие-то!
После этого спектакля сомнений не осталось. Пелена окончательно спала с глаз.
– Я просто не хочу, чтобы меня обманывали, – успела выдохнуть я, как хлопнула входная дверь, и в комнату впорхнула моя младшая сестрица Лена. В новой собольей шубке, с модной сумочкой, источающей аромат дорогих французских духов.
– О, Натаха! Ты уже здесь! Отлично, сэкономлю на звонке, – защебетала Ленка, не замечая витавшего в воздухе напряжения. – Мам, ну что, наша щедрая сестричка уже перевела вам новый транш? Мне срочно деньги нужны, долг отдать надо.
Она, словно ураган, скинула шубу на диван, даже не потрудившись ее повесить, и направилась на кухню.
– Лен, на чем ты приехала? – спросила я, не отрывая взгляда от белоснежной иномарки, припаркованной у подъезда. Ее глянцевый бок ловил последние лучи заходящего солнца. – Это твоя?
– А, да, – Ленка кивнула, расплываясь в довольной улыбке. – Моя новая игрушка. Классная, правда? В кредит влезла, платежи просто грабительские. Мама сказала, ты поможешь, ты же у нас золотая антилопа.
Воздух покинул мои легкие с тяжелым вздохом.
– Все, – тихо произнесла я, словно обрывая нить. – Все. Золотая антилопа околела. Больше ни копейки. Ни на суставы, ни на машины, ни на что.
– Я что-то не так сказала? – Ленка растерянно заморгала, словно очнувшись от приятного сна. – А что случилось-то?
– Наташка, ты чего?! – мама вскочила с дивана, и следы былой скорби мгновенно испарились с ее лица. – Мы же твоя семья, плоть от плоти, а не чужие люди с улицы!
– Знаете что, мои родные, – я сжала кулаки до побелевших костяшек, – по-моему, вы просто потеряли всякий стыд!
– Да кто ты такая, чтобы нам указывать?! – заорал отчим, его лицо побагровело от гнева. – Уехала в свою Москву, нагребла деньжат, а теперь нос воротишь!
– Наташ, ну правда, что с тобой? – Ленка, наконец, осознала всю серьезность ситуации. – Ты не знала, что ты мне помогаешь?
– Я ей не говорила, – вздохнула мама, как будто это снимало с нее вину.
Ленкина растерянность быстро улетучилась.
– Э…Ну и что? – произнесла она с вызывающим видом. – Подумаешь, не сказала. Ты все равно обязана помогать.
Ах, вот оно что! Обязана, значит. Кто же это меня обязал? Совесть? Порядочность? Наивность? Да гори оно всё синим пламенем.
Я резким движением схватила сумку и направилась к двери.
— Наташа, если ты сейчас уйдешь, можешь больше не возвращаться! — прозвучал ледяной мамин окрик.
Я обернулась. Взгляд скользнул по материнской фигуре, застывшей в фальшивом гневе, по отчиму, чья наглая ухмылка казалась особенно мерзкой, и по Ленке, навечно застрявшей в роли избалованной младшенькой, которой все обязаны.
— Я и не вернусь, — слова сорвались с губ с горечью и решимостью. — Живите как хотите. Я думала, у меня есть семья… А оказалось, что я для вас всего лишь дойная корова!
В тесном вагоне электрички слезы обиды и освобождения душили меня. На перроне меня ждал Сергей. Его объятия были тихой гаванью, в которой не нужны слова.
— Поехали домой, — прошептал он, прижимая к себе. — Дети ждут. И, кстати, я тут билеты на море присмотрел. На майские праздники можем успеть. Я кивнула, чувствуя, как душа оттаивает. Теперь я могла позволить себе отпуск, не отравленный чувством вины.