Возвращение.
Каждый шаг назад к дому давался втрое тяжелее, чем путь от него. Не только из-за неподъемных саней, хотя они, нагруженные до предела, казалось, впивались в саму землю. Из-за усталости, которая копилась в костях. Из-за постоянного, едкого страха, что найденное богатство вот-вот отнимут. И из-за Льва.
Это случилось уже на обратном пути, когда до бункера оставалось меньше километра. Мы спускались по обледенелому склону в овраг, короткий путь, который я считал безопасным. Лев, шедший сзади и придерживавший сани на спуске, подскользнулся. Раздался глухой удар, сдавленный стон, и треск падающего груза. Санки накренились, несколько мешков съехали на землю.
Лев лежал, скрючившись, бледный как смерть, сжимая левую ногу выше колена.
- Не нога… ребро, - выдавил он сквозь стиснутые зубы. - Кажется, ударился о торчащую железяку.
В глазах его плавала не боль даже, а ярость на собственную неловкость и страх подвести в самый последний момент. Адреналин вколотил в меня ледяную ясность. Паника была роскошью, которую мы не могли себе позволить.
- Не двигайся, приказал я, больше самому себе. Осмотр показал: перелома, к счастью, не было. Но глубокий, болезненный ушиб, возможно, трещина. Дышать ему было больно,а двигаться мучительно.
Мы просидели там, в промозглом овраге, минут двадцать. Я дал Льву обезболивающее из нашей новой добычи, сделал ему тугую повязку на грудную клетку, чтобы ограничить движение. Потом, молча, перераспределил груз. Все самое тяжелое — на себя. Льву оставил легкие, но объемные мешки, которые он мог нести, почти не используя торс. Санки пришлось оставить. Мы спрятали их в ближайшем разрушенном гараже, маскируя обломками. Забрали только самое ценное и необходимое: медикаменты, часть еды, инструменты.
Оставшийся километр казался невероятно долгим. Мы шли медленно: я впереди, с неподъемным рюкзаком, оглядываясь на каждый шорох; Лев сзади, хромая, сжав зубы, но не издавший ни звука жалобы. Каждый его прерывистый вдох отдавался в моей собственной грудной клетке. Мы были так близко к дому. И так уязвимы.
И вот они, родные коммуникационные трубы, знакомый поворот, за которым должен быть шлюз. Я послал условленный световой сигнал фонарем: три коротких, один длинный. «Свой. Проблема».
Шлюз открылся не сразу. Сначала щелкнул глазок, потом с шипением отъехала тяжелая дверь. И в проеме, залитая светом изнутри, стояла она. Ира. В ее глазах мгновенно сменились надежда, радость, ужас.
Она не бросилась к нам. Она рванула. Мимо меня, прямо к Льву, который уже опирался о стенку, с трудом сдерживая стон.
- Боже, что с тобой? - ее голос был тихим и очень острым.
-Ничего, сестренка… оступился, - попытался отшутиться Лев, но гримаса боли выдавала его с головой.
В следующие минуты Ира перестала быть просто ботаником. Она стала хирургом, сиделкой, командиром. Ее руки, такие нежные с ростками, действовали быстро, уверенно и твердо. Она помогла нам затащить груз внутрь, захлопнула шлюз, и, не теряя ни секунды, устроила Льва на импровизированной койке в главном зале. Принесла теплой воды, расстегнула его куртку.
- Марк, антисептик и эластичный бинт из зеленой аптечки, - скомандовала она, и я, как солдат, бросился выполнять.
Я наблюдал, как она обрабатывает возможный синяк (кожа уже начала багроветь), как аккуратно, но плотно бинтует ему ребра, заставляя дышать неглубоко, но ровно. Ее сосредоточенность была абсолютной. Лев, под действием обезболивающего и наконец-то ощутив себя в безопасности, начал дремать.
И только когда он уснул ровным, уже не прерывистым дыханием, Ира выпрямилась и обернулась ко мне. И тогда я увидел, что ее спина дрожит. Она подошла ко мне, стоявшему все еще в полной экипировке, покрытому грязью и потом. И тихо, так тихо, что я еле расслышал, спросила:
- А с тобой… ты цел?
Я не смог ответить. Просто кивнул. И тогда в ее глазах, которые все еще хранили следы паники, что-то дрогнуло. Слезы покатились по ее щекам беззвучно, одна за другой.
Я не думал. Руки сами нашли ее плечи, а потом обняли. Она прижалась ко мне, пряча лицо в мою грязную куртку, и ее плечи содрогались от беззвучных рыданий сброшенного напряжения долгих часов ожидания и ужаса. Я гладил ее по спине, бормоча что-то бессвязное: «Все хорошо… мы вернулись… Лев будет в порядке…».
Она отстранилась, потерла ладонью глаза, смущенно улыбнулась сквозь слезы.
- Прости. Я… я так боялась.
- Я знаю, - сказал я. И моя рука, будто сама по себе, поднялась и осторожно, совсем чуть-чуть, смахнула со щеки оставшуюся слезинку. - Мы обещали вернуться.
Наша связь висела в воздухе, ощутимая, как статическое электричество. Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было привычной всеобъемлющей доброты. Был взгляд, направленный именно на меня. Марка. И в нем читалось облегчение, благодарность и что-то еще… что-то неуловимое и теплое, от чего мое сердце сделало странный, неправильный толчок.
Она первая отвела взгляд, кивнула на спящего Льва.
- Ему нужно отдохнуть. А тебе… тебе нужна горячая вода и еда. Я все приготовлю. А ты приведи себя в порядок.
И пока я скидывал тяжелую амуницию, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости, я видел, как она накрывает брата одеялом, поправляет его подушку. Потом она подошла к принесенным нами мешкам, и я увидел, как ее лицо озарила настоящая, детская радость, когда она достала оттуда пачку какао и банку со сгущенкой. «Рай», - прошептала она, и этот шепот был для меня самой лучшей наградой.
Сегодня мы не просто принесли припасы. Мы прошли через огонь и лед и вернулись целыми. Лев получил урок осторожности, который запомнит надолго. А я… я получил ответ. Пусть не словами. Но этим взглядом. Этими слезами. Этим мгновением, когда мир для нее сузился до моего плеча.
Завтра будем разбирать трофеи. А сегодня… сегодня просто отдышимся. И будем рады, что мы вместе.
Марк.