Оно пришло неожиданно, как удар камня по стеклянному куполу моего нового мира. Конверт из плотной бумаги, привезённый кем-то из дальних родственников, побывавших в Каире. В нём лежало не письмо, а сгусток иной реальности. Отчёт юриста. Сухие, жестокие строки о разделе имущества после развода, о долгах, о необходимости личного присутствия для подписания бумаг. И фотография - наша старая, довоенная (как я уже мысленно называла ту жизнь) дача под снегом. Её нужно было продать. Или вкладываться в ремонт. Нужно было решать. Нужно было возвращаться.
До этого момента «Москва» была далёкой, почти сказочной страной. Она снилась мне запахом мокрого асфальта после дождя и гудками пробок, но эти сны были туманными, как старые фотографии. Я жила кожей - жаром солнца, шершавостью песка, тёплым боком Ягоды. Я думала сердцем - размеренным ритмом пустыни, мудростью Салима, тишиной, в которой наконец услышала собственные мысли. И вот этот конверт вонзился в эту новую жизнь, как нож. Он требовал старой меня - той, что разбирается в юридических терминах, договаривается по телефону, бегает по инстанциям, считает деньги. Та я казалась теперь чужой, нелепой и до жути уставшей.
Я просидела с этим листом до темноты, на том самом месте, где Салим учил меня звёздам. Но на этот раз я не видела их. Я видела только цифры, даты, подписи. И чувствовала, как внутри меня нарастает знакомая, выщербленная тревога - тот самый «городской вирус», от которого я, казалось, излечилась. Вирус бесконечных «надо», «срочно» и «как же так вышло».
Салим нашёл меня так. Он сел рядом, не спрашивая. Посмотрел не на меня, а туда, куда смотрела я - в пустоту.
- Пришло письмо из твоего мира, - сказал он не вопросом, а утверждением.
Я кивнула, не в силах говорить. Протянула ему листок. Он взял его бережно, как берут незнакомый, возможно, опасный предмет, повертел в руках, не читая. Он ведь не знал языка, на котором оно было написано. Но он прочёл моё лицо.
- Оно зовёт тебя обратно.
- Оно… требует, - поправила я хрипло. - Там проблемы. Их нужно решать. Иначе будет хуже.
- Проблемы там, - он кивнул на север, - или здесь?
Я растерялась.
- Там. Но они касаются меня. Моей прежней жизни.
- А разве прежняя жизнь - это не ты? Разве то, что там случилось, не часть твоего пути сюда?
Он говорил не как человек, который уговаривает остаться. Он говорил как проводник, который показывает на развилку.
- Я не знаю, что делать, - призналась я, и голос мой прозвучал по-детски жалко.
- Знаешь, - возразил он мягко. - Ты боишься. Боишься, что если поедешь - потеряешь это. - Он обвёл рукой пустыню, шатры, спящую вдали Ягоду. - А если не поедешь - потеряешь то. И себя в том. Это страх потери. Он всегда кричит громче всех других голосов.
Он встал и ушёл, оставив меня наедине с этим криком. Я просидела так, наверное, до полуночи. Мысли метались, как пойманные в капкан птицы. Продать дачу, разорвать последние нити? Поехать, ввязаться в тягомотину на недели, а может, и месяцы? А что здесь? Здесь время текло иначе. Здесь ждали восходы и дожди. Здесь меня ждали, но… не требовали. И в этом была своя жестокая правда: я могла уехать, и пустыня бы даже не заметила. Песок заметёт мои следы, ветер унесёт мой голос. Жизнь стойбища потекла бы дальше. Эта мысль была горше всего.
Решение пришло не изнутри. Оно пришло снаружи. Утром, когда я, серая от бессонницы, вышла из шатра, я увидела Ягоду. Она стояла и смотрела на восток, откуда дул утренний ветер. И вдруг она ткнулась мордой в мою ладонь - жест абсолютно обыденный, её ежедневное «доброе утро». И в этот миг я поняла. Поняла с такой ясностью, от которой перехватило дыхание.
Я боялась не потерять пустыню. Я боялась потерять себя - ту, которой стала здесь. Ту, что научилась слушать тишину и различать голоса ветра. Если я поеду сейчас, с этим комком тревоги в горле, я не решу проблемы. Я лишь увезу их с собой, как тяжёлый, ядовитый груз. И буду там, среди стекла и бетона, тосковать по песку, чувствуя себя предательницей и там, и тут. Я разорвусь надвое.
Но что, если взять с собой не тревогу, а силу? Силу этой тишины. Уверенность, которую даёт умение найти дорогу по звёздам. Что, если поехать не как беглец, возвращающийся в клетку, а как посол? Посол пустыни в мире суеты. Чтобы решить дела и вернуться. Не потому, что бегу от проблем, а потому, что выбираю. Выбираю дом.
Это было озарение. Я нашла Салима, который чинил сбрую.
- Я поеду, — сказала я твёрдо. - Но ненадолго. Чтобы закрыть дверь в той жизни. Чтобы она не сквозила.
Он поднял на меня глаза и медленно улыбнулся. Это была улыбка узнавания.
- Хороший путь начинается с того, чтобы закрыть за собой калитку. Но ты возьмёшь с собой не то, что в конверте. Возьми это. - Он протянул мне маленький, отполированный временем камешек с естественным отверстием посередине. Камень-глаз. - Видишь, он похож на глаз? Он будет смотреть за тобой. И напоминать, что у тебя есть видение и отсюда, и оттуда. Одно - для деталей. Другое - для пути.
Перед отъездом меня ждал ещё один подарок. Фатима, молча, повязала мне на запястье тонкий браслет из верблюжьей шерсти, сплетённый с синей нитью - «от сглаза в дороге». Муса и Халед вручили мне маленький мешочек с пустынным чабрецом - «чтобы воздух в самолёте был не таким чужим». А старая Ум-Ахмед… она просто, проходя мимо, плюнула (почти ритуально) мне под ноги и пробормотала: «Чтобы земля под тобой была твёрдой, даже если это асфальт».
Я уезжала не с разодранным сердцем, а с чемоданом, полным талисманов. С камешком-глазом в кармане. С браслетом на руке. С запахом чабреца в сумке. И с новым ощущением себя - не гостьи между двух миров, а человека, который носит пустыню внутри. Как компас.
P.S. Та поездка в Москву стала самой странной и продуктивной в моей жизни. Я решала дела с холодной, почти бедуинской отстранённостью. Я не позволяла старой суете поглотить меня. По вечерам, вместо того чтобы листать соцсети, я смотрела в засвеченное городское небо, нащупывала в кармане гладкий камешек и представляла бескрайнее, звёздное полотно над пустыней. Я продала дачу. Закрыла все вопросы. И купила билет в один конец. Обратно.
Когда я сошла с джипа у знакомого шатра, первым, кто встретил меня, была Ягода. Она подошла, обнюхала мой подол, покрытый городской пылью, и боднула меня в бок - мол, где пропадала. И всё. Никакой драмы. Просто - возвращение.
Салим, увидев меня, лишь поднял бровь.
- Закрыла калитку?
- Закрыла, - кивнула я.
- А вот и хорошо. А то без тебя Ягода совсем обнаглела, на кухню стала заходить.
И мы засмеялись. А ночью, глядя на знакомые, ясные звёзды, я думала о том, что настоящее чувство дома - это не когда тебя держит что-то одно. Это когда у тебя есть внутренний компас, который всегда показывает, где твоё истинное «север». И мой компас был откалиброван здесь. В тишине. В песке. В простой, незыблемой верности козы с вертикальными зрачками.
Подпишись на канал, чтобы не пропустить продолжение приключений!