– Я не знаю, что с ней делать. Она спрашивала, часто ли твой папа ходит в баню один.
Ольга стояла у окна кухни, глядя на участок, где между грядок медленно двигалась фигура ее матери в слишком ярком платье. Муж Андрей, не отрываясь от газеты, хмыкнул.
– Может, просто интересуется. Мама же у тебя любопытная всегда была.
– Андрюш, ты не понимаешь. Она это так спросила, с этой улыбкой. И румяна намазала. В жару. Румяна!
Ольга отвернулась от окна и села напротив мужа за маленький кухонный стол. За окном июльское солнце превращало дачный поселок в мерцающий мираж, воздух дрожал над асфальтом дороги, а в саду пели цикады. Три недели назад она пригласила мать на дачу к свекрам, думала, хоть отвлечется от своего пустого однокомнатного гнезда в городе. После того как умерла последняя подруга Людмилы, Зинаида Ивановна, мать будто ушла в себя. Перестала звонить, отвечала односложно, а когда Ольга приезжала, находила ее сидящей у окна с пустым взглядом.
Вот и решила, пусть поживет на свежем воздухе, помидорами займется, с Валентиной Семеновной пироги печь будет. Свекровь добрая, места всем хватит. Николай Петрович в своей мастерской пропадает, в огороде копается. Тихо, спокойно, семейно.
Но что-то пошло не так.
Людмила приехала в середине июня с одним небольшим чемоданом и сразу начала помогать. Накрывала на стол, мыла посуду, пропалывала клубнику. Валентина Семеновна сначала обрадовалась, даже говорила Ольге: "Какая у тебя мама работящая, не то что некоторые гостьи, что приезжают и только на шезлонге лежат". Николай Петрович кивал вежливо, когда Людмила ему кланялась, благодарил за помощь.
Первую неделю все было хорошо.
Потом Людмила начала часто появляться там, где работал Николай Петрович. Если он чинил забор, она приносила воду. Если полол морковь, она тут же оказывалась рядом с ведром для сорняков. Ольга сначала не придавала этому значения, мать всегда любила быть полезной. Но однажды вечером, когда они с Андреем гуляли по поселку, она увидела, как мать стоит у калитки мастерской и заглядывает внутрь. Николай Петрович что-то строгал, стружки летели на землю золотистыми завитками, а Людмила стояла и смотрела на него так, будто там происходило что-то удивительное.
– Мам, ты что там делаешь? – окликнула ее Ольга.
Людмила вздрогнула, обернулась. На щеках проступил румянец, не от жары.
– Да вот, интересуюсь. Николай Петрович табуретку делает. Красиво так получается.
Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то девичье, неуместное на пятидесятипятилетнем лице. Ольга почувствовала укол тревоги, но промолчала.
Еще через несколько дней Валентина Семеновна сказала ей на кухне, наливая компот:
– Оль, а твоя мама, наверное, скучает одна в городе? Может, ей какого-то общения не хватает?
– В смысле?
Свекровь помолчала, вытерла руки о фартук.
– Да так. Она всё около Коли вертится. То воды принесет, то спросит, не нужна ли помощь. Я понимаю, хочет быть полезной, но он мужик занятой, ему это мешает.
Ольга кивнула, чувствуя, как внутри все сжимается от стыда. Она знала свою мать. Знала эту ее потерянность после смерти отца десять лет назад, знала, как она металась по жизни, хваталась то за один кружок, то за другой, искала подруг, знакомых, любого, кто заполнил бы пустоту. Но чтобы так, чтобы при свекрах, чтобы настолько очевидно.
– Я поговорю с ней, – пообещала Ольга.
Но разговора не получилось. Вечером, когда они остались вдвоем на веранде, Ольга начала издалека:
– Мам, ты как себя чувствуешь? Не скучно тебе здесь?
– Что ты, Оленька, замечательно. Воздух, природа. И Николай Петрович такой интересный человек, столько всего умеет.
– Мам, но ты понимаешь, что он много работает, ему нужно сосредоточиться. Не надо его отвлекать постоянно.
Людмила посмотрела на дочь, и в ее глазах мелькнуло что-то обиженное, детское.
– Я же помогаю.
– Знаю, мам. Просто давай ты больше с Валентиной Семеновной будешь. Она тебя любит, вы вместе можете варенье варить, цветы сажать.
Мать кивнула, но Ольга видела, что слова не дошли. На следующий день Людмила появилась на завтраке в новой блузке. Голубой, с коротким рукавом, слишком обтягивающей. Валентина Семеновна подняла брови, но ничего не сказала. Николай Петрович не заметил, он вообще редко обращал внимание на одежду.
После завтрака Людмила снова отправилась к мастерской. Ольга, моя посуду, видела через окно, как мать стоит у двери, как поправляет волосы, как улыбается. Николай Петрович вышел с каким-то инструментом, кивнул ей, сказал что-то. Людмила засмеялась, громко, звонко. Слишком громко.
– Господи, – пробормотала Ольга.
К концу второй недели ситуация стала совсем нелепой. Людмила начала краситься. Не так, как красятся женщины ее возраста на даче, чуть подведя глаза и освежив лицо тоном. Нет, она наносила яркую помаду, румяна, тушь. Платья становились всё более открытыми, хотя вечера были прохладными. Она перестала помогать Валентине Семеновне на кухне, зато каждый вечер оказывалась рядом с Николаем Петровичем, когда тот поливал огород или чинил что-то во дворе.
Однажды вечером Ольга услышала их разговор. Она вышла на крыльцо за забытым телефоном и замерла, услышав голос матери из-за угла дома:
– Николай Петрович, а вы никогда не чувствовали, что вам чего-то не хватает в жизни?
Голос звучал мягко, вкрадчиво. Ольга почувствовала, как кровь прилила к лицу.
– В каком смысле? – ответил Николай Петрович, и по его тону было понятно, что он не понял намека.
– Ну, я не знаю. Новых впечатлений, общения. Вы же всё время работаете, а жизнь проходит.
– Людмила Викторовна, мне шестьдесят восемь лет. Впечатлений у меня было достаточно. А работа, это для меня отдых.
– Но всё равно, наверное, иногда хочется с кем-то поговорить по душам.
– У меня жена есть. Сорок лет вместе. Нам всегда есть о чем поговорить.
В его голосе появилась едва уловимая холодность. Людмила, видимо, тоже это почувствовала, потому что быстро добавила:
– Конечно, конечно. Я просто так, к слову.
Ольга тихо вернулась в дом. Сердце колотилось. Ей хотелось немедленно схватить мать, увезти ее обратно в город, подальше от этого кошмара. Но как объяснить свекрам? Как сказать матери, не разрушив окончательно их и без того хрупкие отношения?
В ту ночь она не спала. Андрей храпел рядом, а она лежала и смотрела в потолок, думая о том, когда же всё это закончится. Утром за завтраком Валентина Семеновна была подчеркнуто холодна с Людмилой. Накладывала ей кашу молча, не предлагая добавки, не спрашивая, как спалось. Людмила делала вид, что не замечает, но Ольга видела, как дрожат ее руки, когда она берет ложку.
После завтрака Николай Петрович ушел в мастерскую, и Людмила, как обычно, направилась следом. Но на этот раз Валентина Семеновна окликнула ее:
– Людмила Викторовна, может, поможете мне с вареньем? Смородина поспела, надо собирать.
Это не было просьбой. Это был приказ, сформулированный вежливо. Людмила остановилась, обернулась. На ее лице было написано разочарование, но она кивнула:
– Конечно, Валентина Семеновна.
Они ушли в сад, и Ольга выдохнула. Но облегчение было недолгим. Во время обеда, когда все сидели за столом, Людмила вдруг сказала, обращаясь к Николаю Петровичу:
– А вы знаете, у меня отец тоже был мастером. Он всё мог сделать своими руками. Я в детстве часами могла смотреть, как он работает.
Николай Петрович кивнул вежливо:
– Хорошее дело, мастерство.
– Да. Я всегда любила наблюдать за работой настоящих мужчин. В этом есть что-то завораживающее.
Последняя фраза прозвучала так двусмысленно, что Валентина Семеновна уронила вилку. Андрей поперхнулся. Ольга закрыла глаза. Николай Петрович, кажется, единственный, кто не понял подтекста, снова кивнул:
– Ну, каждому свое. Кому-то нравится смотреть, кому-то делать.
Он доел и ушел. Людмила проводила его взглядом, и в этом взгляде было столько надежды и нежности, что Ольге стало физически больно.
После обеда она поймала мать в коридоре:
– Мам, нам нужно поговорить. Серьезно.
– О чем, Оленька?
– О том, что ты делаешь. Это неправильно. Ты же понимаешь?
Людмила побледнела, потом покраснела.
– Я ничего не делаю. Просто общаюсь.
– Мам, ты ведешь себя так, будто ты, – Ольга запнулась, подбирая слова, – будто ты пытаешься привлечь его внимание. Как девчонка. Это видно всем.
– Ты преувеличиваешь.
– Мам, Валентина Семеновна заметила. Андрей заметил. Я заметила. Единственный, кто не замечает, это сам Николай Петрович, потому что он не привык думать в этом направлении. Но если ты продолжишь, то заметит и он. И тогда будет очень неловко. Для всех.
Людмила молчала, глядя в пол. Потом тихо сказала:
– Я просто хотела, чтобы кто-то видел, что я есть. Что я еще живая. Что я не просто пустое место.
Голос ее дрожал. Ольга почувствовала, как гнев сменяется жалостью. Она обняла мать, прижала к себе.
– Мам, я понимаю. Мне жаль. Но это не способ. Не так.
Людмила кивнула, уткнувшись ей в плечо. Ольга почувствовала, как ее блузка становится влажной от материнских слез.
– Может, тебе домой пора? Отдохнуть, прийти в себя. А потом мы что-нибудь придумаем. Найдем тебе какое-нибудь занятие, кружок, может, на курсы запишем.
– Нет, – Людмила отстранилась, вытерла глаза. – Нет, я останусь. Я же обещала Валентине Семеновне помочь с заготовками. Не могу же я просто взять и уехать. Что они подумают?
Ольга не стала спорить. Думала, после разговора мать образумится. И первые два дня казалось, что так и есть. Людмила перестала ходить за Николаем Петровичем, больше времени проводила с Валентиной Семеновной, помогала ей в саду и на кухне. Косметики стало меньше, платья проще.
Но это было затишье перед бурей.
Через неделю был день рождения Валентины Семеновны. Приехали родственники, друзья из соседних участков, накрыли большой стол во дворе под навесом. Людмила помогала готовить, резала салаты, украшала торт. Вела себя тихо, незаметно. Ольга начала расслабляться, думала, что всё наладилось.
Гости начали собираться к шести вечера. Стол ломился от еды, в центре стоял огромный самовар, рядом, на отдельном столике, бутылки с вином и настойками. Валентина Семеновна сияла в новом платье, принимала поздравления. Николай Петрович, одетый в чистую рубашку и жилет, сидел рядом с ней, улыбался гостям.
Людмила вышла из дома последней. И Ольга замерла, увидев ее.
Мать накрасилась. Не просто накрасилась, а сделала полный боевой макияж, как на выпускной вечер. Ярко-розовая помада, толстый слой тонального крема, синие тени, накладные ресницы. Платье, изумрудно-зеленое, облегающее, с глубоким вырезом. Каблуки. На даче, по траве, каблуки.
Несколько человек обернулись. Валентина Семеновна застыла с бокалом в руке. Ольга почувствовала, как все внутри холодеет.
Людмила прошла к столу, села на свободное место напротив Николая Петровича. Села, улыбнулась ему. Он кивнул, ничего не понял, повернулся к соседу, продолжая разговор о рыбалке.
Первые полчаса всё было относительно спокойно. Гости ели, пили, смеялись, рассказывали истории. Людмила молчала, но Ольга видела, что она не сводит глаз с Николая Петровича. Когда он брал вилку, она смотрела на его руки. Когда он смеялся, она улыбалась. Когда он говорил, она слушала, склонив голову, будто каждое его слово было откровением.
Валентина Семеновна тоже заметила. Она перестала улыбаться, лицо ее стало каменным. Несколько раз она пыталась привлечь внимание Людмилы, обращалась к ней с вопросами, просила передать что-то, но Людмила отвечала односложно, быстро, и снова возвращалась к своему созерцанию.
Потом начались тосты. Первым встал сосед, дядя Саша, поднял бокал, поздравил Валентину Семеновну с днем рождения, пожелал здоровья. За ним встали другие, по очереди. Когда очередь дошла до Людмилы, Ольга напряглась. Мать встала, взяла бокал. Рука дрожала.
– Валентина Семеновна, я хочу поздравить вас с днем рождения. Вы такая замечательная хозяйка, такая добрая. Вам повезло, что у вас есть такой муж, как Николай Петрович. Это настоящий мужчина, мастер, хозяин. Таких сейчас мало. Берегите его.
Она подняла бокал, посмотрела прямо на Николая Петровича. В ее взгляде было что-то такое, что заставило всех замолчать. Это было не просто уважение. Это было что-то другое. Что-то неуместное, нездоровое.
Гости неловко выпили. Кто-то кашлянул. Валентина Семеновна поставила бокал на стол так резко, что он звякнул.
– Спасибо, Людмила Викторовна, – сказала она ледяным тоном.
Людмила села, но не успокоилась. Она начала активно ухаживать за Николаем Петровичем. Подкладывала ему еду на тарелку, наливала вино, не дожидаясь, пока он попросит. Когда он сказал, что жарко, она вскочила, принесла веер, начала обмахивать его. Он смутился, попросил не надо, но она не слушала, улыбалась, говорила, что ей не трудно.
Валентина Семеновна встала, подошла к Людмиле, тихо, но твердо сказала:
– Людмила Викторовна, присядьте. Николай Петрович сам о себе позаботится.
Людмила опустила веер, посмотрела на свекровь. В ее глазах вспыхнуло что-то, похожее на гнев.
– Я просто помогаю. Вам же тяжело, у вас гости.
– Мне не тяжело. Садитесь.
Это уже был не просьба, а приказ. Людмила села, но обида и злость были написаны на ее лице. Гости начали расходиться, чувствуя напряжение. Остались только самые близкие, человек пять.
Солнце садилось, на небе появились первые звезды, в воздухе запахло вечерней прохладой и цветами. Николай Петрович встал, потянулся, сказал, что пойдет в мастерскую, проверит, закрыл ли окно. Людмила мгновенно вскочила:
– Я провожу вас. Там темно уже, вдруг споткнетесь.
Ольга хотела остановить ее, но не успела. Людмила уже шла рядом с Николаем Петровичом, говорила что-то быстро, жестикулировала. Они дошли до мастерской, Николай Петрович открыл дверь, зашел внутрь. Людмила стояла у порога, потом вдруг вошла следом.
Валентина Семеновна встала, молча, пошла за ними. Ольга, Андрей и еще двое гостей последовали. Сердце Ольги колотилось так, что, казалось, все слышат.
Они подошли к мастерской. Внутри горел свет. Людмила стояла рядом с Николаем Петровичем, слишком близко. Она что-то говорила ему, улыбалась. Потом вдруг протянула руку, коснулась его запястья.
– Николай Петрович, вы такой умелый. Мне всегда нравились умелые мужчины. Покажите мне, как вы работаете с этой стамеской.
Голос ее звучал мягко, почти интимно. Николай Петрович отступил на шаг, убрал руку.
– Людмила Викторовна, уже поздно. Лучше идите в дом.
Но она не отступала. Она шагнула ближе, снова коснулась его руки, на этот раз крепче.
– Николай Петрович, я знаю, что вы чувствуете. Я вижу. Вам тоже одиноко. Валентина Семеновна занята своими делами, она не понимает вас так, как могла бы я.
Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Николай Петрович резко отдернул руку, посмотрел на Людмилу так, будто видел ее впервые. В его глазах было недоумение, смешанное с брезгливостью.
– Вы о чем вообще? Что за чушь?
Людмила побледнела, попыталась что-то сказать, но в дверях появилась Валентина Семеновна. Она молча вошла, встала между ними. Посмотрела на Людмилу долгим, тяжелым взглядом.
– Людмила Викторовна, собирайте вещи. Завтра утром вас отвезут на станцию.
Голос ее был спокойным, но холодным, как лед.
– Валентина Семеновна, я не хотела, – начала Людмила, но свекровь подняла руку.
– Не хотели? А что вы хотели? Три недели вы вертитесь около моего мужа, как кошка около сметаны. Красите морду, наряжаетесь, заглядываете в глаза. Думаете, я слепая? Я вижу. Все видят. Только Коля мой простодушный ничего не понял, потому что у него в голове такого нет. А у меня есть. И у Ольги есть. И вы позорите не только себя, но и свою дочь. Немедленно идите в дом.
Людмила стояла, как громом пораженная. Потом медленно развернулась и пошла к выходу. Мимо Ольги, мимо гостей, застывших у порога. Она шла, спотыкаясь на каблуках, размазывая по лицу тушь. Ольга хотела пойти за ней, но Андрей взял ее за руку, покачал головой. Не сейчас.
Гости быстро разошлись. Валентина Семеновна ушла в дом, не попрощавшись. Николай Петрович остался в мастерской, сел на табурет, опустил голову в ладони. Ольга подошла к нему:
– Николай Петрович, простите. Я не знаю, что на нее нашло. Это не она. То есть она, но не в себе. После того, как подруги умерли, она совсем потерялась.
Он поднял голову, посмотрел на нее усталыми глазами:
– Оль, я ничего не понял. То есть я все понял, но не сразу. Думал, просто женщина одинокая, помощь предлагает. А она, оказывается, – он махнул рукой. – Господи, мне шестьдесят восемь. Я для нее как дед. Что она нашла?
– Не в вас дело, Николай Петрович. В ней. Она ищет кого-то, кто заполнит пустоту. И вы оказались рядом. Добрый, внимательный. Она приняла вашу вежливость за что-то другое.
Он вздохнул:
– Валюша очень расстроена. Она вообще такое не прощает. У нее принципы.
– Я понимаю. Мама уедет завтра. Больше не приедет. Обещаю.
Ольга вышла из мастерской, пошла в дом. Людмила сидела в своей комнате на кровати, уставившись в одну точку. Лицо ее было опухшим, косметика размазана. Она выглядела не на пятьдесят пять, а на все семьдесят. Ольга села рядом, взяла ее за руку.
– Мам.
Людмила молчала.
– Мам, ну скажи что-нибудь.
– Что сказать? Что я дура? Я знаю. Что я опозорилась? Знаю. Что я испортила всё? Тоже знаю.
– Почему ты так сделала? После того, как мы говорили.
Людмила повернулась к ней, и в ее глазах были слезы:
– Потому что мне одиноко, Оль. Так одиноко, что я схожу с ума. Я просыпаюсь утром, и мне не хочется вставать, потому что зачем? Весь день впереди, пустой, никому не нужный. Я хожу в магазин, в поликлинику, возвращаюсь домой, и всё. Телевизор, книга, сон. И так каждый день. Зина умерла, Люська уехала к дочери в другой город. У меня никого нет. Ты занята, у тебя своя жизнь, муж. Ты приезжаешь раз в неделю, на час, из чувства долга. И всё. А я сижу и жду. Непонятно чего. Смерти, наверное.
Голос ее дрожал. Ольга сжала ее руку сильнее.
– Мам, мне жаль. Правда. Но ты не можешь вот так, хвататься за первого попавшегося мужчину. Тем более женатого. Тем более свекра твоей дочери.
– Я не хваталась. Я просто, – Людмила замолчала, подбирая слова. – Он был добрый. Благодарил за помощь. Улыбался. И мне на минуту показалось, что я кому-то нужна. Не как уборщица, не как няня, а как женщина. Это было так давно, Оль. Я забыла, как это, когда на тебя смотрят и видят. Не через тебя, не мимо, а именно видят. И я подумала, – она всхлипнула, – что, может быть, и у него так же. Что он тоже один, в каком-то смысле. Что мы могли бы, – она не договорила.
Ольга молчала. Что тут скажешь? Жалость к матери боролась со стыдом, с обидой, с непониманием. Как можно было настолько потерять связь с реальностью?
– Мам, Валентина Семеновна и Николай Петрович вместе сорок лет. Они счастливы. У них дети, внуки. Это крепкая семья. А ты увидела то, чего не было.
– Я знаю, – прошептала Людмила. – Я всё знаю. Но в тот момент, когда я стояла рядом с ним, мне было так хорошо. Будто я снова живая. Будто я существую. А потом я увидела, как он на меня посмотрел в мастерской. Как на что-то грязное. И я поняла, что натворила.
Она заплакала, уткнувшись лицом в ладони. Ольга обняла ее, прижала к себе, гладила по спине, как маленькую.
– Мам, завтра я отвезу тебя домой. А потом мы что-нибудь придумаем. Найдем тебе занятие, кружок, может, волонтерством займешься. Нельзя так жить, как ты живешь. Это разрушает тебя.
– Уже разрушило, – тихо сказала Людмила.
Ночь была долгой. Людмила не спала, Ольга слышала, как она ходит по комнате, вздыхает. Утром, когда все собрались на кухне, Валентина Семеновна не вышла. Николай Петрович сидел мрачный, пил чай молча. Людмила вышла с чемоданом, бледная, без косметики, в простом сером платье. Выглядела она побитой.
– Валентина Семеновна дома? – тихо спросила она.
– Дома, – буркнул Николай Петрович, не поднимая глаз.
– Передайте ей, пожалуйста, что мне очень стыдно. И что я прошу прощения.
Он кивнул, но ничего не сказал. Андрей взял чемодан, понес к машине. Ольга пошла попрощаться со свекровью. Валентина Семеновна стояла у окна спальни, глядя в сад.
– Валентина Семеновна, мама уезжает. Она просила передать, что ей очень стыдно.
Свекровь обернулась. Лицо ее было жестким.
– Пусть стыдно. Должно быть стыдно. В ее возрасте вести себя как глупая девчонка. Я прожила шестьдесят пять лет, Оль, и повидала всякого. Но чтобы вот так, в гостях, около чужого мужа вертеться, – она покачала головой. – Это уже не одиночество. Это что-то другое. Это эгоизм, инфантильность, неуважение.
– Валентина Семеновна, она правда не в себе. После смерти подруг она совсем потерялась.
– Мы все теряем людей, Оль. Это не повод забывать о приличиях. Я свою маму потеряла, сестру, подруг. И ничего, не бегала за чужими мужьями. Находила в себе силы жить дальше, достойно.
Ольга кивнула. Спорить не было смысла. Валентина Семеновна из тех людей, у кого внутренний моральный стержень крепче железобетона. Она никогда не поймет, как можно настолько потерять себя.
– Я понимаю. Мама больше не приедет. Извините, что так вышло.
Валентина Семеновна помолчала, потом вздохнула:
– Оль, я на тебя не сержусь. Ты хорошая. И я понимаю, что тебе тяжело. Но пойми и ты меня. Я не могу простить такое. Это мой дом, моя семья. И я не позволю никому это разрушать, даже твоей матери.
– Я понимаю, – повторила Ольга.
Она вышла, села в машину. Людмила сидела на заднем сиденье, смотрела в окно. Андрей завел мотор. Машина поехала по дачной дороге, мимо участков с цветущими палисадниками, мимо колодца, мимо магазина «У Семеныча». Людмила молчала всю дорогу. Только когда они выехали на шоссе, она тихо сказала:
– Я всё испортила, правда?
Ольга обернулась:
– Да, мам. Испортила.
– Валентина Семеновна никогда меня не простит?
– Вряд ли.
– А Николай Петрович?
– Он, наверное, уже забыл. Он вообще не понял толком, что произошло. Но Валентина Семеновна ему объяснит.
Людмила кивнула, снова отвернулась к окну. За стеклом мелькали поля, деревни, придорожные кафе. Июль был в самом разгаре, жара стояла невыносимая, воздух дрожал над асфальтом. Ольга думала о том, что теперь каждый приезд на дачу будет отравлен воспоминанием об этом дне. Валентина Семеновна не из тех, кто забывает. Она будет вежлива, но холодна. И атмосфера уже не будет прежней, легкой, семейной.
Они довезли Людмилу до ее квартиры. Старый панельный дом на окраине, третий этаж. Андрей поднес чемодан, Ольга проводила мать до двери.
– Мам, я позвоню тебе завтра. Мы придумаем, чем тебя занять. Может, на курсы английского запишем, или в театральную студию для взрослых. Есть такие.
Людмила открыла дверь, зашла в узкую прихожую. Обернулась:
– Оленька, не надо ничего придумывать. Я просто буду сидеть дома. Так безопаснее. Для всех.
– Мам, не говори так.
– Почему? Это правда. Как только я выхожу, начинаю общаться, я всё порчу. Лучше я буду одна. Одиночество, это мое естественное состояние теперь.
– Мам, пожалуйста.
Но Людмила уже закрывала дверь. Ольга стояла на лестничной площадке, слушая, как за дверью щелкнул замок, как зашаркали тапочки по линолеуму, как где-то в глубине квартиры заскрипела кровать. Потом тишина.
Она спустилась вниз, села в машину.
– Поехали, – сказала Андрею.
Они ехали обратно молча. Андрей пару раз хотел что-то сказать, но передумывал. Ольга смотрела в окно, думала о матери, о том, как страшно стареть в одиночестве. О том, как легко потерять себя, когда вокруг никого нет. О том, что когда-нибудь и она может оказаться в таком же положении. И что тогда? Будет ли у нее хватать сил оставаться достойной, или она тоже начнет хвататься за любую иллюзию тепла?
Когда они вернулись на дачу, Валентина Семеновна сидела на веранде, чистила смородину. Увидев Ольгу, кивнула:
– Довезли?
– Довезли.
– Ну и хорошо.
Она снова склонилась над тазом с ягодами. Николай Петрович был в мастерской, оттуда доносился звук пилы. Всё вернулось на круги своя, будто ничего не было. Но Ольга чувствовала, что что-то сломалось безвозвратно. Тонкая трещина прошла через их семейный мир, и заделать ее было невозможно.
Вечером, когда они с Андреем лежали в постели, он вдруг спросил:
– Как думаешь, она справится?
– Не знаю. Надеюсь.
– А вдруг нет?
Ольга промолчала. Она не знала ответа. Мать всегда была хрупкой, зависимой от чужого одобрения. После смерти отца она держалась на подругах, на редких встречах с дочерью, на работе. Теперь всё это рухнуло. Что осталось?
Следующие несколько дней Ольга звонила матери каждый вечер. Людмила отвечала односложно. Да, всё нормально. Да, ела. Да, спала. Нет, никуда не ходила. Голос ее звучал ровно, безжизненно, как у автоответчика.
– Мам, может, я приеду? Мы погуляем, в кино сходим.
– Не надо, Оленька. У тебя своя жизнь. Не трать на меня время.
– Мам, ты не трата времени. Ты моя мать.
– Я знаю. Но всё равно, не приезжай. Мне нужно побыть одной. Подумать.
Ольга не настаивала. Она понимала, что матери нужно время, чтобы прийти в себя, пережить стыд. Но проходила неделя, вторая, и ничего не менялось. Людмила по-прежнему сидела дома, никуда не выходила, ни с кем не общалась.
Однажды Ольга не выдержала, приехала без предупреждения. Открыла дверь своим ключом, вошла. В квартире было темно, шторы задернуты. Людмила сидела на диване в халате, смотрела в выключенный телевизор.
– Мам, что ты делаешь?
Людмила повернула голову, посмотрела на дочь пустыми глазами:
– Сижу.
– Мам, ты же не можешь так. Это не жизнь. Это существование.
– А разве я достойна большего? После того, что я натворила?
Ольга присела рядом, взяла мать за руку:
– Мам, ты сделала глупость. Да. Ты повела себя неправильно. Да. Но это не значит, что твоя жизнь закончена. Ты имеешь право на ошибки. Все их делают.
– Не такие, Оль. Не такие позорные.
– Мам, послушай. Я понимаю, что тебе тяжело. Я понимаю, что после смерти подруг ты потеряла опору. Но нельзя сдаваться. Нужно искать новые занятия, новых людей. Мир не закончился на даче.
Людмила медленно покачала головой:
– Я больше не хочу искать. Я устала. Всю жизнь я за кем-то бегала, кому-то была нужна. Сначала родителям, потом твоему отцу, потом тебе, потом подругам. А теперь никому не нужна. И это нормально. Это естественно. Люди стареют, становятся одинокими и умирают. Я просто приближаюсь к этой точке.
– Мам, тебе всего пятьдесят пять. Впереди еще тридцать лет, может, больше.
– Тридцать лет одиночества, – тихо сказала Людмила. – Тридцать лет пустоты. Как я их проживу?
Ольга не нашла ответа. Она обняла мать, прижала к себе, и они так и сидели, в темноте, в тишине старой квартиры, где всё напоминало о прошлой жизни, о том времени, когда здесь был отец, когда приходили гости, когда пахло пирогами и звучал смех.
Потом Ольга встала, открыла шторы. Солнечный свет ворвался в комнату, заставил Людмилу зажмуриться.
– Мам, вставай. Сейчас мы с тобой приведем себя в порядок, пойдем в парк. Потом зайдем в кафе, выпьем кофе. А вечером я останусь, мы посмотрим фильм. Договорились?
Людмила посмотрела на дочь, в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность.
– Договорились.
Они вышли на улицу. Июль подходил к концу, но жара не спадала. Люди спешили по своим делам, дети играли на детских площадках, где-то вдалеке играла музыка. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. Людмила шла рядом с дочерью, медленно, неуверенно, будто заново училась ходить.
– Оленька, – вдруг сказала она. – А как ты думаешь, Валентина Семеновна когда-нибудь меня простит?
Ольга вздохнула. Она знала, что мать будет возвращаться к этому снова и снова, вновь и вновь переживать случившееся.
– Не знаю, мам. Наверное, нет. Валентина Семеновна не из тех, кто прощает такие вещи.
– Значит, я больше никогда не увижу дачу. Не увижу сад, огород. Мне там было хорошо. До того, как я всё испортила.
– Может, когда-нибудь, через много лет, она смягчится. Но не жди этого. Просто живи дальше, мам. Без оглядки на прошлое.
Людмила кивнула, но Ольга видела, что она не верит. Не верит, что можно жить дальше, не верит, что будет лучше. И это пугало больше всего. Потому что когда человек перестает верить, он перестает жить. Он просто существует, отсчитывая дни до неизбежного конца.
Они дошли до парка, сели на скамейку у фонтана. Дети бегали вокруг, визжали, смеялись. Молодые пары гуляли, держась за руки. Пожилые люди сидели на других скамейках, кормили голубей, читали газеты. Жизнь во всех ее проявлениях.
– Знаешь, Оль, – сказала Людмила, глядя на фонтан. – Я всё думаю, что если бы я тогда не пошла в ту мастерскую, не сказала те слова, всё было бы по-другому. Я бы спокойно доживала лето на даче, помогала Валентине Семеновне, общалась. А потом уехала бы, и мы бы остались друзьями. Но я не смогла остановиться. Это было сильнее меня. Как наркотик. Каждый раз, когда я видела Николая Петровича, мне хотелось быть рядом. И я думала, что он тоже это чувствует. А он просто был вежлив. Просто хороший, воспитанный человек. А я приняла это за что-то другое.
– Мам, ты видела то, что хотела видеть. Потому что тебе нужно было во что-то верить.
– Да. И теперь я ни во что не верю.
Они сидели молча, слушая плеск воды, детский смех, шум города. Потом Ольга встала, протянула матери руку:
– Пойдем, мам. В кафе. Там кондиционер работает, прохладно будет.
Людмила встала, взяла дочь под руку. Они пошли по аллее, мимо клумб с яркими цветами, мимо памятника какому-то поэту, мимо мороженщика с тележкой.
Через несколько недель Ольга всё-таки уговорила мать записаться на курсы компьютерной грамотности для пожилых людей. Людмила сопротивлялась, говорила, что ей это не нужно, что она не сможет. Но Ольга настояла, пошла вместе с ней на первое занятие.
В группе было человек десять, все примерно одного возраста с Людмилой. Преподаватель, молодая девушка, терпеливо объясняла, как включать компьютер, как пользоваться мышкой. Людмила сидела напряженная, но постепенно втягивалась. После занятия она даже улыбнулась:
– Оказывается, это не так сложно, как я думала.
– Видишь, мам. Надо просто попробовать.
Но дома, оставшись одна, Людмила снова погружалась в тоску. Она исправно ходила на курсы, выполняла задания, но жизнь в ее глазах не появилась. Она по-прежнему была тенью самой себя.
Как-то вечером, когда Ольга в очередной раз приехала проведать мать, Людмила вдруг спросила:
– Оль, а ты когда-нибудь чувствовала себя совершенно одинокой? Даже когда рядом люди?
Ольга задумалась:
– Бывало. Но редко. У меня есть Андрей, есть ты, есть друзья.
– Вот видишь. А у меня никого. И мне кажется, что уже не будет. Я упустила свой шанс на счастье. Если он вообще был.
– Мам, счастье, это не обязательно мужчина рядом.
– Знаю. Но мне нужен был не просто мужчина. Мне нужен был кто-то, кто видит меня. Кто замечает. А Николай Петрович просто был добрым. И я решила, что это любовь. Глупая старая дура.
Голос ее дрожал. Ольга обняла ее, гладила по голове, как когда-то мать гладила ее саму, когда она была маленькой и плакала из-за разбитой коленки.
– Мам, ты не дура. Ты просто одинокая женщина, которая совершила ошибку. Это бывает. Это нормально.
– Нет, Оль. Это не нормально. Нормальные люди не влюбляются в чужих мужей. Нормальные люди не позорят своих дочерей.
– Мам, хватит. Ты наказала себя уже достаточно.
Но Людмила продолжала себя наказывать. Каждый день, каждую минуту. Она носила свой стыд, как крест, и не собиралась его опускать.
Месяцы шли. Лето сменилось осенью, осень зимой. Ольга продолжала навещать мать, возить ее к врачам, на курсы, в театр. Людмила покорно соглашалась, но в глазах ее была всё та же пустота.
Иногда Ольга думала о той ситуации на даче, о том, как всё могло бы сложиться иначе. Если бы она раньше заметила, что происходит. Если бы раньше вмешалась. Если бы мать была не такой одинокой, не такой отчаянной.
Но прошлое не изменить. Остается только настоящее. И в этом настоящем Людмила медленно угасала, а Ольга пыталась удержать ее, хотя понимала, что не всегда это в ее силах.
Весной, почти через год после того случая, Ольга снова поехала на дачу к свекрам. Одна, без матери. Валентина Семеновна встретила ее приветливо, но когда они остались наедине, спросила:
– Как твоя мама?
– Живет. Но не живет, а существует.
– Понятно, – Валентина Семеновна помолчала. – Знаешь, Оль, я иногда думаю, может, я слишком жестко с ней поступила. Может, надо было просто поговорить, объяснить.
– Вы ничего не сделали плохого, Валентина Семеновна. Вы защитили свою семью. Это правильно.
– Да, но всё равно. Она же не специально. Она просто заблудилась в своей жизни.
Ольга кивнула. Да, мать заблудилась. И не могла найти дорогу обратно.
Они сидели на веранде, пили чай, смотрели на распускающийся сад. Где-то вдалеке работал Николай Петрович, стучал молотком по чему-то в мастерской. Всё было, как раньше. Но Ольга знала, что в той жизни, которая была до того случая, они уже не вернутся.
Уезжая, она остановилась у ворот, обернулась. Валентина Семеновна стояла на крыльце, махала рукой. Ольга помахала в ответ, села в машину. Поехала в город, к матери.
Когда она вошла в квартиру, Людмила сидела на своем обычном месте, у окна. Она повернулась, увидела дочь, и на ее лице появилась слабая улыбка:
– Оленька. Ты с дачи?
– Да, мам.
– Как там? Сад цветет?
– Цветет. Красиво очень.
– Я помню, как там красиво весной. Яблони цветут, вишни. А запах какой.
Она замолчала, погрузилась в воспоминания. Ольга присела рядом, взяла ее за руку.
– Мам, ты хоть поняла, что произошло?
Людмила посмотрела на дочь долгим взглядом. В ее глазах было что-то, похожее на понимание, смешанное с безысходностью.
– Я всё поняла, Оленька. Лучше бы я совсем одна была. Тогда бы никого не ранила, кроме себя.
Она отвернулась к окну. За стеклом сияло весеннее солнце, на деревьях распускались первые листья, во дворе играли дети. Жизнь продолжалась. Но для Людмилы она остановилась тем летним вечером, в мастерской, когда она увидела в глазах Николая Петровича не понимание, не ответное чувство, а недоумение и брезгливость.
Ольга сидела рядом, держала мать за руку и молчала. Потому что слов утешения не было. Были только они вдвоем, в тихой квартире, наедине с грузом прошлого, которое невозможно изменить, и будущим, которое пугало своей пустотой.