Тайга требует от человека абсолютного терпения, глубокого уважения и, прежде всего, тишины.
Лидия усвоила этот закон не из книг, а впитала его с ледяным воздухом, с запахом хвои и прелой листвы. В свои пятьдесят пять лет она казалась не просто человеком, живущим в лесу, а его неотъемлемой частью — словно крепкая, обветренная северными ветрами сосна, чьи корни, узловатые и мощные, ушли глубоко в каменистую, мерзлую почву, намертво сцепившись с самой сутью этой земли.
Она жила на дальнем кордоне «Кедровый», в добротном бревенчатом доме, который от времени, дождей и суровых зим почернел, став похожим на старый валун. Вокруг, насколько хватало глаз — на десятки, сотни километров — простиралось бескрайнее зеленое море. Вековые ели, могучие кедры, чьи ветви касались небес, и белоствольные березы, дрожащие на ветру. Зимой это море застывало, скованное морозом, укрытое тяжелым белым саваном. В такие дни тишина становилась почти осязаемой, плотной, звенящей в ушах, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.
Раньше эту великую тишину нарушал живой, теплый голос Степана. Его раскатистый смех, от которого с веток осыпался снег, уверенный стук его топора, густой и уютный запах его табака-самосада. Степан был лесничим от Бога, настоящим хозяином этих мест, знавшим каждое дерево и каждый ручей. Лидия была его женой, его правой рукой, его тенью в полдень и светом в ночи. Они понимали друг друга без слов, спаянные годами и тайгой.
Но три года назад мир рухнул. Случился Большой Пожар — огненный шторм, пришедший с юга. Степан ушел останавливать стену огня в урочище Сухая Падь и не вернулся. Он спас гектары молодняка, в одиночку перекопав минерализованную полосу трактором, но ветер, коварный и безжалостный, изменился слишком быстро, отрезав путь к отступлению. Тайга забрала своего защитника.
С тех пор Лидия осталась одна. Начальство из управления, пряча глаза, предлагало ей переехать в поселок, обещало спокойную должность в конторе, с бумагами и теплым чаем. Но она отказалась наотрез, жестко, без раздумий. Она заняла должность мужа. Многие в районе крутили пальцем у виска и сомневались: справится ли баба, да еще и в возрасте, с такой ношей? Но Лидия знала лес не хуже Степана. Она не пыталась никому ничего доказать. Она просто делала то, что должно.
Ее жизнь превратилась в отлаженный, бездушный механизм. Подъем задолго до рассвета, когда звезды еще колют глаза холодом. Растопка печи, треск дров, живое тепло огня. Ледяная вода из колодца, обжигающая лицо. Долгий обход вверенной территории. Она работала много, исступленно, до изнеможения, чтобы вечером падать в кровать и проваливаться в черную яму сна без сновидений. Горе не ушло, оно не растворилось. Оно просто замерзло внутри, как вода в глубоком озере, покрывшись толстой, непробиваемой коркой льда. Она ни с кем не сближалась, ограничив общение короткими, сухими докладами по рации: «Кордон на связи. Ветер северный, осадков нет. Все спокойно».
Единственным существом, с которым она делила тепло своего очага и скудную еду, был Буран — крупная, мощная западно-сибирская лайка. Пес был стар, морда его поседела, но он сохранил мудрость и собачью преданность, граничащую с телепатией. Он понимал хозяйку не с полуслова — с полувзгляда. Когда по вечерам, под вой вьюги, на Лидию накатывала черная, липкая тоска, Буран подходил неслышно, клал тяжелую голову ей на колени и глубоко вздыхал, словно говоря: «Я здесь. Я помню его тоже. Мы справимся, Лида».
— Пора, Буран, — сказала Лидия, накидывая на плечи потертую брезентовую куртку, пахнущую дымом и смолой.
Утро выдалось пронзительно морозным. Небо было высоким, бледным, равнодушным. Снег пронзительно скрипел под широкими, подбитыми камусом охотничьими лыжами. Сегодняшний маршрут лежал через Дальний распадок — место глухое, мрачное и буреломное. Лидия любила эти места именно за их дикость, за первозданный хаос поваленных деревьев. Здесь редко ступала нога человека, и звери чувствовали себя вольготно, как в заповеднике.
Она шла размеренно, привычным шагом, экономя силы. Дыхание вырывалось клубами пара, оседая инеем на воротнике. Глаза привычно сканировали пространство, отмечая малейшие детали: вот сломанная ветка — прошел сохатый; вот цепочка следов зайца-беляка, петляющая меж кустов; вот помет лося, еще теплый. Лес жил своей тайной, скрытой жизнью, и Лидия была его единственным верным летописцем, читающим эту книгу на снегу.брь.
Ближе к полудню, когда солнце ненадолго зависло над верхушками елей, Буран вдруг забеспокоился. Шерсть на загривке пса встала дыбом, хвост перестал вилять. Он остановился, потянул носом воздух и глухо, утробно зарычал, глядя в сторону нагромождения поваленных ветром елей.
— Что там, старик? — тихо спросила Лидия, мгновенно напрягаясь. Она сняла лыжи, прислонила их к дереву и начала пробираться через валежник, утопая в снегу по пояс.
Вскоре она услышала звук, который заставил ее сердце сжаться от боли и гнева. Это был не жалобный стон и не испуганный визг. Это было яростное, хриплое, наполненное ненавистью шипение, перемежающееся с лязгом металла о металл. Звук отчаянной битвы за жизнь.
Лидия пробралась через густой подлесок, раздвинула колючие лапы ельника и замерла. На небольшой поляне, среди старых, покрытых мхом пней, бился зверь. Кто-то — очевидно, залетный браконьер, зашедший с соседнего района в поисках легкой наживы, — поставил здесь капкан. Старый, ржавый, запрещенный законом зубчатый капкан на крупного зверя. И ловушка сработала.
В безжалостных железных тисках билась росомаха.
Это был крупный, мощный зверь, с густым темно-бурым мехом, переливающимся на солнце, и характерной светлой полосой по бокам, напоминающей шлею. Росомаха, или, как ее с опаской называли местные охотники, «лесной демон», славилась своей невероятной силой, фантастической выносливостью и абсолютным, граничащим с безумием бесстрашием. Сейчас, попав в беду, она не скулила, не плакала и не молила о пощаде. Она сражалась. Она грызла проклятый металл, ломая клыки, рыла мерзлый снег мощными когтями, крутилась волчком, пытаясь вырвать лапу, даже ценой собственной плоти, даже если придется отгрызть ее самой.
Увидев человека, росомаха замерла лишь на долю секунды. Ее маленькие черные глаза-бусины горели такой концентрированной ненавистью, такой бездной отчаяния, что Лидии стало физически не по себе. Зверь оскалился, обнажив окровавленные десны, и издал низкий горловой рык, от которого, казалось, завибрировал сам морозный воздух.
— Тише, тише... — прошептала Лидия одними губами, стараясь не делать резких движений.
Она видела профессиональным взглядом: лапа сильно повреждена. Железо раздробило кость или пережало сухожилия. Кровь окрасила белый снег в страшный, ярко-алый цвет, создавая жуткий контраст. Зверь был истощен борьбой, силы покидали его, но дикий адреналин и ярость держали его в сознании.
Первой, рациональной мыслью было — уйти. Развернуться, уехать на кордон, сообщить егерям или охотоведам, пусть приезжают и разбираются. Росомаха — опаснейший хищник, способный убить оленя. Раненый хищник в капкане опасен втройне. Подойти к ней — чистое безумие, самоубийство.
Но Лидия не ушла. Она смотрела на зверя и видела не «лесного демона», не убийцу. Она видела живое существо, несправедливо загнанное в ловушку злой судьбой, одинокое в своей боли и ярости. Внезапно, словно молния, ее пронзила мысль: она видит в этой отчаянной, безнадежной борьбе свое собственное отражение. Так же, как эта росомаха грызла холодное железо, Лидия три года грызла свое ледяное одиночество, отказываясь сдаваться, рыча на судьбу, но и не находя выхода.
— Я не оставлю тебя, — твердо сказала она в пустоту леса.
План созрел мгновенно. Подойти просто так было нельзя — росомаха порвет горло или вскроет вены на ногах быстрее, чем Лидия успеет моргнуть. Нужно было действовать хитростью и грубой силой.
Лидия сняла с себя плотную ватную куртку-телогрейку, оставшись в толстом шерстяном свитере ручной вязки. Ледяной холод тут же обжег тело, пробравшись под одежду, но она не обратила внимания. Она жестко приказала Бурану сидеть поодаль и не вмешиваться. Пес скулил, переступал с лапы на лапу, всем видом показывая, что не одобряет эту безумную затею, но хозяйке повиновался беспрекословно.
Лидия срубила топориком крепкую молодую березу, сделав из нее рогатину. Медленно, шаг за шагом, увязая в снегу, она приближалась к зверю. Росомаха металась, шипела, бросалась в сторону человека, насколько позволяла натянутая до звона цепь капкана.
— Ну, давай, злись, — приговаривала Лидия ровным, низким, гипнотизирующим голосом. — Злись, маленькая. Злость дает силы выжить. Я знаю.
В какой-то момент, выбрав секунду, когда зверь сделал выпад, Лидия ловко набросила тяжелую ватную куртку на голову и переднюю часть туловища хищника. Росомаха взревела глухо, из-под ткани, запутавшись в рукавах и подкладке. Не теряя ни секунды, Лидия бросилась вперед, прижала зверя рогатиной к земле, навалившись сверху всем своим весом.
Это была борьба на пределе человеческих сил. Под курткой ходили железные бугры мышц, зверь рычал, извивался, пытаясь освободиться. Лидия, задыхаясь от напряжения, дотянулась свободной рукой до пружины капкана. Ржавый механизм, забитый снегом и льдом, поддавался с огромным трудом. Она давила на рычаги до потемнения в глазах, ломая ногти, скрипя зубами, пока, наконец, челюсти ловушки с лязгом не разжались.
Освобожденная лапа безжизненно повисла. Теперь предстояло самое сложное. Отпустить сейчас — значит дать зверю уйти в лес умирать мучительной смертью от потери крови, сепсиса и гангрены. Или получить смертельный укус в лицо прямо сейчас. Лидия действовала быстро, на инстинктах. Она, не снимая куртки с головы зверя, умудрилась спеленать его остатками веревки и запасными портянками, которые всегда носила в рюкзаке. Получился плотный, рычащий, дергающийся брезентовый кокон.
Обратный путь был адом, который Лидия запомнила на всю жизнь. Она тащила на себе не только лыжи и рюкзак, но и двадцать килограммов чистой ярости и мышц. Она падала в снег, вставала, снова падала, стирая пот со лба, смешанный со снегом. Буран бежал рядом, тревожно заглядывая ей в лицо, готовый в любой момент вступить в бой.
К вечеру, когда солнце уже село и лес погрузился в синие сумерки, она, совершенно обессиленная, добралась до кордона.
Росомаху она поселила в старом сарае, где раньше Степан хранил инструменты и запчасти для «УАЗа». Там было сухо, пахло машинным маслом, стояла небольшая печка-буржуйка. Лидия перегородила часть сарая крепкой арматурной решеткой, которую нашла за домом, создав надежный вольер.
Освобождение зверя из пут было еще более рискованным, чем поимка. Лидия едва успела разрезать веревки и выскочить за дверь, как росомаха, освободившись от куртки, бросилась на решетку с такой чудовищной силой, что толстые доски стен затрещали.
— Ну и характер у тебя, — выдохнула Лидия, прижимаясь спиной к двери с обратной стороны, чувствуя, как дрожат колени. — Будем звать тебя... Варвара. Варя. Настоящая варварка и дикарка.
Начались долгие, изнурительные дни лечения и противостояния.
Росомаха не собиралась быть благодарной пациенткой. Это было гордое существо. Она отказывалась от еды, сидела в самом темном углу, сверкая глазами, и с глухим рыком бросалась на решетку при каждом появлении человека.
Лидия понимала: рану нужно обработать, промыть, зашить, иначе заражение убьет зверя за пару дней. Но как? Усыпить? Транквилизаторов у нее не было, до ближайшей ветеринарки — сотни километров тайги.
Пришлось проявить чудеса инженерной мысли. Лидия смастерила в решетке узкое окно с заслонкой и специальный «рукав» из плотной пластиковой трубы. Она приманивала зверя едой так, чтобы тот просунул лапу в трубу, и быстро блокировала движение фанерным щитом.
Первая обработка раны была страшной. Зверь выл, визжал и бился так, что сарай ходил ходуном, а Буран на улице сходил с ума от лая. Лидия, обливаясь холодным потом, промывала рваную, гноящуюся плоть перекисью и марганцовкой, накладывала мазь Вишневского, бинтовала. Ее руки дрожали, но движения были точными, уверенными, материнскими. Она вспоминала, как когда-то лечила Бурана после встречи с секачом. Принципы те же, только пациент гораздо опаснее и не прощает ошибок.
Шли недели. Зима за окном набирала силу, заметая кордон снегами по самые окна. Внутри маленького мирка Лидии происходили едва заметные, но тектонические перемены.
Росомаха перестала бросаться на решетку, едва завидев хозяйку. Она все еще рычала — глухо, предостерегающе, — но в ее глазах исчезло безумие боли. Появилось разумное, холодное любопытство. Варя наблюдала. Она следила за тем, как Лидия приносит охапки дров, как топит печь, как разговаривает с собакой (Бурана в сарай предусмотрительно не пускали), как читает книги вслух.
Да, Лидия начала читать вслух. Сначала — чтобы просто привыкнуть к звуку собственного голоса, от которого она отвыкла в тишине. Потом — чтобы зверь привык к человеческой речи, к ее интонациям. Она читала старые справочники по биологии, которые остались от Степана, романы классиков — Толстого, Чехова, даже инструкции к электрогенератору.
— Слушай, Варя, — говорила она, сидя на чурбаке у решетки и глядя на зверя. — В книгах пишут, что росомаха — одиночка. Бродяга. Что нет у нее дома, что она вечный странник. А я думаю, врут люди. Дом у каждого должен быть. Даже у такого лютого зверя, как ты. Просто твой дом — он везде. Весь этот лес — твой дом. И мой тоже. Мы с тобой соседи, Варя.
Росомаха слушала. Она склоняла лобастую голову набок, и ее круглые, аккуратные уши ловили каждый звук, каждый оттенок голоса.
Однажды Лидия заметила, что Варя хромает уже меньше. Отек спал, рана затянулась розовой кожей. Зверь начал двигаться активнее, исследовать каждый сантиметр своего временного жилища, пробовать на зуб доски и пол.
Между женщиной и зверем установилось странное, хрупкое, почти мистическое перемирие. Это не была дружба в привычном понимании — никаких почесываний за ушком. Росомаха не виляла хвостом. Она оставалась диким, смертоносным хищником. Но она приняла правила игры. Она поняла своим звериным чутьем, что эта двуногая — не враг. Что она источник еды и облегчения боли.
Лидия же открыла для себя новый мир. Наблюдая за Варей, она поражалась ее интеллекту. Росомаха оказалась умнее любой собаки. Она научилась открывать простые щеколды (пришлось срочно заменить их на навесные замки), умела мастерски прятать еду «на черный день» в щели пола, умела играть сама с собой, подбрасывая щепку. В этом звере была невероятная, неукротимая жажда жизни, которая, словно вирус, заражала и Лидию.
Женщина стала замечать, что лед внутри нее начал подтаивать. Она стала лучше спать, кошмары отступили. Она начала готовить себе нормальную еду — супы, жаркое, — а не просто закидывать в себя «топливо». Она поймала себя на том, что улыбается, глядя, как Варя смешно чихает от попавшей в нос сенной трухи.
Весна в тайгу пришла рано и тревожно. Снег осел, потемнел, став похожим на грязную вату, обнажив бурую, влажную землю. Ручьи вздулись, превращаясь в мутные, ревущие потоки, ломая лед на реках.
Вместе с теплом и пробуждением природы пришла беда. Тихая, невидимая смерть.
Сначала Лидия нашла мертвую косулю недалеко от солонца. Внешних повреждений не было — ни следов волков, ни пулевых ранений. Животное просто легло и умерло. Через неделю — еще одну. Потом нашла труп лося у реки.
Тайга затихла. Звери, чувствуя неладное, уходили с привычных троп, мигрировали вглубь, подальше от этих мест. Птицы пели реже.
Лидия била тревогу. Она вызывала центр, писала подробные отчеты, требовала прислать специалистов.
— Разберемся, Лидия Петровна, не паникуйте, — сухо, с металлическими нотками отвечал голос в рации. — Ждите комиссию.
Комиссия приехала через неделю на двух мощных вездеходах, разбрызгивая грязь. Возглавлял ее Виктор Иванович, начальник районного управления лесного хозяйства. Человек грузный, шумный, с красным лицом и бегающими, масляными глазками. С ним был некто Аркадий — высокий, холеный мужчина в дорогом, с иголочки, импортном камуфляже, который смотрелся на нем нелепо. Его представили как «подрядчика по рекультивации земель».
— Ну что тут у тебя, Петровна? — Виктор Иванович хозяйским, наглым взглядом окинул двор кордона, словно прицениваясь. — Падеж, говоришь?
— Мрут копытные, — жестко ответила Лидия, глядя ему в глаза. — И вид у них странный. Шерсть лезет клочьями, пена у рта, судороги перед смертью. Это не бескормица и не хищники. Это болезнь. Или отрава.
Аркадий закурил тонкую сигарету, брезгливо оглядывая свои дорогие сапоги, на которые попала грязь.
— А может, это все-таки хищники? — предположил он ленивым, тягучим голосом. — Волки? Или росомахи ваши? Развели тут, понимаешь, зоопарк. Они же известные переносчики бешенства.
— Какое к черту бешенство? — возмутилась Лидия, чувствуя, как внутри закипает гнев. — У животных нет признаков агрессии. Они просто слабеют и умирают! Нужны анализы воды, почвы!
— Ты, Лида, не умничай, — грубо оборвал ее Виктор Иванович, шагнув вперед. — Мы тут с Аркадием Сергеевичем посоветовались. Ситуация критическая. Эпидемия. Чтобы остановить распространение заразы, нужно радикально сократить численность переносчиков. В первую очередь — хищников и падальщиков.
— Что? — Лидия не поверила своим ушам. Мир покачнулся. — Вы хотите начать отстрел? Без анализов? Без заключения ветеринаров? Вы в своем уме?
— Ветеринары потом приедут, на пепелище, — отмахнулся начальник. — А пока — приказ. Зачистить сектор. Санитарный отстрел. Особенно росомах. Они самые грязные твари, падальщики. Все заразу по лесу растаскивают.
Лидия почувствовала, как ледяной холодок пробежал по спине. Они говорили так, будто решение уже принято давно, в теплых кабинетах. И этот Аркадий... Он смотрел на лес не как на живой организм, а как на досадную помеху своему бизнесу. В его глазах была пустота.
— С завтрашнего дня приступают особые бригады, — заключил Виктор Иванович тоном, не терпящим возражений. — И ты, Петровна, не мешай. А лучше покажи, где логова. Ты же местная, каждая нора тебе известна. Послужи на благо района.
Когда машины, рыча моторами, уехали, оставив за собой шлейф выхлопных газов, Лидия долго стояла на крыльце, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. В голове крутились мысли, складываясь в страшную, отчетливую мозаику.
Почему они так спешат с отстрелом? Почему не берут пробы воды и почвы, хотя она настаивала? Почему этот Аркадий так заметно нервничал, когда она заговорила о ручьях?
Лидия пошла к сараю. Варя спала, свернувшись плотным меховым клубком. Лапа почти зажила, осталась лишь легкая, едва заметная хромота. Если сейчас выпустить ее — она уйдет в лес. Но завтра в лесу начнут облаву. Ее убьют первой. Росомаха не прячется, она слишком гордая, она примет бой и погибнет от пули.
— Не отдам, — прошептала Лидия. — Никому не отдам.
Ночью она не спала. Она думала, чертила карты при свете керосиновой лампы. Эпидемия началась ниже по течению реки Каменки. Там, где старая лесовозная дорога уходит в тупик, к заброшенному гравийному карьеру. Раньше там добывали щебень, но год назад работы свернули. Аркадий — подрядчик по «рекультивации». Рекультивация — это восстановление земель. Но что, если...
Утром Лидия приняла решение. Она перевела Варю из сарая в глубокий подпол дома, где хранилась картошка. Там было тесно, темно, пахло землей, но это было самое безопасное место. Пес Буран остался сторожить вход, понимая важность задачи.
— Сиди тихо, Варя, — строго сказала она росомахе, глядя в темноту подпола. — Это игра в прятки. Самая важная игра на выживание.
Лидия собрала походный рюкзак: пустые чистые баночки из-под лекарств для проб, резиновые перчатки, старый пленочный фотоаппарат «мыльница», охотничий нож, фляга с водой. Она должна проверить свою страшную догадку.
До старого карьера было километров пятнадцать по прямой, через болота. Лидия шла не по просекам, а глухими звериными тропами, пробираясь через чащу, чтобы не встретить «бригады» зачистки. Лес был тревожно, неестественно тих. Даже ветер в вершинах сосен казался зловещим шепотом.
Когда она приблизилась к району карьера, в нос ударил запах. Не запах хвои, мха и талой воды, а резкий, едкий, химический смрад, от которого мгновенно запершило в горле и заслезились глаза.
Территория карьера изменилась до неузнаваемости. Она была обнесена новым высоким забором с колючей проволокой. Яркие таблички по периметру гласили: «Частная собственность. Санитарная зона. Опасно! Вход воспрещен».
Лидия, как партизан, залегла в густых кустах на склоне оврага, откуда открывался вид на площадку. То, что она увидела в бинокль, заставило ее похолодеть от ужаса.
Никакой рекультивацией здесь и не пахло. В огромный котлован карьера грузовики сваливали бочки. Сотни ржавых, синих, мятых бочек с маркировкой химической опасности. Бульдозер небрежно сгребал их в кучи, многие бочки лопались, и из них сочилась темная, маслянистая, разноцветная жижа. Она стекала ручьями прямо вниз, в низину, смешиваясь с грунтовыми водами и попадая в ручей, который питал реку Каменку. Ту самую, из которой пили звери, птицы, и, ниже по течению, люди.
На площадке стояли два черных джипа и жилой вагончик охраны. По периметру ходили крепкие люди с автоматами на плечах. И собаки. Огромные, свирепые кавказские овчарки на цепях, лающие на пустоту.
Это была несанкционированная, преступная свалка высокотоксичных отходов. Аркадий просто экономил огромные деньги на законной утилизации, сваливая яд прямо в сердце тайги, а Виктор Иванович за долю в прибыли его покрывал. «Эпидемия» — это массовое отравление экосистемы. А отстрел хищников — циничная дымовая завеса, способ списать мор на «бешенство», закрыть лес для посторонних на карантин и спрятать концы в отравленную воду.
Лидии нужны были железные доказательства. Фотографии издалека — хорошо, но мало. Нужны пробы воды и грунта прямо из-под бочек, за забором. И, если повезет, проба содержимого самой бочки.
Ждать пришлось до темноты. Время тянулось мучительно медленно. Комары звенели над ухом, но Лидия не шевелилась.
Ночь опустилась на тайгу плотным, черным одеялом. Охранники ушли в вагончик, свет горел только там и над воротами. Собаки дремали в будках, но их чуткий сон мог прервать любой шорох.
Лидия нашла лаз под забором — старую промоину, размытую весенними водами. Она была узкой, грязной, полной жижи, но проходимой для человека небольшой комплекции.
Она ползла на животе, стараясь не дышать, чувствуя, как химическая грязь пропитывает одежду. Сердце колотилось в горле, отдаваясь в висках набатом. Если ее поймают здесь — это конец. Не будет ни суда, ни следствия. Тайга большая, она умеет прятать тела.
Она пробралась внутрь периметра. Вблизи запах химии был невыносим, он выедал глаза. Лидия достала баночки. Дрожащими руками она зачерпнула густую, светящуюся в лунном свете жижу из лужи у основания кучи бочек. Взяла комок пропитанной ядом земли. Сделала несколько снимков со вспышкой, прикрывая камеру курткой, чтобы свет не заметили.
Внезапно хрустнула ветка. Не под ногой Лидии. Где-то сбоку, в темноте.
Она замерла, превратившись в камень.
Одна из овчарок подняла голову. Глухое рычание разорвало тишину ночи. Через секунду залаяли все три пса охраны, захлебываясь злобой.
Дверь вагончика с грохотом распахнулась. На пороге возникли силуэты с оружием.
— Что там? А ну проверь! — крикнул грубый мужской голос.
Луч мощного фонаря резанул по темноте, шаря по кучам бочек. Лидия вжалась в землю за штабелем старых досок. Собаки рвались с цепей, сходя с ума. Охранник спустил одного пса — самого крупного — с карабина.
— Ищи! Взять! Фас!
Огромный пес, похожий на медведя, бросился в сторону, где пряталась Лидия. Он почуял чужака. Лидия сжала в руке нож, понимая с ледяной ясностью, что шансов против такой тренированной машины убийства у нее нет.
Пес был уже в пяти метрах. Его глаза светились дьявольским красным огнем в луче прожектора. Он сгруппировался, готовясь к смертельному прыжку.
И тут случилось невероятное. То, что не поддавалось логике.
Сверху, с нависающего края карьера, прямо из темноты, на спину овчарки свалилась яростная тень.
Это был не звук, это был вихрь. Рык, визг, клубок тел, катающийся по земле. Овчарка, превосходившая нападавшего в весе в два раза, была сбита с толку внезапностью и яростью атаки.
Лидия узнала этот голос. Это была Варя.
Росомаха, видимо, вырвалась из подпола (для нее нет преград, если она хочет выйти — она прогрызла пол или выбила доску) и пошла по следу Лидии. Она шла за ней все эти километры, не показываясь на глаза, как дух-хранитель. Она охраняла свою странную «стаю».
Варя дралась так, как умеют только росомахи — яростно, страшно, без оглядки на боль. Она крутилась волчком вокруг неповоротливого пса, нанося молниеносные удары когтями и зубами, и тут же отскакивая. Это была пляска смерти.
— Что за черт?! — заорал охранник, пытаясь поймать лучом фонаря дерущихся зверей. — Волк? Медведь? Стреляй!
Вторая и третья собаки бесновались на цепях. Охрана отвлеклась на битву зверей, боясь застрелить своего пса.
— Беги! — мысленно крикнула Лидия самой себе.
Используя секунды суматохи, она рванула к лазу. Протиснулась под забором, ободрала локти и колени в кровь, но вырвалась на свободу, в спасительную темноту леса.
Позади слышались беспорядочные выстрелы и крики. Сердце Лидии оборвалось и упало в пятки. Варя... Она пожертвовала собой.
Но через минуту, когда Лидия уже бежала по лесу, задыхаясь, она услышала знакомый топот позади. Тяжелое, хриплое дыхание.
Варя догнала ее. Она была жива. Ран в темноте пока не было видно, но она бежала быстро, стелясь по земле. Росомаха, будучи мудрым зверем, не стала ввязываться в затяжной бой с людьми и оружием. Она сделала свое дело — отвлекла врага, дала уйти своей спутнице и растворилась в ночи.
Они бежали вместе — пожилая женщина и дикий зверь, плечом к плечу, сквозь ночную тайгу, прочь от ядовитого логова людей, прочь от смерти.
Следующие два дня прошли как в тумане, полном страха и решимости. Лидия не вернулась на кордон сразу — она понимала, что там ее могут ждать убийцы. Она пошла в районный центр дальней, забытой дорогой, через топкие болота, куда джипы не доедут никогда.
Варю пришлось оставить в лесу, на подступах к человеческому жилью.
— Жди меня здесь, — сказала Лидия, оставляя зверю остатки еды — кусок хлеба и сала. — Уходи глубже в чащу, в бурелом. Не показывайся людям. Я вернусь, обещаю.
Лидия добралась до города. Грязная, оборванная, уставшая до смерти, но с горящими глазами. Она пошла на почту и отправила экспресс-посылку с пробами, фотографиями и подробным письмом в областную прокуратуру и в независимую экологическую лабораторию в столице. Адреса она нашла в старом, затертом справочнике Степана.
А потом она позвонила журналистам. Старый знакомый Степана работал главным редактором в областной газете — честный, въедливый мужик.
— Приезжай, Саша, — сказала она в трубку автомата. — Есть материал, от которого вздрогнет вся область. И бери федералов.
Скандал разразился грандиозный, подобный взрыву.
Независимые анализы показали наличие в воде и почве запредельных концентраций тяжелых металлов, фенолов, ртути и еще целого букета смертельных токсинов. Приехала следственная группа из столицы. Карьер оцепили спецназом. Аркадия арестовали в аэропорту при попытке вылететь в Ниццу. Виктор Иванович был с позором уволен и пошел под суд за халатность, превышение полномочий и коррупцию в особо крупных размерах.
Приказ об отстреле хищников был отменен немедленно. Ветеринары подтвердили: животные погибали от острого химического отравления.
Лидия вернулась на кордон победительницей. Местные жители смотрели на нее с благоговением. Но ее волновало только одно.
Она искала Варю неделю. Ходила по лесу, звала, оставляла еду в условленных местах. Росомаха исчезла. Лидия боялась, что раны, полученные в схватке с собакой, оказались смертельными, или что зверь просто ушел навсегда, исполнив свой долг, разорвав связь с миром людей.
В один из вечеров, сидя на крыльце и глядя на закат, Лидия услышала тихий шорох. Из кустов можжевельника вышла Варя. Она немного припадала на заднюю лапу, на боку виднелся свежий, затягивающийся шрам, но в целом выглядела здоровой и сильной. Мех ее блестел.
Она не подошла близко. Села метрах в десяти, посмотрела на Лидию своими умными, темными, глубокими глазами. В этом взгляде не было преданности собаки, но было что-то большее. Уважение. Уважение равного к равному. Признание силы духа.
— Спасибо, — тихо сказала Лидия, и по щеке покатилась слеза.
Варя фыркнула, дернула ухом, развернулась и медленно, с достоинством растворилась в синих сумерках леса. Она вернулась домой, в свою тайгу, к своим законам. Но теперь Лидия знала точно: она в этом лесу не одна.
Через месяц Лидию Петровну назначили старшим лесничим района. Это был беспрецедентный случай, но никто не посмел возразить. Ее авторитет был непререкаем, как скала.
А еще через месяц, когда березы покрылись первой зеленью, на кордон, подпрыгивая на ухабах, приехал старенький «уазик». Из него вышел высокий мужчина лет пятидесяти с интеллигентным лицом, в очках и с огромным рюкзаком.
— Здравствуйте, — сказал он, смущенно поправляя очки и улыбаясь. — Меня зовут Алексей. Я зоолог, профессор из университета. Я занимаюсь изучением куньих всю жизнь. Я читал статьи в газетах, слышал невероятную историю о росомахе, которая спасла человека и помогла раскрыть преступление. Скажите, это правда? Или газетчики приукрасили?
Лидия улыбнулась. Впервые за три года, после смерти Степана, ее улыбка была по-настоящему светлой, теплой, идущей от сердца.
— Правда, Алексей. Каждое слово. Проходите в дом, чайник на травах только вскипел. Я расскажу вам то, чего нет и никогда не будет в ваших учебниках.
Алексей остался на кордоне на неделю. Потом приехал еще раз, уже на месяц. И еще. Оказалось, что им есть о чем молчать, глядя на огонь, и о чем говорить часами. Алексей видел в Лидии не просто проводника или «местную героиню», а женщину редкой душевной силы, мудрости и суровой красоты. А Лидия увидела в нем человека, который любит и понимает лес так же свято, как любила она и ее Степан.
Осенью, когда тайга оделась в золото и багрянец, они поженились. Свадьба была тихой, прямо на кордоне, среди елей и сосен.
Лидия стала известным экспертом. Она написала книгу (с помощью Алексея, который стал ее редактором) под названием «Тень тайги», где описала повадки росомахи, развенчивая мифы об их бессмысленной кровожадности. Она добилась создания государственного заказника в районе того самого злополучного карьера, который теперь очищали по-настоящему, за счет государства.
Иногда, зимними вечерами, когда Алексей работал над научными статьями при свете лампы, а старый Буран дремал у теплой печки, Лидия выходила на крыльцо. Она всматривалась в темную, загадочную стену леса, слушая тишину. И порой ей казалось, что вдалеке, среди заснеженных елей, мелькает знакомый приземистый силуэт с характерной светлой полосой на боку.
В такие моменты Лидия чувствовала себя абсолютно, совершенно счастливой. Добро, которое она сделала, не требуя награды, вернулось к ней сторицей, подарив не только жизнь, но и новый смысл, любовь и семью. Она больше не была одинокой вдовой, доживающей свой век. Она была Хранительницей, частью великого целого, и древний лес отвечал ей взаимностью, оберегая ее покой.