— Слышь, мать, ты че такая сложная? Я ж тебе нормально объясняю: вчера загулял, на работу не вышел. Начальник зверь, уволит к чертям. Мне просто бумажка нужна, что я болел. Температура там, давление... Ну придумай че-нибудь, ты ж врач.
Мужчина лет тридцати сидел на стуле для пациентов, широко расставив ноги. Спортивный костюм, запах перегара, который не перебивала даже медицинская маска, спущенная на подбородок.
Я, Елена Николаевна, участковый терапевт с двадцатилетним стажем, продолжала заполнять электронную карту предыдущего пациента.
— Молодой человек, — сказала я, не поворачивая головы. — Больничные листы открываются в день обращения. Задним числом открыть невозможно. Система ЕМИАС не пропустит. Это федеральный закон.
Он хмыкнул, наклонился вперед и небрежно бросил на мой стол свернутую пятитысячную купюру. Она упала прямо на клавиатуру.
— Да ладно тебе про законы заливать. Все решается. Вот, за беспокойство. Пятера. Нормально же? Тебе полдня сидеть за эти копейки, а тут раз — и готово. Давай, пиши: ОРВИ, постельный режим.
Я медленно сняла очки. Посмотрела на него. На купюру. Потом снова на него.
— Заберите деньги, — сказала я тихо. — И покиньте кабинет. Прием окончен.
— Чего?! — он вскочил. Стул с грохотом отъехал назад. — Ты че, принципиальная? Мало, что ли? Десять хочешь? Да ты знаешь, кто я? Я этот твой кабинет разнесу, если меня уволят! Я жалобу накатаю, что ты взятки вымогаешь! У меня свидетель будет, друг в коридоре сидит!
Он нависал надо мной, лицо его покраснело, вены на шее вздулись. Это был тот тип людей, которые привыкли, что крик и наглость открывают любые двери. Раньше, лет десять назад, я бы испугалась. Пила бы валерьянку, может, даже плакала бы в ординаторской.
Но сейчас я просто вздохнула.
— Вы мне угрожаете? — уточнила я будничным тоном.
— Я тебе обещаю проблемы! — рявкнул он и ударил кулаком по столу так, что подпрыгнул стакан с ручками. — Пиши больничный, старая...
Договорить он не успел.
Я не стала кричать в ответ. Не стала звать медсестру, которая убежала за картами. Я просто опустила руку под крышку стола и нажала маленькую, едва заметную кнопку. Тревожную кнопку, которую нам установили месяц назад после случая в соседней поликлинике.
— Я жду, — прошипел он.
— Ждите, — кивнула я. — Сейчас все оформят.
Прошла минута. Он победно ухмыльнулся, решив, что я сломалась и заполняю документы.
Дверь кабинета распахнулась. Но вошла не медсестра.
В проеме стояли двое сотрудников Росгвардии в полной экипировке. Шлемы, бронежилеты, дубинки.
— Что здесь происходит? — басом спросил один из них, оценивая обстановку.
Пациент замер. Его ухмылка сползла, сменившись выражением полного непонимания. Он обернулся, посмотрел на гвардейцев, потом на меня.
— Это... это не мне... я просто... — забормотал он, делая шаг назад.
— Гражданин угрожал мне физической расправой, пытался дать взятку и повредил казенное имущество, — отчетливо произнесла я, указывая на купюру, все еще лежащую на клавиатуре, и перекошенный монитор, который он задел кулаком. — Ведется аудиозапись приема, все зафиксировано.
Гвардейцы шагнули к нему.
— Гражданин, руки за спину. Пройдемте.
— Да вы че! Это ошибка! Я больной, я на прием пришел! Доктор, скажите им!
— Вы здоровы, — отрезала я, надевая очки обратно. — По крайней мере, соматически. А с вашим поведением пусть разбирается полиция. Больничный вам теперь точно не понадобится. В СИЗО справки не требуют.
Его вывели под руки. Он даже не сопротивлялся — видимо, вид экипированных бойцов действовал лучше любого успокоительного. Пятитысячную купюру сотрудник попросил не трогать до приезда следственной группы.
Я осталась в кабинете одна. Поправила монитор. Взглянула на часы. До конца смены оставалось еще два часа.
В дверь робко постучали.
— Можно? — заглянула бабушка, следующий пациент.
— Войдите, Марья Ивановна, — улыбнулась я ей. — Извините за задержку. У нас тут... небольшая санитарная обработка была. От хамства.
Я открыла ее карту. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Работа есть работа. А хамов теперь лечат в другом ведомстве.