Анна прижала к груди спящего Мишу и замерла у окна. За стеклом метель расшвыривала снег по двору, а в квартире было тихо — та самая тишина, когда слышно, как бьется сердце. Григорий сидел на кухне, уткнувшись в телефон, и она знала: он снова переписывается с матерью.
— Аня, мы должны поговорить, — голос мужа прозвучал глухо, будто из-под воды.
Она обернулась. Григорий уже стоял в дверях, и в его глазах не было той теплоты, что светилась раньше. Всего десять месяцев назад он смотрел на нее совсем иначе, когда они вдвоем ехали из роддома, и Миша сопел в автокресле. Казалось, тогда весь мир был их.
— Говори, — Анна качнула сына, хотя он и так крепко спал.
— Мама права. Ты ведешь себя... странно. Почему ты не можешь просто иногда доверять ей Мишу? Она бабушка, черт возьми!
Анна закрыла глаза. Эта фраза звучала уже в сотый раз, как заезженная пластинка. И каждый раз она чувствовала, как внутри что-то сжимается.
— Гриша, мы говорили об этом. Я не могу.
— Не можешь или не хочешь? — он повысил голос, и Миша дернулся во сне. — Она приезжает к нам, а ты даже чаю нормально не нальешь! Сидишь с ребенком, как будто она чужая!
— Она берет его и уходит в угол. Шепчет ему что-то. Мне страшно, Гриша, — голос Анны дрогнул. — После того, что случилось с ее детьми...
Григорий побледнел. Об этом в их семье не говорили вслух. Когда-то давно, больше тридцати лет назад, его мать Валентина Сергеевна сварила грибной суп. Двое ее маленьких детей от первого брака отравились и не выжили. Она родила Григория позже, когда вышла замуж снова, и это горе превратилось в семейное табу.
— Ты не смеешь! — он схватил куртку с вешалки. — Это было несчастным случаем! А ты используешь это против нее!
— Я не использую, я просто... не могу доверить ей сына. Это инстинкт, понимаешь? Я мать, и у меня есть право решать!
— У тебя есть право превратить нашу жизнь в ад! — хлопнула дверь.
Анна опустилась на диван. Миша зашевелился, открыл глаза и посмотрел на нее — такой доверчивый, беззащитный. Она прижала его сильнее и заплакала.
Телефон зазвонил ровно в восемь. Анна даже не смотрела на экран — знала, кто это.
— Анечка, доброе утро, — голос Валентины Сергеевны был медовым, но с металлическими нотками. — Как мой внучок? Я тут подумала, может, привезете его к нам на выходные? Я приготовлю пирогов.
— Валентина Сергеевна, Миша еще маленький для дальних поездок, — Анна старалась говорить ровно, хотя руки тряслись.
— Сто километров — не Африка! Да и Гриша говорил, что хочет показать сыну дом, где вырос. А ты что, против? Или опять твои штучки?
— Какие штучки?
— Ну как же, — в голосе появилась сталь, — ты же моей еды не ешь. Думаешь, я не замечаю? Приношу тебе пироги — ты даже не пробуешь. Я что, прокаженная?
Анна сжала зубы. Каждый визит свекрови превращался в испытание. Валентина Сергеевна приезжала, садилась в кресло и ждала, когда ее обслужат. Чай, пирожки, внимание. А потом начинала: «Аня, у тебя пол грязный», «Аня, ребенок бледный, ты его чем кормишь?», «Аня, почему на Грише рубашка мятая?»
— Я ценю вашу заботу, но у нас свой режим, — Анна попыталась закончить разговор.
— Режим! — засмеялась свекровь. — Твой режим — это полуфабрикаты и немытые полы! Хорошо, что Григорий мне все рассказывает. Он же видит, как ты запустила дом!
Анна положила трубку. Руки тряслись. Григорий рассказывал матери об их жизни.
Вечером Григорий вернулся поздно. От него пахло спортзалом и холодом.
— Нам нужно серьезно поговорить, — сказала Анна, когда он прошел на кухню.
— Давай завтра, я устал.
— Нет. Сейчас, — она села напротив. — Гриша, что происходит? Почему ты обсуждаешь со своей матерью нашу жизнь?
Он налил себе воды, не глядя на нее:
— Она беспокоится. Это нормально.
— Нормально — это когда муж поддерживает жену, а не бежит жаловаться маме! — Анна не сдержалась. — Я одна с ребенком целыми днями! Ты на работе, потом зал, потом друзья. Ты хоть понимаешь, как это тяжело?
— А ты думаешь, мне легко? — он развернулся. — Я вкалываю, чтобы обеспечить семью! А ты даже чертову квартиру в порядке держать не можешь!
— Мише десять месяцев, Григорий! Я не сплю ночами, кормлю, меняю подгузники, стираю, глажу! У меня нет ни минуты на себя!
— Мама говорит, что ты просто не умеешь организовать время.
Тишина. Анна смотрела на мужа и не узнавала его. Когда он превратился в эту чужую копию своей матери?
— Знаешь что, Гриша? Твоя мама может говорить что угодно. Но пока я жива, я не дам ей моего ребенка. Я не доверяю ей.
— Потому что ты эгоистка, — он произнес это спокойно, как диагноз. — Ты думаешь только о себе. Маме нужно внимание, ей одиноко. А ты ведешь себя как королева.
— Я не королева, я просто мать, которая защищает своего сына!
— От кого? От бабушки? Ты больна, Анна. Тебе нужен психолог.
Она встала. В этот момент что-то внутри нее щелкнуло, как выключатель.
— Возможно. Но пока я не получу помощь, я не останусь здесь. Миша не должен расти в атмосфере постоянных скандалов.
— Ты куда? — он вскочил.
— К родителям. Ненадолго. Нам нужно подумать.
На улице было морозно. Анна упаковала вещи в одну большую сумку, завернула Мишу в теплый конверт. Григорий стоял в коридоре и молчал. Когда она открыла дверь, он вдруг сказал:
— Если уйдешь — не возвращайся.
Она обернулась. В его глазах было что-то потерянное, испуганное. Но слова уже не вернуть.
— Хорошо, — ответила Анна и вышла.
В машине такси она плакала. Миша смотрел на нее широко открытыми глазами и трогал ее мокрую щеку ладошкой. «Мама», — почти сказал он, хотя еще не умел говорить. Но Анна услышала.
Родители встретили ее молча. Мама обняла, папа взял сумку. Никаких вопросов — только тепло, тихий дом, горячий чай. Здесь можно было дышать.
— Доченька, — сказала мама, когда они остались вдвоем, — ты правильно сделала. Иногда нужно уйти, чтобы понять, стоит ли возвращаться.
Анна кивнула. Она не знала, что будет дальше. Может, Григорий одумается. Может, поймет, что терял. А может, его голос навсегда останется голосом его матери.
