— Ты нам по гроб жизни обязана за то, что мы тебя родили! Квартиру, которую тебе дед отписал, продаем. Деньги пополам. Мне зубы надо вставить и машину подновить, а брату твоему, Витеньке, за ипотеку гасить нечем. Ты же у нас богатая, в Москве устроилась, еще заработаешь. А наследство — оно семейное, так что подписывай отказную и не беси меня!
Я замерла в дверях собственной гостиной, сжимая в руках кожаную папку с документами. Моя мать, Антонина Петровна, восседала в моем любимом кресле, по-хозяйски закинув ногу на ногу. Рядом на диване развалился мой младший брат Виталик. Ему уже тридцать два, но он до сих пор не знал, с какой стороны подходят к работе.
— В смысле семейное, мам? — голос мой прозвучал глухо, хотя внутри всё клокотало. — Дедушка оставил квартиру лично мне. По завещанию. За то, что я последние пять лет его дохаживала, пока вы с Витенькой даже на день рождения ему не звонили.
— Ой, не начинай свои старые обиды выкапывать! — мать брезгливо поморщилась и стряхнула пепел прямо на мой светлый ковер. — Мы семья. А дед под конец совсем из ума выжил, раз про родного внука забыл. Витеньке деньги нужнее, у него депрессия, ему отдыхать надо. А ты... ты и так как лошадь пашешь, тебе не привыкать. Давай, Вера, нотариус завтра ждет. Подпишешь бумажки — и катись в свою Москву.
Я смотрела на них и видела перед собой чужих, наглых людей. Эти двое приехали ко мне три дня назад. Без предупреждения. Просто свалились на голову со своими баулами. И за эти три дня моя жизнь превратилась в ад.
Вся квартира пропиталась запахом дешевого табака и перегара — Виталик по вечерам не отказывал себе в пиве. Повсюду валялись его грязные носки, журнальный столик был заляпан пятнами от еды, а на кухне высилась гора посуды, которую эти двое принципиально не мыли. «Не барское это дело», как любила говорить мама.
Я тащила на себе всё. Вставала в шесть утра, готовила им завтрак, бежала на работу, а вечером разгребала тот свинарник, который они устраивали за день. Виталик в это время либо спал до обеда, либо резался в приставку моего сына, раздавая ценные указания, какой сорт колбасы мне стоит купить в следующий раз.
— Мам, а ты не забыла, как в восемнадцать лет выставила мой чемодан за дверь? — спросила я, чувствуя, как холодная ярость начинает вытеснять усталость. — Сказала: «Иди на вольные хлеба, приживалка, нам с сыночком в двушке тесно». Забыла, как я в общаге на хлебе и воде сидела, пока вы Витеньке новые приставки покупали?
— Ну и что? — мать даже бровью не повела. — Видишь, как на пользу пошло! Человеком стала. А теперь должна отблагодарить. Наглость — второе счастье, Верочка, пора бы запомнить. Квартиру отдашь, и точка.
Точка кипения наступила внезапно. В комнату зашел мой сын, двенадцатилетний Ромка. Он прижимал к груди свой ноутбук — подарок дедушки, на который тот копил полгода.
— Мама, дядя Витя его сломал... — всхлипнул Ромка. — Он хотел во что-то поиграть, я не дал, и он его об пол...
Виталик лениво потянулся на диване, не отрывая глаз от телефона.
— Да чё он ноет, Верка? Старье какое-то. Купишь ему новый, ты же у нас при бабках. И вообще, мелкий, не мешай взрослым дела тереть, иди вон, мусор вынеси, засиделся.
Мать хихикнула:
— Правильно, Витенька. Пусть приучается к труду.
Внутри меня что-то оборвалось. Больше не было жалости. Не было чувства долга. Осталась только ледяная, звенящая ясность. Я подошла к телевизору и одним рывком выдернула шнур из розетки.
— Ты чё, очумела? — Виталик вскочил с дивана. — У меня там катка важная!
— Бой окончен, дармоед, — я повернулась к матери. — Встали. Оба.
— Ты как с матерью разговариваешь, дрянь? — Антонина Петровна попыталась подняться, но я припечатала её взглядом к креслу.
— Пять минут на сборы. Сейчас я выхожу в коридор, и если через пять минут ваши сумки не будут стоять у лифта, я вызываю полицию и заявляю о незаконном проникновении и порче имущества. Ромка, неси мешки для мусора. Самые большие.
— Вера, ты не посмеешь! — взвизгнула мать. — Я мать твоя!
— Ты женщина, которая выгнала меня на мороз в восемнадцать лет. Ты мне никто. Родная кровь закончилась тогда, на пороге твоей кухни.
Я бросилась в спальню, где они расположились. Сгребала их вещи прямо с полками. Грязные футболки Виталика, халаты матери, баночки с кремами. Всё летело в черные пластиковые мешки.
— Слышь, ты чё творишь, марамойка! — Виталик попытался схватить меня за руку, но я так на него рявкнула, что он отшатнулся.
— Тронь меня — и поедешь в камеру! Я за каждое пятно на этом ковре с тебя в суде взыщу!
Я выставила первый мешок в коридор. Потом второй. Следом полетели ботинки Виталика.
— Вон! — я распахнула входную дверь. — К своей матери в двушку! К своим долгам! К своей депрессии!
— Мы никуда не пойдем! У нас билеты только на послезавтра! — мать пыталась вцепиться в косяк двери.
— А мне плевать! — я буквально вытолкнула Виталика в подъезд, следом полетела его куртка. — Спите на вокзале, вам там привычно будет, вы же любите за чужой счет жить!
Я выставила чемодан матери и захлопнула дверь прямо перед её носом. Щелкнул замок. Раз. Два. Три. Из-за двери донесся визг, удары кулаком и проклятия, от которых уши вяли.
— Вера! Ты проклята будешь! Ты подавишься этой квартирой! Мы в суд подадим! — орала мать на весь подъезд.
Я подошла к домофону и отключила звук. Телефон разрывался от звонков, но я просто заблокировала оба номера.
— Мама, а они правда уехали? — Ромка стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь.
— Навсегда, сынок. Больше ни одна душа не посмеет тебя обидеть.
Через десять минут приехал мастер из службы вскрытия и замены замков. Я вызвала его еще утром, предчувствуя, что миром это не кончится.
— Личинки менять? — спросил крепкий парень, глядя на мой решительный вид.
— Весь замок. Самый надежный. И чтобы ключи были только у меня и сына.
Пока он работал, за дверью шел концерт. Виталик пытался угрожать, мать причитала, вызывая жалость соседей. Но соседи у меня были люди понимающие.
— Слышь, Витёк, — донесся из коридора бас соседа снизу, дяди Коли. — Вали отсюда, пока я тебе вторую фару не подправил. Мы все видели, как Вера деда досматривала, пока вы тут не объявлялись. Совсем совесть потеряли, ироды. Проваливайте, а то полицию вызову, живо оформят!
Голоса стихли. Послышался шум лифта. Наступила тишина.
Мастер закончил работу, отдал мне новые ключи и ушел. Я прошла по квартире. Взяла освежитель воздуха с ароматом цитруса и буквально залила им всё пространство. Собрала остатки их мусора — пустые банки, фантики, обкусанный бутерброд на столе. Всё это отправилось в мусоропровод.
Зашла на кухню. Впервые за три дня там было чисто. Я набрала номер нотариуса.
— Алло, Николай Степанович? Добрый вечер. По поводу завтрашнего визита... Да, я буду. Нет, никаких отказных. Наследство вступает в силу по воле дедушки. И еще... помогите мне составить заявление на запрет приближения. Есть такие личности, которые не понимают слова «нет».
Я положила трубку. На душе было удивительно спокойно. Ни капли грусти. Ни тени сомнения. Только огромное, всепоглощающее чувство облегчения. Будто я наконец-то смыла с себя многолетнюю грязь.
Я заварила себе крепкий чай с бергамотом. Достала из заначки коробку дорогих конфет. Мы с Ромкой сели на диван и включили его любимый мультик.
— Мам, а ноутбук? — тихо спросил он.
— Завтра купим самый лучший, — я обняла его. — И приставку новую. Теперь у нас будут только те вещи, которые приносят радость. И только те люди, которые нас любят.
В дверь снова постучали. Тихо, осторожно. Я посмотрела в глазок. Соседка, тетя Валя, принесла тарелку с домашними пирожками.
— Верочка, деточка, ты как? Ушли ироды? Я всё слышала... Ты молодец. Нельзя давать себя в обиду, даже если это мать. Мать — это не та, кто родила, а та, кто человеком вырастила. Кушай пирожки, совсем ты исхудала с ними.
Я взяла тарелку, поблагодарила. Села на кухне, откусила кусок теплого пирога и почувствовала, как по телу разливается уют.
Нотариус завтра только разведет руками, глядя на мои документы. Справедливость — она ведь не в законах на бумаге. Она в том, чтобы уметь сказать «хватит» тем, кто считает твою доброту слабостью. Те, кто выгнал восемнадцатилетнюю девчонку на мороз, не имеют права греться у её костра, когда она его наконец развела.
Я сделала глоток чая и улыбнулась. Жизнь только начинается. Без паразитов. Без лжи. В тишине и чистоте.
А как вы считаете: должна ли дочь помогать матери и брату, если те когда-то вычеркнули её из своей жизни, а вспомнили только ради наследства? Можно ли простить такое предательство ради семейных уз? Пишите в комментариях, обсудим!