Дождь стучал по крыше роддома мерно, как метроном, отсчитывая секунды, за которые рушится целый мир. Андрей стоял у окна, сжимая в кармане пальто смятую пачку сигарет. Он не курил, просто мял ее, чувствуя, как бумага превращается в труху. За его спиной, в палате, лежала Катя. Не плакала. Смотрела в белый потолок, и в ее глазах было пустое место, провал.
— Ты уверена? — голос его сорвался, став чужим и сиплым.
— Уверена, — прошептала она, не глядя на него. — Я не могу. Мы не можем. Ты видел.
Он видел. Через стекло послеродового отделения. Маленькое личико, искаженное не криком, а чем-то другим. Одну половинку — идеальную, нежную, с пухлой губкой. Другую — будто кто-то грубой рукой стер черты, оставив лишь припухлость и странный, не смыкающийся разрез глаза. Диагноз звучал как приговор из чужого, страшного лексикона: «челюстно-лицевая аномалия». Синдром Гольденхара. И еще слова: «сопутствующие патологии возможны», «потребуются множественные операции», «инвалидность», «реабилитация», «никаких гарантий».
Им было по двадцать два. Они снимали комнату в коммуналке, мечтая скопить на однокомнатную. Андрей работал курьером, Катя — продавцом в цветочном ларьке. Их мир был хрупким, но своим. И вот в этот мир ворвалось нечто, требующее не любви — любовь где-то там, под толщей шока и ужаса, — а немыслимых ресурсов: денег, сил, времени, которых не было. Страх был больше всего. Страх перед этим маленьким, обезображенным существом. Страх перед взглядами соседей, родни. Страх перед будущим, которое теперь виделось как беспросветный туннель боли и унижений.
— Есть вариант… оформить отказ, — сказал социальный работник, женщина с усталым лицом. — Ребенок будет в доме малютки. Ему обеспечат уход, медицинскую помощь. А вы… вы молоды, у вас все еще впереди.
Эти слова стали мостом через пропасть. Мостом, по которому они побежали, не оглядываясь, спасая свои малые, хрупкие жизни от катастрофы.
Девочку назвали Вероникой. В документах она навсегда осталась «отказной». Родители подписали бумаги, даже не взяв ее на руки. Андрей помнил только запах больничного коридора и холодное перо шариковой ручки.
Первый год они молчали, избегая разговоров, топя вину в буднях. Потом попытались «начать с чистого листа». Сняли отдельную квартиру, хотели ребенка. Не получалось. Что-то сломалось внутри, в самой ткани их отношений. Они тихо ненавидели друг друга за ту слабость, соучастниками которой были. Через пять лет Катя ушла к другому, сказав: «Я не могу больше жить с призраком». Андрей остался один в пустой квартире, где каждый угол шептал о несостоявшемся отцовстве.
Он сменил несколько работ, пил, выкарабкался, снова пил. Жизнь стала серым, бесцельным существованием. В сорок два он был седым, сгорбленным мужчиной с трясущимися после запоя руками. Последняя работа, на которую его взяли — технический служащий, или, проще говоря, дворник и уборщик, — в частной стоматологической клинике «Элидент». Чистый, пахнущий дорогим кофе и стерильностью мир белых халатов и улыбок, которые здесь буквально собирали по частям. Его мир был ведром, тряпкой и шваброй. Он приходил к семи, пока не было пациентов, мыл полы, натирал до блеска стеклянные двери, выносил мусор. Старался быть невидимкой.
Однажды утром, протирая ручки двери в ортопедический кабинет, он услышал разговор.
— Ну, Вера, готовы к последнему рывку? После этого штифта мы, наконец, поставим коронку. И ваш квест завершен.
— Доктор, я уже и не помню, какой это по счету. Шестнадцатый? Восемнадцатый?
Голос у девушки был низковатый, немного хрипловатый, но удивительно теплый. Андрей украдкой заглянул в кабинет. В кресле сидела молодая женщина. Он видел ее в профиль. Длинные каштановые волосы, прямой нос, изящная шея. Потом она повернула голову, смеясь на что-то сказанное врачом, и он замер.
Левая сторона ее лица была… необычной. Чуть менее выразительной, с едва заметным прищуром глаза и тонким, почти незаметным шрамом, идущим от мочки уха к уголку рта. Но это не было уродством. Это была особенность, черта, которая делала ее лицо запоминающимся, живым. И улыбка — немного асимметричная, но искренняя и светлая.
Его сердце бешено застучало. Имя. Вера. Вероника. Возраст… Ей должно быть сейчас двадцать. Он подсчитал в уме, сбиваясь, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он навел справки украдкой, у бухгалтера, которая выписывала ему зарплату. Та, болтливая, с удовольствием рассказала: «Да, Вера, замечательная девушка. Учится на логопеда, подрабатывает тут ассистентом у докторов пару раз в неделю. Инвалидность у нее с детства, лицо… но она такая умница, все ее обожают. Из детдома, знаешь, но пробивная, поступила сама, на стипендию».
Андрей начал следить за ней. Не как маньяк, а как зачарованный. Он узнал ее график. По средам и пятницам она приходила после учебы. Он специально задерживался, чтобы вынести мусор в ее смену. Однажды она несла тяжелую папку с моделями челюстей и споткнулась. Содержимое высыпалось на только что вымытый пол.
— Ой, какой кошмар! Простите, я сейчас все соберу!
Она бросилась на колени. Он, не думая, последовал ее примеру.
— Ничего, ничего, — пробормотал он, помогая складывать гипсовые слепки.
— Вы Андрей, да? Я вас видела. Вы так чисто моете, всегда приятно заходить, — она улыбнулась ему, глядя прямо в глаза. И в этих глазах не было ни капли той ущербности или озлобленности, которых он подсознательно ждал. Была ясность и доброта.
— Спасибо, — он сглотнул комок в горле. — А вы… Вера? Часто тут?
— Да, учусь тут всему понемногу. Мечтаю открыть свой кабинет, работать с особенными детками. Которые, как я, — она не смущаясь, провела пальцем по шраму на щеке. — Чтобы они не боялись.
С тех пор они стали здороваться. Обмениваться парой фраз. «Доброе утро, Андрей», «До свидания, Вера». Его имя в ее устах звучало как благодать. Он выискивал мелочи: заметил, что она любит чай с бергамотом, всегда читает книжки в электронном читалке в перерывах, смеется, запрокидывая голову. Он узнал, что у нее есть парень, студент-архитектор, что она защищает диплом, что она снимает комнату и мечтает завести кошку.
И с каждым днем в нем росло невыносимое, мучительное чувство. Не просто вина — она всегда была с ним. А острое, жгучее осознание потери. Потери этого человека — сильного, светлого, красивого в своей уникальности. Он потерял право называть ее дочерью. Он потерял двадцать лет ее жизни: первые шаги, первый зуб, школьные слезы, подростковые тайны. Он отдал все это дому малютки, детдому, чужим людям. Он спасся тогда, а теперь понимал, что спасся от самого главного в своей жизни.
Он начал тихо сходить с ума. Приносил и ставил в подсобку, где она брала халат, ту самую пачку чая с бергамотом. Подкладывал в ее разделялку шоколадку. Однажды, когда она пожаловалась, что старый рюкзак разваливается, он, потратив почти половину зарплаты, купил ей добротный новый и положил на ее стол с запиской: «От администрации — за хорошую работу». Он видел, как она была удивлена и тронута.
Однажды пятничным вечером клиника была пуста. Он мыл пол в холле. Вера вышла из кабинета, уставшая, в пальто.
— Андрей, вы еще здесь?
—Да, доделываю.
—У меня к вам странная просьба, — она замялась. — Вы мужчина, помогите. Мне на выходных переезжать, комнату новую нашла. А там коробки тяжелые, книг много. Парень мой на практике в другом городе. Не поможете донести? Я заплачу, конечно!
Он чуть не выронил швабру. Его приглашали в ее жизнь. На порог. Это был и шанс, и пытка.
— Я… да, конечно, бесплатно, что вы, — просипел он.
В субботу он пришел по адресу. Маленькая комнатка в хрущевке, заваленная коробками. Он работал молча, старательно, чувствуя, как от каждого ее взгляда, от каждого предмета — вот потрепанный плюшевый заяц, наверное, из детдома, вот книги по психологии — у него сжимается сердце.
Когда все было погружено в грузовик такси и они остались вдвоем в пустой комнате, она вздохнула.
— Вот и все. Спасибо вам огромное, Андрей. Вы очень мне помогли. Пойдемте, я вас хоть кофе угощу в кафе.
Они сели в тихом уголке небольшой кофейни. Она болтала о своей новой квартирке, о дипломе. Он молча кивал, впитывая каждое ее слово, каждую улыбку.
— Вы знаете, Андрей, — вдруг сказала она, крутя в руках кружку, — вы чем-то напоминаете мне одного человека.
—Кого? — он едва выдавил из себя.
—Не знаю. Призрака. У меня была фотография из роддома. Там я, такая страшненькая, и… молодые мужчина и женщина. Лица не видно, тень падает. Мои биологические родители. Я их иногда представляю. Маму — она, наверное, испугалась. А папу… мне всегда казалось, что если бы он увидел меня сейчас, он бы не испугался. Он был бы… как вы. Тихий, спокойный, добрый. И ему было бы очень стыдно.
Андрей понял, что плачет. Слезы текли по его щекам молча, неудержимо. Он не мог сдержаться.
— Вера… Вероника… — простонал он.
Она замерла,широко раскрыв глаза. Потом очень медленно спросила:
—Как вы узнали мое полное имя? Его нет в моих документах в клинике. Только «Вера».
Он смотрел на нее, на это дорогое, любимое лицо, которое он когда-то счел чудовищным, и видел в нем теперь всю красоту мира, всю свою боль и все свое раскаяние.
— Потому что… потому что я тот призрак, Вера. Я твой отец. Я тот, кто отказался от тебя в роддоме. Я увидел тебя и… струсил. Испугался навсегда. И с тех пор каждый день просыпаюсь и ложусь с этим. А теперь… теперь я убираю полы в клинике, где ты лечишь свои шрамы, которые я не смог принять.
Он выпалил это на одном дыхании, ожидая увидеть в ее глазах ненависть, презрение, отвращение. Он готов был на все.
Но Вера не закричала, не убежала. Она сидела, побледнев, впиваясь в его лицо, будто впервые видя его. Потом ее глаза тоже наполнились слезами.
— Так вот вы какой, — тихо сказала она. — Я думала… думала, вы или мертвый алкоголик под забором, или успешный бизнесмен с новой семьей. А вы… вы просто несчастный человек. Как и я тогда была несчастным ребенком.
— Прости меня, — рыдал он, не стыдясь своих слез, своего разбитого лица. — Прости, я не имею права просить, но… я так жалею. Каждую секунду.
— Мне нечего вас прощать, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Вы для меня были никто. Абстракция. Вы не отец, который бросил. Вы просто мужчина, который когда-то совершил плохой поступок. А сейчас… сейчас вы Андрей, который хорошо моет полы и помог переехать.
— Я хочу… я хотел бы… хоть как-то… — он не мог говорить.
— Я не знаю, — честно сказала она, вытирая щеку. — Это слишком много. Я не могу назвать вас папой. Я не чувствую этого. Вы — чужой человек, который причинил мне огромную боль, даже не зная меня.
Он кивнул, сломленный, но в ее словах не было жестокости. Была страшная, взрослая правда.
— Но, — она сделала паузу, — вы можете остаться Андреем. Тим, кто помогает. Если хотите. Мне нужно время. Много времени. Возможно, годы.
— У меня есть годы, — прошептал он. — У меня есть вся оставшаяся жизнь. Я буду ждать. Я буду просто рядом. Как дворник. Как угодно.
Они вышли из кафе. Дождь закончился, вышло солнце. Он помог ей донести последнюю коробку до новой квартиры. На пороге она обернулась.
— До встречи в понедельник, Андрей. И… спасибо за чай с бергамотом. Я догадывалась.
Она закрыла дверь. Он не стал ее отцом в тот день. Возможно, не станет им никогда. Но впервые за двадцать лет он шел по улице и чувствовал не тяжесть вины, а тяжесть надежды. Тяжелую, как коробка с книгами, но свою. Он знал, где она живет. Он знал, где она работает. Он мог видеть ее. Мог быть в ее жизни, пусть на самой дальней, скромной, выметенной им же самим обочине.
И для человека, который двадцать лет жил в аду отчаяния, это было больше, чем прощение. Это была возможность дышать. Он спасся тогда, чтобы теперь, через всю свою сломанную жизнь, найти ее снова. Не для того, чтобы стать героем ее истории, а для того, чтобы наконец-то перестать быть ее злодеем. А стать просто человеком. Который моет полы. И который любит. Молча, издалека, без права на ответное чувство. Но любит. И в этом была его расплата и его спасение.