Ключ в замке провернулся с трудом, словно сопротивляясь.
Марина толкнула дверь плечом, придерживая тяжелые пакеты с продуктами, и сразу почуяла неладное. В прихожей стоял незнакомый запах — приторный, удушливо-сладкий, как будто кто-то опрокинул флакон дешевых духов прямо на коврик.
Она замерла на пороге, прислушиваясь.
Из кухни доносился визгливый смех и звон посуды. Много голосов. Женских голосов. И среди них — знакомый, командный тон свекрови.
— Галочка, передай салатницу! Да не эту, хрустальную! Маринкину, которая в серванте стоит.
Сердце Марины ухнуло куда-то вниз. Хрустальная салатница была свадебным подарком от её бабушки. Единственная вещь, которую она привезла из родительского дома. Единственная память.
Она сбросила туфли, не разуваясь аккуратно, и быстрым шагом направилась на кухню, чувствуя, как в висках начинает пульсировать тревога.
То, что она увидела, заставило её остановиться в дверном проеме.
Их небольшая кухня была забита людьми. Четыре незнакомые женщины разного возраста сидели вокруг стола, заставленного тарелками, чашками и вазочками с печеньем. Свекровь, Зинаида Павловна, восседала во главе стола в своем парадном халате, том самом, который она надевала только по особым случаям.
— О, невестка явилась! — свекровь махнула рукой, даже не повернув головы. — Поставь продукты и завари нам чаю свежего. Этот уже остыл.
Марина моргнула, пытаясь осмыслить происходящее.
— Зинаида Павловна, а что здесь...
— Это мои подруги из клуба здоровья, — перебила свекровь, наконец соизволив взглянуть на неё. — Мы теперь каждую среду будем у нас собираться. У Галочки ремонт, у Люси внуки шумят, а у нас — идеальные условия. Квартира большая, просторная.
Марина посмотрела на «просторную» двухкомнатную хрущевку, в которой они впятером еле умещались. Она, Костя, свекровь и двое детей — пятилетняя Соня и трехлетний Максим. Большая квартира? Это было бы смешно, если бы не было так горько.
— А где дети? — спросила она, чувствуя, как голос предательски дрожит.
— В комнате, телевизор смотрят, — отмахнулась свекровь. — Не мешают.
— Они должны были гулять. Я просила вас вывести их в парк, пока я на работе.
— Ой, да какой парк! — свекровь закатила глаза. — Там ветер, простудятся ещё. И потом, у меня гости. Ничего с твоими детьми не случится от одного дня дома.
Одна из гостей, полная женщина с химической завивкой, сочувственно покачала головой.
— Зиночка, а невестка у тебя строгая какая. Прям командир в юбке.
Остальные захихикали. Свекровь развела руками с видом мученицы.
— Не говори, Галочка. Я тут как прислуга живу. Ни слова доброго, ни благодарности. А ведь я им квартиру свою отдала!
Марина почувствовала, как щеки заливает жаркая волна стыда и гнева.
Отдала квартиру? Это была квартира покойного свекра, которую Зинаида Павловна переписала на сына пять лет назад в обмен на обещание «досмотреть до конца». С тех пор свекровь жила с ними, занимая единственную отдельную комнату, в то время как Марина с Костей и детьми ютились в проходной зале на раскладном диване.
— Я... мне нужно к детям, — выдавила Марина и, не дожидаясь ответа, вышла из кухни.
В комнате было душно и темно. Шторы задернуты, телевизор орал мультиками на полную громкость. Соня и Максим сидели на полу, прямо на холодном линолеуме, уставившись в экран пустыми глазами.
— Мама! — Соня подскочила и бросилась к ней, обхватывая ноги. — Мама, мы кушать хотим! Бабушка сказала ждать тебя.
Марина присела, обнимая дочь. Максим тоже подполз, ткнулся лицом в её колено.
— Давно не ели? — спросила она, стараясь говорить спокойно.
— С утра, — Соня шмыгнула носом. — Бабушка сказала, что она занята и чтобы мы не путались под ногами.
Внутри Марины что-то сжалось в тугой, болезненный узел. Она оставила детей на свекровь, потому что нянечка заболела, а отпроситься с работы было невозможно. Она специально приготовила с вечера суп и котлеты, оставила всё в холодильнике с подробной запиской. Нужно было только разогреть.
Она вернулась на кухню, протиснувшись между спинками стульев и чужими спинами. Открыла холодильник.
Кастрюля с супом была пуста. Контейнер с котлетами — тоже. На нижней полке красовались остатки какого-то салата с майонезом и пустая коробка из-под торта.
Марина медленно закрыла холодильник и повернулась к свекрови.
— Зинаида Павловна, — голос её звучал глухо, как из-под воды. — Вы скормили детский обед своим гостям?
Свекровь картинно всплеснула руками.
— Господи, опять она начинает! Подумаешь, суп! Я приготовлю завтра новый. Не могла же я перед людьми позориться, пустой стол выставлять.
— Дети не ели с утра.
— Ну и что? Не растают. В наше время знаешь, как было? Мы по три дня на картошке сидели, и ничего, выросли здоровыми. А ты из своих принца с принцессой растишь, потом спасибо не скажут.
Гостьи закивали, поддакивая. Одна из них, сухонькая старушка с поджатыми губами, добавила:
— Зиночка права. Нынешние невестки совсем распустились. Никакого уважения к старшим.
Марина стояла посреди чужого пиршества и чувствовала, как внутри неё что-то трескается. Не ломается, нет. Именно трескается — медленно, со скрежетом, как лёд на реке в начале весны.
— Извините, — сказала она неожиданно спокойным голосом. — Мне нужно покормить детей.
Она достала из пакета хлеб, сыр, помидоры. Руки двигались механически, сами по себе. Она сделала бутерброды, налила детям молока, отнесла всё в комнату. Соня и Максим набросились на еду так, будто не ели неделю.
Марина села рядом с ними на пол, прислонившись спиной к дивану, и уставилась в потолок.
За стеной продолжалось веселье. Смех, звон чашек, обрывки разговоров. До неё долетали слова: «...а моя невестка вообще борщ варить не умеет...», «...а муж её слушает, тряпка, а не мужик...», «...правильно, Зиночка, надо их в строгости держать...»
Костя вернулся поздно, когда гости уже разошлись.
Марина сидела на кухне в темноте, уставившись в окно на редкие огни соседнего дома. Дети спали. Свекровь ушла к себе, громко хлопнув дверью и бросив напоследок: «Посуду сама помоешь, я устала».
Раковина была завалена грязными тарелками. Стол липкий от пролитого компота. На полу — крошки от печенья, которое свекровь щедро раздавала гостьям.
— Ты чего в темноте сидишь? — Костя щелкнул выключателем, и кухню залил резкий, неприятный свет.
Марина прищурилась, но не пошевелилась.
— Твоя мать сегодня устроила здесь посиделки, — сказала она ровным голосом. — Скормила подругам обед, который я приготовила детям. Соня и Максим сидели голодные до семи вечера.
Костя вздохнул, снимая куртку.
— Ну мам, она же не со зла. Наверное, забыла.
— Не забыла. Она прямо сказала, что не могла позориться перед гостями пустым столом.
— Марин, ну что ты хочешь от пожилого человека? — Костя открыл холодильник, заглянул внутрь и разочарованно крякнул. — Слушай, а пожрать есть чего?
Марина медленно повернула голову и посмотрела на мужа. Он стоял у холодильника в своей мятой рубашке, с усталым лицом, и искал, чем бы набить живот. Он не спросил, как она. Не спросил про детей. Его волновала еда.
— Там бутерброды остались, — сказала она.
— Бутерброды? — Костя поморщился. — А нормального ничего? Супа там, или...
— Суп съела твоя мать. С подругами.
— Ну ладно, ладно, — он примирительно поднял руки. — Не заводись. Завтра сходим в кафе, отметим... что-нибудь.
— Костя, — Марина встала. Ноги затекли от долгого сидения, но она заставила себя выпрямиться. — Я так больше не могу.
— Что значит — не могу?
— То и значит. Твоя мать обращается со мной как с прислугой. Она занимает единственную нормальную комнату, пока мы спим на диване вчетвером. Она кормит чужих людей едой наших детей. Она ни разу за пять лет не посидела с внуками так, чтобы я могла просто выспаться.
Костя вздохнул тяжело, с надрывом.
— Марин, ну что я могу сделать? Это моя мать. Я не могу её выгнать.
— Я не прошу её выгонять. Я прошу установить правила. Хоть какие-то границы. Она не имеет права приводить посторонних в нашу квартиру без спроса. Она должна присматривать за детьми, если берет на себя эту обязанность. Она...
— Знаешь, — перебил Костя, и в его голосе прорезалось раздражение, — ты вечно всем недовольна. Мать старается, как может. Она нам квартиру отдала, между прочим. А ты только жалуешься и жалуешься.
Марина замолчала. Она смотрела на мужа и видела перед собой не партнера, не защитника, а уставшего человека, который хотел только одного — чтобы его оставили в покое.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Я поняла.
Она ушла в ванную, включила воду и долго стояла под душем, позволяя струям смывать с себя этот бесконечный, изматывающий день.
Перелом случился через неделю.
Марина вернулась с работы раньше обычного — начальник отпустил из-за отключения электричества в офисе. Она открыла дверь и сразу услышала детский плач.
Не обычное хныканье, а тот страшный, захлебывающийся рев, от которого у любой матери холодеет внутри.
Она бросила сумку прямо в прихожей и побежала на звук.
В детской углу комнаты, прижавшись к стене, сидела Соня. Её лицо было мокрым, распухшим, а на щеке алел отчетливый красный след.
Свекровь стояла посреди комнаты, сжимая в руке деревянную лопатку для теста.
— Что здесь происходит?! — голос Марины сорвался.
— Воспитываю! — отрезала свекровь. — Твоя дочь разбила мою вазу. Ту, что мне Петя подарил на юбилей. Бегала по комнате как дикая!
Марина посмотрела на осколки голубого фарфора на полу, потом на дочь, потом на красный след на её щеке.
— Вы ударили моего ребенка? — она произнесла это медленно, по слогам, словно не веря собственным словам.
— Подзатыльник дала, делов-то! — свекровь пожала плечами. — Нас так воспитывали, и ничего, людьми выросли. А ты своих распустила, они на головах скоро ходить будут.
Марина присела перед дочерью, осторожно коснулась её щеки. Соня всхлипнула и прижалась к матери всем телом, дрожа как осиновый лист.
Внутри Марины что-то щелкнуло. Тот самый лёд, который трескался всю неделю, наконец сломался с оглушительным треском.
— Собирайте вещи, — сказала она, поднимаясь.
— Что? — свекровь непонимающе моргнула.
— Вещи. Собирайте. Сегодня. Вы здесь больше не живете.
Свекровь расхохоталась. Её смех был визгливым, издевательским.
— Совсем рехнулась, невестка? Это МОЯ квартира! Моего сына! Ты здесь никто, приживалка!
— Квартира оформлена на Костю, — Марина говорила спокойно, хотя внутри у неё всё клокотало. — Я имею полное право находиться здесь как его законная жена. А вот вы — нет. Прописка у вас по старому адресу, я проверяла. Вы здесь — гость. И гостеприимство только что закончилось.
Свекровь побелела.
— Ты... ты не посмеешь! Костя тебе этого не позволит!
— Костя узнает, что его мать ударила его дочь. По лицу. Деревянной лопаткой. А потом мы вместе решим, что делать.
— Я ей просто... я же не сильно...
— Вы подняли руку на пятилетнего ребенка, — голос Марины зазвенел. — На МОЕГО ребенка. В моем доме. Это было в последний раз.
Она достала телефон и набрала номер мужа.
— Костя, — сказала она, когда он ответил. — Приезжай домой. Сейчас. Твоя мать ударила Соню.
Свекровь попыталась выхватить телефон, но Марина отступила, прижимая к себе дочь свободной рукой.
— Она преувеличивает! — закричала свекровь в трубку. — Костенька, не слушай её!
Марина отключилась.
— Я вызову полицию, — заявила свекровь, хватаясь за собственный телефон. — Скажу, что ты меня выгоняешь на улицу! Пожилого человека!
— Вызывайте, — Марина пожала плечами. — Заодно объясните им след на щеке ребенка.
Свекровь замерла с телефоном в руке.
В её глазах Марина увидела страх. Настоящий, животный страх человека, который привык манипулировать и давить, и вдруг понял, что его методы больше не работают.
Костя приехал через сорок минут. Он ворвался в квартиру, бледный, взъерошенный.
— Что случилось?! Соня, малышка, иди к папе!
Соня спряталась за маму, испуганно глядя на взрослых.
— Посмотри на её щеку, — сказала Марина.
Костя присел, осторожно развернул дочь к себе. Увидел красный след. Его лицо окаменело.
— Мам? — он повернулся к свекрови.
— Костенька, она сама... она разбила вазу... я только хотела... — свекровь залепетала, теряя всю свою привычную властность.
— Ты ударила мою дочь?
— Не ударила! Так, легонько... в воспитательных целях...
Костя медленно поднялся. Его руки сжались в кулаки.
— Марина права, — сказал он глухо. — Тебе нужно уехать.
— Костя!
— Я не обсуждаю, мам. Ты переедешь в свою старую квартиру. Она всё ещё твоя.
— Там же ремонт нужен! Там холодно! Я не выживу одна!
— Значит, найдем тебе помощницу. Или сиделку. Но здесь ты больше жить не будешь.
Свекровь разрыдалась. Громко, показательно, с подвываниями. Марина видела эти рыдания не раз — они всегда безотказно действовали на Костю, заставляя его отступать.
Но не сегодня.
— Собирай вещи, мам, — повторил он устало. — Я помогу перевезти завтра.
Следующие дни слились в один бесконечный водоворот сборов, скандалов и показных обмороков. Свекровь использовала весь свой арсенал: рыдала, угрожала, проклинала, изображала сердечные приступы. Звонила всем родственникам, жаловалась на «жестокую невестку, которая выгоняет старую мать на улицу».
Марина выслушивала звонки от двоюродных теток и дальних родственников, объясняла ситуацию, показывала фотографию щеки Соны. Большинство замолкали. Некоторые даже извинялись.
Через неделю свекровь съехала.
Вечером, когда дети уснули в своей комнате — настоящей детской, с кроватками и игрушками, — Марина сидела на диване в тишине.
Костя присел рядом.
— Прости меня, — сказал он. — Я должен был это сделать давно.
— Да, — согласилась Марина. — Должен был.
— Я думал, что если буду всё терпеть, всё как-нибудь само наладится. Что мать успокоится. Что ты привыкнешь.
— Я привыкала пять лет. Этого достаточно.
Он взял её за руку.
— Я буду стараться. Правда.
Марина посмотрела на их переплетенные пальцы. Потом на пустую, тихую квартиру. Потом на закрытую дверь детской, из-за которой доносилось мирное сопение двух маленьких человечков.
— Я знаю, — сказала она. — Теперь знаю.
Она встала, подошла к окну и открыла форточку. Холодный вечерний воздух наполнил комнату, вытесняя застарелый запах приторных духов, который, казалось, въелся в стены за эти годы.
Впервые за пять лет Марина вдохнула полной грудью.
Квартира была маленькой. Ремонт был старым. Денег по-прежнему не хватало. Но это был её дом. Её семья. Её жизнь.
И никто больше не имел права это разрушать.