Все главы здесь
Глава 94
С автовокзала до гостиницы они ехали молча, будто каждому нужно было привыкнуть к тому, что они наконец рядом, в одном пространстве. Да и не хотелось показывать свои эмоции в присутствии таксиста — постороннего человека.
В гостинице Олег быстро оформил заселение, показал родителям их номер, рядом с ними.
Валерик уснул еще в машине, уткнувшись щекой в Надино плечо. Она осторожно переложила его в своем номере на кровать, подложила под бочок свернутое полотенце и побежала в туалет.
Она лишь успела закрыть дверь, как вдруг тишину номера разорвал крик.
Не просто детский плач, а истошный, надрывный, такой, от которого у матери кровь холодеет мгновенно и заставляет кинуться туда, где ребенок.
— Валерик! — заорала она и рванула обратно, на ходу натягивая джинсы, спотыкаясь, чуть не падая, сердце колотилось так, что казалось — сейчас разорвется.
В комнате ее словно ударило по глазам.
Сынишка лежал на полу рядом с кроватью, маленький, беспомощный, сильно кричал, и рядом с его головкой расползалось по светлому ковру темное пятно. Крови было так много, что у Нади подкосились ноги.
— Валерик!.. — крик вырвался из нее не голосом, а чем-то животным, рвущим горло.
Она подхватила сына на руки, прижала к себе, тут же испачкавшись в крови, не понимая — откуда, что, как, почему. Руки дрожали, мысли рассыпались, перед глазами плыло.
— Господи… Господи…
Ребенок заходился в плаче, захлебывался, цеплялся за нее ручками. Надя ничего не понимала — откуда кровь, что случилось, как он оказался на полу, она же подложила полотенце, отошла всего на минуту… какую минуту… двадцать секунд.
— Олег! — заорала она наконец. — Олег! — и кинулась из номера.
Дверь распахнулась почти одновременно с дверью соседнего номера.
Любовь Петровна, Валерий Иванович и Олег вбежали разом.
— Что произошло?!
— Господи, что с ребенком?! Откуда кровь?
— Надя, где он ударился?!
Голоса смешались, наложились друг на друга.
Надя стояла, прижав Валерика к груди, вся в крови, трясущаяся, не способная связать слова в понятные предложения.
— Я… я не знаю… он спал… я отошла… — голос ломался, слова рассыпались. — В туалет… я даже не успела… он закричал.
И именно в этот момент Любовь Петровна сделала шаг вперед. Резко, без суеты, без крика.
— Дай мне Валеру, — приказала она, и Надя покорно отдала сына. — Так. Всем молчать, — рявкнула она своим командирским тоном.
Все замолчали, и даже Валерик. Но он скорее от испуга.
Она забрала Валерика из Надиных трясущихся рук так уверенно, профессионально, как берут только те, кто видел кровь, боль и страх не раз. И вошла в номер. Надя кинулась за ней.
— Так, — остановила ее Любовь Петровна. — Не мешайте мне сейчас, — коротко бросила она.
Валерик снова закричал, выгибаясь, кровь пачкала руки, одежду, но Любовь Петровна не обращала на это ни малейшего внимания. Она уже осматривала: голову, лицо, подбородок. Делала это быстро, точно, пальцами, которые знали, что ищут.
Надя опустилась рядом на пол, закрыв лицо ладонями. Она плакала — беззвучно, судорожно. Ведь свекровь приказала молчать, а она прямо сейчас доверилась ей полностью. Она вдруг поняла, что в данный момент не ее муж и не свекор, который провел большую часть своей жизни в горячих точках, а именно свекровь поможет ее сыну.
Олег тут же присел рядом, обнял, прижал к себе, шепча что-то тихо, успокаивающе, почти бессвязно.
— Люба, — глухо позвал Валерий Иванович, он все еще стоял в коридорчике номера. — Что там?
Любовь Петровна не сразу ответила. Она прижала салфетку к подбородку ребенка, чуть наклонила его, оценивая кровотечение.
— Здесь, — сказала она наконец. — Он пропорол подбородок. Кость не задета. Рваная рана, поэтому много крови.
Она подняла глаза, в них не было паники, не было страха. В них была готовность спасать.
— Нужно шить, Валера. Срочно. ЦИТО. Так — все на выход. Быстро.
Она уже действовала дальше, на автомате.
— Олег, полотенце. Чистое. Давай сюда, аккуратно.
В ближайшую клинику, где есть детская хирургия. Лучше челюстно-лицевая.
И сама первая с Валериком на руках кинулась к двери.
И в этот момент Надя вдруг поняла — эта женщина не просто мать Олега.
Она сейчас — единственный человек, который держит их всех, который сейчас точно спасет ее сына.
Надя как-то вмиг расслабилась, ее сознание прояснилось, все встало на свои места.
— Он выживет? — спросила Надя глухо, обгоняя Любовь Петровну.
Любовь Петровна посмотрела на нее впервые за все это время — прямо, внимательно, без привычной холодности.
— Ты дурочка, что ли? Сама никогда не падала? Шрамов нет?
Потом она чуть смягчилась и ответила помягче:
— Лет через двадцать будем у него на свадьбе гулять. Внуков от него будешь нянчить.
Любовь Петровна склонилась над Валериком, уже спокойнее, почти ласково сказала:
— Потерпи, мой хороший. Сейчас бабушка все сделает. Все. Слышишь?
И в этот момент Надя вдруг поняла: что-то необратимо изменилось. Не из-за крови, не из-за падения — из-за того, как эта женщина держала ее ребенка — как своего.
Олег крепко прижал Надю к себе, и она позволила себе опереться на него всем телом — потому что рядом была не только любовь, но и сила.
В холле гостиницы Любовь Петровна как вихрь кинулась к стойке регистрации:
— Сообщите своему начальству, что в ваших номерах небезопасно. Ребенок поранился неизвестно чем. Если будут проблемы у моего… моего… — она сжала зубы, — я вас засужу. Вызовите нам немедленно такси!
Парень на рецепции трясся, словно осиновый лист под порывом бури. Каждое слово Любови Петровны заставляло его сердце колотиться, руки дрожали, и он только кивнул, поспешно набирая номер.
…Через пятнадцать минут они уже были в приемном покое детской больницы. Медсестра, молодая и явно нервная, равнодушно сообщила:
— Детского челюстно-лицевого хирурга сегодня нет…
Любовь Петровна едва не взорвалась, но мгновенно собрала себя:
— Милая девушка, я не имею времени выяснять, почему нет хирурга. Не тратьте зря время и готовьте операционную. Я сама буду оперировать своего… своего… внука!
Слово «внук» прозвучало так естественно, так безоговорочно, что Надя даже не сразу осознала его смысл. А когда осознала — у нее перехватило дыхание сильнее, чем от ужаса.
В приемном покое детской больницы шум и суматоха сливались в один тревожный гул, но Любовь Петровна стояла, как скала. Она держала Валерика на руках, а взгляд ее приковывал к себе всех вокруг — врача, медсестру, Олега и Надю.
Валерий Иванович, сжатый от тревоги, подошел ближе и осторожно сказал:
— Люба… ты уверена? Ты когда-нибудь работала с детским лицом?
Любовь Петровна повернула к нему голову, глаза сверкали решимостью и сталью, голос был спокойным и твердым:
— Ты что, хочешь, чтобы я доверила лицо Валерика кому-то чужому, кто тоже никогда с этим не работал? Лучше я сделаю это сама.
Повисла тишина, каждый почувствовал, как напряжение достигает предела. Медсестра набирала номер, Олег сжимал руку Наде, пытаясь передать ей хотя бы частицу спокойствия, а Валерик продолжал плакать, вырываясь и издавая крики, полные боли.
Любовь Петровна подошла к Наде, внимательно посмотрела в глаза, голос стал мягче, но не потерял силы:
— Верь мне. Все будет хорошо.
Надя кивнула, сжимая руки и почувствовав странное облегчение, словно какая-то часть тревоги вдруг улетучилась. Она видела в глазах Любови Петровны не только железную решимость, но и ту заботу, которая делает врача по-настоящему великим, и в этот момент впервые почувствовала, что свекровь способна быть рядом в самой критической ситуации, несмотря на всю свою строгость и неприязнь.
…Операция длилась недолго, но каждый момент для всех казался вечностью. Уже через час Любовь Петровна вышла из операционной, снимая маску с лица. На устах у нее появилась улыбка.
Надя, увидев эту улыбку, не удержалась и кинулась к ней в объятия:
— Спасибо вам! Спасибо!
Любовь Петровна мягко обняла ее, впервые позволяя себе эту близость:
— Ну что ты, дурочка, — сказала она спокойно, — он спит. Все в порядке. Зашила. Даже шрама не будет.
Татьяна Алимова