Телефон зазвонил в тот момент, когда Анна вытирала руки о кухонное полотенце, разглядывая свой список покупок. Она взглянула на экран и почувствовала, как внутри всё сжалось. Мама.
– Аня, доченька, ты дома? – голос Людмилы Аркадьевны звучал бодро, почти воинственно.
– Да, мам, дома. Как дела?
– Слушай, я тут подумала. Мы с папой решили приехать к вам завтра вечером, помочь с подготовкой к празднику. Ты же знаешь, сама не справишься. В первый раз у себя встречаете Новый год, надо всё правильно организовать.
Анна закрыла глаза. Помощь. Каждый раз это слово означало одно и то же. Критику, переделывание всего по-своему, бесконечные замечания.
– Мам, спасибо, но мы с Максимом уже всё спланировали. Правда, справимся.
– Анечка, ну что ты. Я же вижу, как ты устаёшь. Работа, дом. Максим твой вечно на объектах. Нет, нет, мы приедем. Я салатики свои принесу, проверю, что ты приготовила. А то знаю я вас, молодых, купите всякой химии, и будет у вас не праздник, а отравление.
– Мама, у нас всё куплено. Я сама готовлю.
– Вот именно поэтому я и приеду. В восемь вечера будем. Папа ещё хочет с Максимом поговорить, посоветовать насчёт той трещины в стене, ты говорила про неё.
Анна хотела возразить, сказать, что никакой трещины нет, что это она просто упомянула микротрещинку в углу ванной в разговоре месяц назад, но мать уже продолжала.
– Так что готовься. И вымой хорошенько полы, пожалуйста. В прошлый раз у вас было как-то не очень. Целую, доченька.
Гудки. Людмила Аркадьевна не ждала ответа. Она никогда не ждала.
Анна положила телефон на стол и прислонилась к холодильнику. Двадцать восемь лет. У неё есть муж, своя квартира в новостройке на Васильевском проспекте, работа, которую она любит. Она взрослый человек. Дизайнер интерьеров, между прочим. Люди доверяют ей обустройство своих домов, а она не может сказать собственной матери простое слово: нет.
– Что случилось? – Максим вошёл в кухню, ещё влажный после душа, в домашних штанах и футболке.
– Мама. Завтра приезжают. Помогать.
Максим присел на табуретку. Его лицо вытянулось.
– Макс, я пыталась. Правда пыталась.
– Я знаю, – он потянулся к ней, обнял за талию. – Ничего. Переживём. Один вечер.
– Она будет критиковать всё. Абсолютно всё. И салаты мои, и сервировку, и то, как я нарезала колбасу.
– Аня, послушай. Давай просто сделаем вид, что всё нормально. Кивнем, поблагодарим, а потом они уедут. Тридцать первого они же будут у себя?
– Да, у них гости свои. Слава богу.
– Ну вот. Потерпим один вечер.
Она прижалась к его плечу. Максим был хорошим. Спокойным. Он всегда пытался сгладить углы, избежать конфликтов. Инженер-строитель, тридцать лет, привык всё просчитывать, выстраивать так, чтобы конструкция не рушилась. Только вот с её матерью никакие расчёты не работали.
Двадцать девятое декабря выдалось суматошным. Анна взяла отгул, чтобы всё успеть. Максим уехал на объект рано утром, пообещав вернуться к обеду и помочь. Она составила список: овощи на оливье, крабовые палочки для салата с кукурузой, колбаса Докторская марки Весенняя (её любимая, нежная такая, розовая), майонез, зелень, шампанское, мандарины. Ещё курица для запекания, картошка.
В супермаркете «Союз» на первом этаже их дома было многолюдно. Анна ходила между рядами, складывая в корзину продукты. Крабовые палочки взяла Океанские, в синей упаковке, их Максим любил. Три пачки, чтобы наверняка хватило. Колбасу Докторскую нашла не сразу, пришлось попросить продавщицу достать с верхней полки. Весенняя была дороже обычной, но вкуснее, это точно.
Дома она развесила пакеты на кухне, сварила овощи, яйца. Включила музыку, старые песни из девяностых, под которые её мама когда-то готовила праздничные ужины. Тогда всё казалось проще. Мама была строгой, да. Бывшая завуч, привыкшая к дисциплине, контролю. Но Анна была ребёнком. Она слушалась. А теперь?
Максим вернулся к двум, помог почистить картошку. Они работали молча, изредка переглядываясь. Оливье получился красивым, Анна выложила его в хрустальный салатник, доставшийся от бабушки. Салат с крабовыми палочками, кукурузой и яйцами она сделала в другой миске, поменьше. Курицу натерла специями, отправила в духовку. В квартире запахло праздником.
– Красиво, – сказал Максим, обнимая её со спины. – У тебя талант.
– Жаль, мама этого не оценит.
– Перестань. Может, на этот раз всё пройдёт нормально.
Она усмехнулась. Он всегда надеялся.
К семи вечера всё было готово. Анна переоделась в простое чёрное платье, уложила волосы. Максим натянул рубашку. Они накрыли стол, расставили тарелки. В центре стола красовалась курица, рядом салатницы, нарезка из той самой Докторской колбасы, сыр, овощи. На холодильнике стояли остатки продуктов: ещё одна палка колбасы Весенней, две нетронутые пачки крабовых палочек Океанских (одну Анна уже использовала), зелень.
Ровно в восемь раздался звонок в дверь. Максим пошёл открывать. Анна услышала голос матери ещё в коридоре.
– Боже мой, как у вас холодно! Вы что, экономите на отоплении? Максим, ты не заболел? Бледный какой-то. Анечка, выходи, помоги сумки занести.
Людмила Аркадьевна ворвалась в квартиру как ураган. Пятьдесят восемь лет, но энергии в ней было на троих. Высокая, полная, в вечном пуховике болотного цвета, с короткой стрижкой и пронзительным взглядом. За ней шёл отец, Виктор Семёнович, неся две огромные сумки. Шестьдесят лет, инженер на пенсии, молчаливый, уставший. Он кивнул Максиму, поставил сумки в прихожей.
– Ну что, показывай, что ты там приготовила, – Людмила Аркадьевна сняла пуховик, прошла на кухню, даже не разувшись толком. Анна поспешила за ней.
Мать остановилась у стола. Её взгляд скользнул по блюдам. Анна ждала. Секунда, две.
– Курица суховата будет. Ты же её передержала, я вижу по корочке. И оливье ты много наделала, мы же вчетвером. Половина пропадёт. А где селёдка под шубой? Я же говорила, что папа её любит.
– Мам, я не успела. Честно, столько всего было…
– Не успела. Ну конечно. Вот поэтому я и взяла свою, – она ныряла в одну из сумок, выставляла на стол контейнеры. – Вот селёдка. Вот винегрет, мой фирменный. Вот холодец. Видишь, я о вас думаю.
Анна стиснула зубы. Максим стоял в дверях кухни, бледный.
– Спасибо, мам. Очень мило.
– Ну что ты. Я же мать. А теперь дай я посмотрю, что у тебя в холодильнике. Надо же всё разложить по-человечески.
– Мам, не надо, я сама…
Но Людмила Аркадьевна уже открыла холодильник. Её рука потянулась к полке, где лежали остатки продуктов. Она взяла палку Докторской колбасы Весенней, покрутила в руках.
– Анечка, ну зачем ты это купила?
– Что?
– Эту колбасу. Ты же знаешь, какая это гадость. Одни нитриты и красители. Я читала состав. Ты хочешь нас отравить?
– Мам, это обычная Докторская. Весенняя, хорошая марка. Мы её всегда берём.
– Вот именно. Всегда. И травитесь. Нет, так нельзя. Я вам оставлю мою домашнюю буженину, вот она, в контейнере. А это выброшу.
– Мама! – Анна шагнула вперёд, но мать уже убрала колбасу обратно в холодильник, закрыла дверцу.
– Не волнуйся. Я потом заберу это с собой, выброшу по дороге. Не хочу, чтобы вы это ели. А вот эти палочки крабовые что такое? – она достала две нетронутые пачки Океанских. – Ты в курсе, что там краб не настоящий? Сурими, рыбные отходы. Фу.
– Мама, это для салата. Я уже одну пачку использовала.
– Ну вот, хоть одну съели. А эти я тоже заберу. Не надо вам это есть.
Анна почувствовала, как внутри неё что-то закипает. Максим подошёл, положил руку ей на плечо.
– Людмила Аркадьевна, ну правда, не стоит. Мы же сами знаем, что покупать.
Мать обернулась к нему. В её глазах мелькнуло недовольство.
– Максим, ты молодой, неопытный. Я сорок лет жизни за плечами имею. Видела я, как люди в больницы попадают после таких продуктов. Вы мне потом спасибо скажете.
Она закрыла холодильник, вытерла руки. Отец сидел за столом, молчал. Виктор Семёнович всегда молчал. Он был согласен со всем, что говорила жена. Или просто не спорил.
– Ну ладно, давайте пробовать то, что есть, – мать села за стол, зачерпнула ложкой оливье. Жевала, кивала. – Неплохо. Только майонеза многовато. И яиц. Яйца же холестерин. Надо меньше класть.
Ужин длился вечность. Каждое блюдо сопровождалось комментарием. Курица действительно оказалась суховатой (хотя Максим сказал, что она отличная). Салат с крабовыми палочками был слишком жирным. Нарезка колбасы – слишком толстой. Даже мандарины вызвали нарекания.
– Анечка, ты их где брала? Они какие-то кислые. Надо было сладкие взять, абхазские.
Анна кивала, улыбалась, ела. Внутри у неё бушевал ураган. Максим рядом тоже делал вид, что всё в порядке. Отец молчал, жевал. Мать говорила без остановки. О работе Анны (слишком нервная), о Максиме (слишком много работает, запустит здоровье), о квартире (маленькая, надо было побольше брать), о ремонте (обои светлые, непрактично).
К десяти вечера Анна чувствовала себя выжатой как лимон. Родители наконец засобирались.
– Ну что ж, доченька, мы поехали. Завтра у нас гости. Вы приходите к нам послезавтра, на второе января, хорошо? Я ещё холодца наварю.
– Мама, мы не знаем, может, куда-нибудь поедем…
– Куда вы поедете? Никуда вы не поедете. Приезжайте к обеду. Я жду.
Они ушли. Дверь закрылась. Анна прислонилась к стене, закрыла глаза. Максим обнял её.
– Всё, пережили.
– Макс, она забрала колбасу и крабовые палочки. Ты слышал? Она сказала, что выбросит.
– Ну и пусть. Ерунда же.
– Нет, не ерунда. Это мой выбор. Мои продукты. Я их купила для нас. А она решила за меня, что мне можно есть, а что нельзя.
Он молчал. Не знал, что сказать.
Утром тридцатого декабря Анна проснулась с тяжёлой головой. Максим уже ушёл на объект, оставив записку: «Вернусь к обеду. Люблю». Она встала, пошла на кухню. Стол ещё не был убран, вчерашние блюда стояли на столе, накрытые плёнкой. Холодец от матери застыл в контейнере. Анна открыла холодильник.
Палки колбасы Докторской Весенней не было. Крабовых палочек Океанских тоже. Пусто. Мать действительно забрала их.
Анна стояла, глядя на пустую полку. Внутри всё сжалось. Это было не просто про колбасу. Это было про контроль. Про то, что мать не считает её взрослой. Про то, что ей можно врываться в их жизнь, в их дом, в их холодильник, и решать, что правильно, а что нет.
Она закрыла дверцу. Села за стол. В голове пульсировала мысль: надо что-то делать. Но что? Разговор? Сколько раз она пыталась. Мама не слышала. Она слышала только себя.
Телефон зазвонил. Мама.
– Доченька, я хотела напомнить, что послезавтра вы к нам. Приезжайте к двенадцати.
– Мама, про колбасу и палочки. Ты их правда выбросила?
– Конечно. Я же говорила. Не хочу, чтобы вы этой гадостью травились. Я о вас забочусь.
Анна молчала.
– Аня, ты что обиделась? Ну что ты. Я же добра хочу. Ладно, целую, потом поговорим.
Гудки.
Максим вернулся к часу дня. Увидел Анну, сидящую на кухне с невидящим взглядом.
– Что случилось?
– Она выбросила. Колбасу и палочки. Просто взяла и выбросила.
Он сел рядом. Взял её за руку.
– Аня, это действительно перебор. Но что мы можем сделать? Она такая. Всегда была.
– Я не хочу, чтобы она была такой. Я хочу, чтобы она уважала мои границы. Психологические границы в семье, Макс. Это не просто слова из умных книжек. Это реальная вещь. У нас должно быть своё пространство.
– Согласен. Но как ты ей это объяснишь?
– Не знаю. Но надо попробовать.
Тридцать первое декабря прошло в суете. Анна пыталась отвлечься, досмотрела фильм, помогла Максиму украсить ёлку. Вечером они поставили на стол то, что осталось с позавчерашнего ужина, добавили фруктов, шампанского. Встретили Новый год вдвоём, тихо, без фейерверков. За окном гремели салюты, а в их квартире было тихо.
– С Новым годом, – сказал Максим, целуя её.
– С Новым годом. Пусть в этом году всё будет по-другому.
Он кивнул, но она видела в его глазах сомнение.
Второго января они поехали к родителям. Старый центр города, дом сталинской постройки, квартира на третьем этаже. Мать открыла дверь, уже в фартуке, взволнованная.
– Заходите, заходите! Я столько приготовила! Селёдку, холодец, пироги. Садитесь.
Они сели за стол. Отец молчал, как обычно. Мать говорила. О погоде, о соседях, о том, что видела по телевизору. Анна ела молча. Максим поддакивал. В какой-то момент мать наклонилась к Анне.
– Доченька, я хотела тебе сказать. Я вчера разговаривала с Ольгой Петровной, помнишь, моя бывшая коллега? Так вот, у неё сын тоже женился недавно. И она говорит, что невестка совсем не умеет готовить. Представляешь? В тридцать лет, а борщ сварить не может. Вот ты хоть стараешься, хоть иногда получается.
Анна положила вилку.
– Мама, а что, если бы я вообще не готовила? Что бы ты сказала?
– Ну как это? Ты же жена, хозяйка. Ты должна.
– Почему должна?
Мать удивлённо посмотрела на неё.
– Аня, о чём ты? Конечно, должна. Так принято. Нормальные отношения родителей и детей предполагают, что дети учатся у родителей, перенимают опыт. Я же тебя учила.
– Учила. Но я уже взрослая. У меня своя семья. И мне нужно, чтобы ты уважала мои решения.
Мать нахмурилась.
– Я уважаю. Но когда ты делаешь глупости, я должна тебя поправить. Я же мать.
– А если я не хочу, чтобы ты меня поправляла?
Воцарилась тишина. Отец поднял глаза, посмотрел на жену. Максим замер.
– Анечка, ты что-то не то говоришь. У тебя голова болит? Может, давление?
– Нет, мама. У меня ничего не болит. Я просто хочу, чтобы ты не лезла в нашу жизнь.
Людмила Аркадьевна побледнела.
– Не лезла? Я? Я, которая всю жизнь тебе посвятила? Которая тебя вырастила, выучила, на ноги поставила?
– Мама, я благодарна. Правда. Но теперь мне нужно пространство.
– Пространство, – мать встала из-за стола. Её голос дрожал. – Значит, я тебе мешаю. Ну конечно. Дети выросли, родители не нужны. Так всегда бывает. Отдала тебе всё, а ты мне говоришь: не лезь.
– Мама, я не об этом. Я просто хочу, чтобы ты спрашивала, прежде чем что-то делать. Чтобы ты не выбрасывала мои продукты, не критиковала каждый мой шаг, не решала за меня.
– Продукты? Ах, вот ты про что. Про эту колбасу? Анечка, ты смешная. Я спасла вас от отравления.
– Нет, мама. Ты не спасла. Ты просто решила за меня. Без моего согласия.
Мать схватила сумку, накинула кофту.
– Виктор, мы уходим. Здесь нас не ценят.
Отец встал, послушно пошёл за ней. Он бросил на Анну короткий взгляд, в котором читалось что-то вроде усталого сочувствия, но сказать ничего не решился.
Дверь хлопнула. Анна и Максим остались сидеть за столом, уставленным блюдами.
– Ну вот, – сказала Анна. – Теперь она обижена.
– Надолго?
– Не знаю.
Они доели молча, убрали со стола, вышли из квартиры. На улице было холодно, снег скрипел под ногами. Максим взял её за руку.
– Ты всё правильно сказала.
– Правильно. Но почему мне так паршиво?
– Потому что ты любишь её. И она тебя любит. Просто у неё искажённое представление о том, что такое любовь.
Анна кивнула. Он был прав.
Дома они легли на диван, включили телевизор. Какая-то комедия. Анна не слышала диалогов. В голове крутилось одно: сценарий повторяется. Мать не изменится. Она будет продолжать давить, контролировать, критиковать. Потому что она искренне верит, что так правильно. Что токсичная забота матери, это на самом деле забота, а не насилие.
– Макс, а как отстоять свои границы, если человек их не признаёт?
– Наверное, просто не пускать. Держать дистанцию.
– Но она же мама.
– Да. Но ты уже не ребёнок.
Она прижалась к нему. Он гладил её по голове. Они сидели так до вечера.
Несколько дней прошли тихо. Мать не звонила. Анна почувствовала облегчение, но и странную пустоту. Они с Максимом ходили на работу, встречались с друзьями, смотрели фильмы. Жизнь шла как обычно.
Седьмого января, вечером, когда они ужинали, раздался звонок в дверь. Анна вздрогнула. Максим пошёл открывать. Она услышала голос матери.
– Максимушка, привет! Мы тут с папой холодец доели, думаем, вам отвезти остатки. Открывайте, сейчас занесём.
Анна встала. Подошла к двери. Максим стоял, держась за ручку, не открывая. Он обернулся, посмотрел на неё. В его глазах был вопрос.
– Откроем?
Анна смотрела на дверь. За ней стояла мать с контейнерами холодца, с готовностью ворваться в их жизнь снова, с той же уверенностью, что она права, что она знает лучше. Гиперопека родителей, замаскированная под заботу. Отношения со взрослыми детьми, в которых дети так и остаются детьми. Семейные конфликты на праздниках, которые повторяются из года в год, потому что никто не хочет ставить точку.
Она медленно подошла к двери, взялась за ручку. Максим отступил. Людмила Аркадьевна за дверью что-то говорила отцу, её голос был слышен сквозь дверь.
Анна сделала глубокий вдох.
– Нет, – сказала она тихо. – Скажи, что мы заняты.
Максим замер.
– Ты уверена?
Она кивнула.
Он нажал на кнопку домофона.
– Людмила Аркадьевна, спасибо, но мы сейчас заняты. Может, в другой раз?
Пауза. Потом голос матери, недоуменный, обиженный.
– Заняты? Чем заняты? Откройте, я же стою с холодцом!
– Извините. Мы правда не можем сейчас. Позвоним позже.
Ещё одна пауза. Потом шаги, удаляющиеся по лестнице. Голос отца: «Людмила, пойдём, не надо». Тишина.
Максим отпустил кнопку домофона. Обернулся к Анне. Она стояла, прислонившись к стене, бледная.
– Я сделала это, – прошептала она.
– Да. Ты сделала.
– Она обидится ещё сильнее.
– Возможно.
– Но это был единственный способ.
– Наверное, да.
Они стояли в прихожей, слушая тишину. Снаружи больше не было слышно голосов. Родители ушли. А они остались. Вдвоём. В своей квартире. Со своими границами.
Анна прошла на кухню, села за стол. Максим принёс ей чай. Они пили молча. Телефон лежал на столе, молчал. Мать не звонила. Пока не звонила.
– Как думаешь, что будет дальше? – спросил Максим.
– Не знаю. Может, она поймёт. Может, нет.
– А если нет?
– Тогда нам придётся держать дистанцию. Муж и тёща не обязаны быть лучшими друзьями. И отношения со взрослыми детьми не обязаны выглядеть так, как будто дети всё ещё маленькие.
Максим кивнул. Он взял её руку, сжал.
– Мне страшно, – призналась Анна. – Страшно, что я её потеряю.
– Ты её не потеряешь. Просто отношения станут другими. Более здоровыми.
– А если она не захочет? Если для неё это будет означать разрыв?
– Тогда это её выбор. Не твой.
Она посмотрела на него. Максим был спокоен, уверен. Он всегда умел находить правильные слова.
– Я всю жизнь пыталась ей угодить, – сказала Анна. – В школе училась на отлично, потому что она хотела. В институт поступила на архитектурный, хотя мечтала о театральном. Вышла замуж в двадцать восемь, потому что она считала, что пора. Даже эту квартиру мы купили с её одобрения. Она всегда была рядом, контролировала каждый шаг. И я думала, что это нормально. Что так и должно быть.
– А теперь?
– Теперь я понимаю, что это не любовь. Это контроль. Токсичная забота матери, которая не даёт мне дышать. Свекровь вмешивается в жизнь семьи, и это разрушает нас. Если бы мы продолжали так жить, рано или поздно это бы разрушило и нас с тобой.
Максим молчал. Он знал, что она права.
Телефон зазвонил. Анна вздрогнула. Посмотрела на экран. Мама. Она посмотрела на Максима. Он кивнул. Она взяла трубку.
– Алло?
– Анна. – Голос матери был ледяным. – Я не понимаю, что происходит. Мы приехали к вам с отцом, принесли еду, а ты нас не впустила. Ты понимаешь, как это выглядит?
– Мама, мы правда были заняты.
– Заняты. Ты всегда занята, когда дело касается родителей. А когда тебе что-то нужно, тогда ты звонишь.
– Мама, это не так.
– Это именно так. Я вижу, что происходит. Максим настраивает тебя против меня. Он всегда был странным. Молчаливым. Я говорила тебе, что надо было подумать, прежде чем выходить замуж.
Анна почувствовала, как внутри неё что-то переключается. Гнев. Чистый, ясный.
– Мама, прекрати. Максим здесь ни при чём. Это моё решение. Я не хочу, чтобы ты приезжала без предупреждения. Я не хочу, чтобы ты контролировала, что я ем, как я готовлю, как я живу. Я взрослая.
– Взрослая? – голос матери повысился. – Взрослая не закрывает дверь перед родителями!
– Взрослая устанавливает границы. Психологические границы в семье, мама. Это важно.
– Что за границы? Мы же семья! Семья не имеет границ!
– Имеет. Должна иметь. Иначе это не семья, а созависимость.
– Созависимость? – мать задохнулась от возмущения. – Ты со мной на языке психологов говоришь? Начиталась каких-то книжек и теперь учишь меня жить?
– Я не учу. Я просто прошу тебя уважать моё пространство.
– Уважать. Хорошо. Я поняла. Значит, мы тебе не нужны. Прекрасно. Живи как хочешь. Только не проси потом о помощи.
– Мама…
Но мать уже отключилась. Анна положила телефон на стол. Руки дрожали.
– Она повесила трубку.
– Видимо, да.
– Она не понимает.
– Нет. Не понимает.
Анна закрыла лицо руками. Слёзы подступили, но она сдержалась. Плакать не хотелось. Хотелось просто сидеть, молчать, переваривать случившееся.
Максим обнял её. Они сидели так долго, пока чай не остыл в чашках.
Следующие дни тянулись странно. Анна ходила на работу, встречалась с клиентами, обсуждала проекты. Работа отвлекала. Дома она старалась не думать о матери, но мысли лезли сами. Как она там? Обижается? Плачет? Или просто злится?
Отец позвонил на третий день. Коротко, сухо.
– Аня, ты бы позвонила маме. Она расстроена.
– Папа, я не могу. Не сейчас.
– Она же мать. Ты должна.
– Я должна сначала разобраться с собой.
Он вздохнул.
– Ну, как знаешь.
Повесил трубку.
Анна понимала, что отец не на её стороне. Он никогда не был. Он всегда поддерживал мать, потому что так проще. Спорить с Людмилой Аркадьевной было бесполезно. Легче согласиться, кивнуть, сделать по-её.
Но Анна больше не хотела так жить.
Прошла неделя. Мать не звонила. Анна тоже. Они с Максимом жили обычной жизнью. Работа, дом, вечера перед телевизором. Иногда Анна ловила себя на том, что хватается за телефон, хочет набрать номер матери, спросить, как дела. Но останавливала себя. Сейчас это было бы шагом назад.
Однажды вечером, когда они ужинали, Максим спросил:
– Ты не жалеешь?
– О чём?
– Что так вышло. С матерью.
Анна задумалась.
– Жалею, что пришлось до этого дойти. Но не жалею, что поставила границу. Если бы я этого не сделала, мы бы так и жили в этом кошмаре. Она бы продолжала контролировать нас, вмешиваться, диктовать. А я бы продолжала терпеть, злиться, чувствовать себя неполноценной. Нет, я не жалею.
Он кивнул.
– Я горжусь тобой.
Она улыбнулась. Впервые за эти дни.
Прошло ещё несколько дней. Анна почувствовала облегчение. Странное, непривычное. Как будто с плеч свалился груз. Она могла дышать. Могла принимать решения, не оглядываясь на мнение матери. Могла купить ту самую Докторскую колбасу Весеннюю и крабовые палочки Океанские, и никто не выбросит их, не скажет, что это яд.
Она рассказала об этом подруге, Ире, за чашкой кофе в их любимой кофейне.
– Знаешь, – сказала Ира, помешивая латте, – у меня похожая история была. Только не с матерью, а со свекровью. Она тоже считала, что имеет право контролировать нашу жизнь. Вмешивалась во всё. Как воспитывать детей, куда ездить в отпуск, что готовить на ужин. Я терпела года три. Потом не выдержала. Поставила ультиматум мужу: либо он говорит с матерью, либо я ухожу.
– И что он?
– Поговорил. Она обиделась. Перестала с нами общаться на полгода. Потом постепенно оттаяла. Сейчас нормально, но дистанцию держим. Видимся раз в месяц, не чаще. И знаешь, мне так легче.
– Ты не чувствуешь вину?
– Поначалу чувствовала. Думала, я плохая невестка, что я разрушила семью. Но потом поняла: я не разрушила. Я просто установила правила. Семейные конфликты на праздниках, токсичное поведение, гиперопека, всё это не исчезает само. Надо действовать.
Анна кивала, слушая. Ира была права. Нормальные отношения родителей и детей, это когда есть уважение, понимание, границы. А не когда одна сторона диктует, а другая терпит.
Вечером того же дня зазвонил телефон. Мама. Анна замерла. Две недели молчания. Она взяла трубку.
– Алло?
– Аня. – Голос матери был усталым. – Как ты?
– Нормально. А ты?
– Тоже. Слушай, я хотела поговорить.
– Я слушаю.
Пауза.
– Я не понимаю, что случилось. Почему ты так со мной? Я же ничего плохого не делала.
Анна глубоко вдохнула.
– Мама, ты делала. Ты контролировала меня. Постоянно. Критиковала. Не давала мне права на ошибку, на собственное мнение. Ты выбросила мои продукты, не спросив. Ты приезжаешь без предупреждения. Ты не уважаешь мои границы.
– Границы, – мать повторила это слово с горечью. – Я твоя мать. У нас не должно быть границ.
– Должны. У всех должны. Иначе это не отношения, а поглощение.
– Поглощение. Значит, я тебя поглощаю.
– Да. Именно так.
Мать молчала. Анна слышала её дыхание.
– Я не хотела, – сказала мать наконец. – Я просто хотела, чтобы у тебя всё было хорошо. Чтобы ты не совершала ошибок.
– Но ошибки, это часть жизни. Я должна иметь право на них.
– Я боюсь за тебя.
– Я знаю. Но я уже взрослая. Мне не нужна твоя постоянная опека.
Ещё одна пауза.
– Что мне делать? – голос матери дрожал.
– Отпустить. Доверять. Спрашивать, прежде чем что-то делать. Уважать моё мнение, даже если оно отличается от твоего.
– Это трудно.
– Знаю. Но если ты хочешь, чтобы мы общались, это необходимо.
Мать вздохнула.
– Ладно. Я подумаю.
– Спасибо.
Они попрощались. Анна положила трубку. Максим смотрел на неё с кухни.
– Ну что?
– Разговор. Первый нормальный разговор за много лет.
– Она поняла?
– Не знаю. Может, частично. Время покажет.
Он подошёл, обнял её.
– Главное, что ты сказала. Остальное уже не в твоих руках.
Она кивнула, прижавшись к его плечу.
Прошло ещё несколько недель. Январь тянулся медленно, морозно. Мать звонила изредка, коротко. Спрашивала, как дела. Не давила. Не критиковала. Анна отвечала так же коротко, вежливо. Дистанция сохранялась.
В конце января они с Максимом поехали к родителям на обед. По приглашению, а не по указанию. Мать накрыла стол, как обычно. Но на этот раз она не комментировала каждое блюдо, не давала советов, не критиковала. Она молчала больше обычного. Отец тоже. Обед прошёл тихо, почти мирно.
Когда они уезжали, мать обняла Анну на прощание. Крепко, долго.
– Я стараюсь, – прошептала она. – Правда стараюсь.
– Я знаю, мама. Спасибо.
В машине Анна сидела молча. Максим вёл, поглядывая на неё.
– Как ощущения?
– Странные. Как будто мы только начинаем знакомиться заново.
– Может, так и есть.
Она посмотрела в окно. За стеклом мелькали дома, фонари, люди. Жизнь шла своим чередом. И их жизнь тоже.
Вечером, когда они сидели дома, зазвонил телефон. Анна посмотрела на экран. Мама. Она нахмурилась. Только что же расстались.
– Доченька, – голос матери был озабоченным. – Слушай, я тут подумала. У нас осталось много пирогов с капустой. Мы с папой не съедим. Можем завтра привезти, ладно? Часиков в шесть вечера подъедем.
Анна замерла. Вот оно. Сценарий повторяется. Мать снова решает за них. Снова не спрашивает, удобно ли. Просто сообщает.
– Мама, мы завтра заняты. Может, в другой раз?
– Заняты? Чем заняты? – в голосе появились знакомые нотки недоумения, обиды.
– У нас планы. Мы договорились с друзьями.
– Ну отмените. Пироги же пропадут.
– Мама, я не могу отменить. Извини.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
– Понятно. Ну ладно. Тогда как-нибудь в следующий раз.
– Да. В следующий раз. Когда мы договоримся заранее.
Ещё одна пауза. Потом мать повесила трубку. Без прощания.
Анна посмотрела на телефон. Максим сидел рядом, смотрел на неё.
– Опять?
– Опять.
– Что будешь делать?
Анна задумалась. Внутри снова поднималось знакомое чувство вины, желание уступить, позвонить, сказать: ладно, приезжайте. Но она остановила себя. Нет. Не в этот раз. Не снова.
– Ничего. Я сказала нет. И это моё право.
Максим кивнул.
– Правильно.
Они сидели молча. За окном темнело. Город засыпал под снегом. А в их квартире было тепло, тихо, спокойно. Их пространство. Их границы. Их жизнь.
Телефон лежал на столе. Молчал. Мать не звонила больше в тот вечер. Не писала. Анна знала, что завтра или послезавтра она снова позвонит. Снова попытается навязать своё мнение, своё видение, свою заботу. Потому что сценарий повторяется. Люди не меняются за один разговор. Но теперь Анна знала, что делать.
Она встала, подошла к окну. Посмотрела на огни города. Где-то там, в старом центре, в квартире на третьем этаже, сидела её мать. Обиженная, непонимающая, искренне верящая, что она права. Что она знает лучше. Что её забота, это благо, а не удушье.
И где-то там же, в тысячах других квартир, жили тысячи других семей. С такими же конфликтами, границами, непониманием. Отношения со взрослыми детьми, гиперопека родителей, токсичная забота матери, свекровь вмешивается в жизнь семьи. Как отстоять свои границы, когда близкие люди их не видят? Как сохранить любовь, но не потерять себя?
Анна не знала ответов на все эти вопросы. Но она знала одно: нужно пытаться. Говорить. Стоять на своём. Даже если это больно. Даже если это приводит к конфликтам. Потому что молчание, это не мир. Это просто отсроченный взрыв.
Максим подошёл, обнял её сзади.
– О чём думаешь?
– О том, что нам ещё долго придётся учиться жить вот так. С границами. С сопротивлением. С непониманием.
– Справимся.
– Откуда такая уверенность?
– Потому что мы вместе. И потому что ты сильнее, чем думаешь.
Она повернулась к нему, улыбнулась.
– Спасибо.
Они стояли у окна, обнявшись, глядя на город. Где-то за этими огнями была их будущая жизнь. С новыми конфликтами, новыми вызовами, новыми попытками родителей вернуть всё на круги своя. Но теперь они были готовы.
Телефон снова зазвонил. Анна посмотрела на экран. Мама. Опять. Она взяла трубку, но не стала отвечать сразу. Подождала три гудка. Потом нажала на зелёную кнопку.
– Алло?
– Аня, я забыла сказать. В выходные приедем, привезём пироги. И холодец ещё сварю. Вам же нравится мой холодец?
Анна закрыла глаза. Вот она, настойчивость. Глухота к словам. Уверенность в своей правоте.
– Мама, мы в выходные уезжаем.
– Куда уезжаете?
– К друзьям. На дачу.
– В такой мороз? На дачу? Аня, ты с ума сошла? Простудишься. Отмени.
– Нет, мама. Не отменю. Мы уже договорились.
– Ну вот опять ты со своим упрямством. Я же добра хочу. Я волнуюсь. Ты моя дочь, я имею право волноваться.
– Имеешь. Но не имеешь права решать за меня.
Мать вздохнула. Долго, тяжело.
– Хорошо. Езжайте. Только оденьтесь теплее. И возьмите термос с чаем. И аптечку. И…
– Мама, мы взрослые. Мы знаем, что брать.
Пауза.
– Ладно. Ладно. Звони, когда приедете.
– Позвоню.
Они попрощались. Анна положила трубку. Максим смотрел на неё с улыбкой.
– Ну что, едем на дачу?
– Едем. Я только что придумала.
Он рассмеялся. Она тоже. Впервые за долгое время им было легко.
И всё-таки, глубоко внутри, Анна знала: это только начало. Мать не сдастся так просто. Она будет звонить, приезжать, настаивать. Потому что для неё это единственный способ проявить любовь. Контроль. Забота. Вмешательство. Психологические границы в семье, для неё это пустой звук. Нормальные отношения родителей и детей, в её понимании, это когда дети слушаются. Всегда.
Но Анна больше не собиралась слушаться. Она собиралась жить. Свою жизнь. С ошибками, радостями, выборами. И если мать когда-нибудь это примет, они смогут быть близки по-настоящему. А если нет, то останутся на дистанции. Безопасной для обеих.
Она подошла к холодильнику, открыла его. На полке лежала палка колбасы Докторской Весенней и пачка крабовых палочек Океанских. Она купила их вчера. Назло. Или нет, не назло. Просто потому что хотела. Потому что это её выбор.
Максим подошёл, заглянул через плечо.
– Делаем салат?
– Делаем.
Они начали готовить. Резали колбасу, варили яйца, открывали палочки. Смеялись, болтали о ерунде. И в этот момент Анна почувствовала: вот оно, счастье. Простое, домашнее. Когда ты можешь делать то, что хочешь, с тем, кого любишь, и никто не лезет, не критикует, не контролирует.
Салат получился вкусным. Они ели его прямо на кухне, из одной миски, на двоих. И было хорошо.
А где-то в старом центре города зазвонил телефон. Людмила Аркадьевна взяла трубку. Её подруга, Ольга Петровна, спрашивала, как дела с дочкой.
– Не знаю, – сказала Людмила Аркадьевна. – Совсем от рук отбилась. Не слушается. Дверь закрывает. Говорит про какие-то границы. Не понимаю я этого.
– А ты попробуй не давить, – посоветовала Ольга Петровна. – Может, сама придёт.
– Не давить? Как это? Я же мать. Я должна заботиться.
– Забота бывает разной.
Людмила Аркадьевна нахмурилась. Не поняла. Попрощалась. Положила трубку. Села у окна, смотрела на темноту. Виктор Семёнович сидел в кресле, читал газету. Они молчали.
А в квартире на Васильевском проспекте смеялись. И планировали завтрашний день. И знали, что завтра снова зазвонит телефон. И снова придётся говорить нет. И снова будет сложно. Но они справятся. Потому что они вместе. И потому что они научились говорить это слово. Нет.
И когда через неделю, седьмого февраля, снова раздался звонок в дверь, и за дверью стоял отец с пакетами, Максим посмотрел на Анну. Она стояла в коридоре, бледная, но решительная.
– Откроем? – спросил он тихо.
Она смотрела на дверь. Слышала голос отца: "Аня, Максим, открывайте. Мама просила привезти пироги. И холодец. Она волнуется, что вы там голодаете."
Анна сделала шаг к двери. Потом остановилась. Развернулась к Максиму.
– Нет, – сказала она. – Скажи, что мы в гостях.
Он кивнул. Нажал на кнопку домофона.
– Виктор Семёнович, извините. Нас нет дома. Мы у друзей. Позвоним позже.
Пауза. Потом голос отца, усталый, примирительный:
– Хорошо. Передам маме.
Шаги удалились.
Максим и Анна стояли в коридоре своей квартиры. Молча. За дверью был мир, полный ожиданий, требований, контроля. Но здесь, за этой дверью, было их пространство. Их правила. Их жизнь.
И они научились охранять её. Даже если это было больно. Даже если приходилось говорить нет самым близким людям. Потому что иначе жизни не было бы вообще.
Анна взяла Максима за руку.
– Пойдём чай пить.
– Пойдём.
Они прошли на кухню. Включили чайник. За окном падал снег. Город жил своей жизнью. А они жили своей. И это было правильно.