А началось все с папашиного письма, которое я распечатал за завтраком. Вот что он написал:
«Дорогой Илья! С твоей дражайшей матушкой произошла беда. Вчера она ходила на лыжах по величественному Апастовскому лесу и увидела в орешнике лося (то был Старый Бардак, как его прозвали охотники. Легендарный зверь! Встретить этого царя лесов – мечта фотографа!). Матушка достала мобильный телефон, включила камеру и расположилась на краю овражка, на дне которого – ты, возможно помнишь с тех пор, когда бегал там дитем неразумным – всегда цвел зверобой, маня к себе густым благоуханьем. Пока она подбирала ракурс, с краешка оврага соскользнула левая лыжа, а следом и вся матушка. Она вывихнула правую лодыжку и ушибла голову о корягу. Какое счастье, что я бродил рядом и слушал птичью перекличку! Матушка пострадала не очень серьезно, но сейчас она не встает с кровати и воображает себя капитаном Скоттом, что встретил мучительную смерть во льдах Антарктики. И еще – она хочет видеть тебя дома на Новый год. Утверждает, что умирающих котов спасает бензин, а умирающих матерей – тепло сыновних объятий».
Далее папаша рассуждал о налогах, подледной рыбалке и своих почечных камнях. Что за бестолковое, пафосное письмо! Ну прямо Уинстон[1] двадцать первого века, или как там звали того лорда, что тоже строчил письма сыну. Мне уже давно известно о матушкином несчастье - она, в отличие от отца, не избегает телефона и прочих современных средств связи.
[1] Возможно, Илья хотел упомянуть лорда Честерфилда, но, ассоциируя его имя с маркой сигарет, перепутал с Уинстоном.
«Альберт сейчас занимается с репетитором – славной девушкой Мариной. Она объездила полсвета, работала в «Красном кресте», «Гринписе», преподавала в Индии, и даже исследовала дельфинов у берегов Норвегии! Невероятная девушка. Прочитала тонну книг, облазила пол-Африки и носит много-много интересных колец. После занятий мы пьем чай, и Марина рассказывает нам о своих заморских приключениях. Хочу вас познакомить, ты будешь от нее в восторге. Скорее приезжай».
Я пораскинул мозгами. Если уж та Марина действительно творила мир под африканским солнцем, прочитала всего Хемингуэя или еще какого-нибудь умного парня, и даже взялась за обучение такого безнадежного болвана, как мой Альберт, она явно незаурядный. Честно скажу, мне захотелось с ней повстречаться. Это хороший повод поехать домой на Новый год, да и приунывшей матушке праздник будет безрадостен без меня, любимого. Так все и началось.
***
Первым, кто встретил меня у ворот дома, был наш кот, Фердинанд М. Пух. Он едва слышно пискнул и, подняв хвост трубой, поспешил за мной в тепло. Ужин был готов, но за столом сидели лишь любезный папаша и сестренка Полина. У семилетней Полины была субтильная, болезненная внешность - казалось, стоит ласково подергать ее за ушко, и ушко тут же отломится. Но при своей хрупкости она обладала весьма своеобразным голосом. У моей юной родственницы была луженая глотка. Когда она чихала, с потолка сыпалась штукатурка. Когда она орала, в шкафах дребезжали сервизы, а учителя пения хватались за сердце, обещая ей вокальную карьеру разве что в той рок-группе... ну, как ее там... Ну, где армяне играют[2].
[2] System of a Down.
- Илья приехал! – звонко крикнула Полина. - Что ты привез мне на Новый год?
- Себя, любимого, - я потрепал ее по головке. - Как дела, пап?
- У меня наладилась переписка с видной поэтессой из Петербурга, - с напускной важностью сказал папаша. - Матушка наверху, обложилась компрессами. Сначала твердила, что в страданиях своих согласна на любое лечение, но когда я предложил ей компресс с мочой Фердинанда М. Пуха, мигом соскочила с постели, вышвырнула кота на улицу, да по пути еще перекусила на кухне. Подожди ее, скоро спустится. Альберт пока что занимается с Мариной, - папаша приспустил очки и глянул на меня исподлобья. - Они слушают песни и перекладывают их в прозу. Великолепный метод!
За дверью Альбертовской комнаты играла знакомая мелодия. Эту песню пела... как уж ее звали, забыл. Эми Уайтмаус, вроде бы. И Альберт перекладывает ее текст в прозу! Фантастика! Заставьте циркового орангутанга, который всю жизнь разгуливал по арене в клетчатых штанишках, маша рукой зрителям, сменить род деятельности и начать решать квадратные уравнения - и вы получите Альберта, который сейчас наверняка пыхтит от умственного перенапряжения за закрытой дверью своей комнаты.
Это меня развеселило. С довольной улыбкой я сел за стол, отрезал кусок черничного пирога и налил кофе. Полина сделала то же самое. Затем пришел черед гренок с абрикосовым вареньем - Полина не отставала. Затем мы съели по два шарика мороженого с кокосовой стружкой. После мороженого особенно приятным был багет с шоколадной пастой, но здесь Полина с позором выбыла из поединка.
- Все! Устала, - и откинулась на спинку стула с ошалевшими от объедения глазами.
Так, или примерно так, выглядели последние мгновения моей прежней жизни. Я не зря говорю «прежней», потому что в следующий миг все изменилось. В комнате Альберта стихла музыка, щелкнул выключатель, и на сцену вышла та самая Марина.
Вообще-то, я не из тех, кто расточает комплименты по поводу женской красоты. Без должной на то причины я не назову ни одну особу даже "хорошенькой", в этом я плане я сдержан. И если я говорю, что Марина была самой удивительной и милой девушкой из всех, что когда-либо мне встречались, я это говорю со всей ответственностью!
- Марина, вы сегодня засиделись, - привстав, сказал папаша. Поужинайте с нами. А вот и Илья приехал, познакомьтесь. Илья, это Марина.
Я соскочил со стула как кот, которого хлестанули полотенцем. Марина на мгновение приподняла уголок рта - видимо, это было приветственной улыбкой. В первую минуту нашего знакомства она запомнилась мне маленькой, задумчивой девушкой с неуверенной походкой. Не знаю по каким саваннам и джунглям она лазила, но цветущего вида ей это явно не добавило. И тем не менее, вся ее прелесть была именно в бледном лице, в маленьких любопытных глазках, в густых темных волосах, падающих на прямые плечи. Ее глаза показались мне серыми, но через мгновение - голубыми, а потом и вовсе черными. Марина была сказочной девушкой. Я окончательно убедился в этом, услышав ее голос, в котором каждое слово обретало особую окраску, голос с мальчишески-мяукающими, местами дрожащими, местами поющими нотками - удивленный голос ребенка, впервые увидевшего фейерверк, голос, в котором интонации и настроения сменялись так же хаотично, как у того героя Киплинга... сейчас вспомню. Джингль[3], да?
[3] Илья помнит имя героя, но ошибается в отношении автора - мистера Джингля создал Чарльз Диккенс.
- Альберт, не забудь составить предложения в сослагательном наклонении, это твое слабое место. Окей? - произнесла Марина музыкальным, идеально отчеканенным голосом.
- Окей, - ответил неизвестно откуда появившийся Альберт. Он бесцеремонно стянул со стола тарелку с гренками и снова исчез за дверью своей комнаты. Не будем на него отвлекаться. Рядом девушка моей мечты, и атаку следует начинать незамедлительно! Я принял непринужденный вид, сел за стол, накрыл колени салфеткой. Завоевание сердца Марины началось с черничного пирога.
- Не хотите кусочек? - спросил я, протягивая ей блюдо.
- Нет, пожалуй.
- Может быть, котлету?
- Нет, пожалуй.
- Жареной рыбки?
- Нет, пожалуй, - она пожала плечами. И добавила: - Я не ем мяса.
- Может быть, гренок? С абрикосовым вареньем?
- Спасибо большое, я не голодна, - и снова едва уловимое движение уголком рта.
- Предложи мороженое, - шепнула Полина.
- Да, может быть, мороженого?
- От мороженого не отказалась бы, пожалуй!
Уже через секунду перед Мариной стояло блюдо с четырьмя шариками. Первый этап пройден, плюс один в мою пользу. Следующим по списку шло уничтожение соперника.
- Альберт - редкостный идиот, не так ли? - сказал я Марине.
- Я бы сказала обратное - у него масса скрытых способностей.
- В детстве на него упала огромная газетная кипа.
- Альберт вполне может выиграть грант на поездку в Лондон, мы хотим подать заявку.
- Он жрет свою перхоть, - невозмутимо ответил я.
- Проявляет заинтересованность в поэзии. И вообще, он прекрасный джентльмен.
Полина переводила взгляд с меня на Марину, будто реплики летали между нами пинг-понговыми мячиками. Ох, и хитрющая была у нее физиономия!
- Альберту следует попробовать себя в творчестве. У него много энергии, но для нее нужен практичный выход. Я придумала как заставить его раскрыться. Для этого мне потребуется и ваша помощь, Илья.
Я аж зарделся. Мы, Сергеевы, вообще-то, никогда не отказываем в помощи. Чуть что случись - всегда прилетаем на выручку. А уж если помощи просит очаровательная девушка Марина, я готов работать даже над таким безнадежным проектом как просвещение моего братца.
- Не вопрос. Я готов.
- Отлично! - воскликнула Марина. - Тут вот в чем дело: тридцатого декабря в школе Альберта будет конкурс молодых поэтов. Я хочу, чтобы он в нем участвовал.
- Конкурс поэтов? Думаете, поможет? Он же забудет стихотворение раньше, чем выйдет из школы.
- Илья, вы не поняли. Он должен сам написать стихотворение, и сам же его прочитать, - сказала Марина. - В жюри, кстати, будет сидеть та самая поэтесса из Питера, с которой переписывался ваш отец.
- Его не вытащить на сцену и арканом. А уж чтобы прочитать свое стихотворение...
- Непростая, однако, ситуация. Поэтому мне нужна ваша помощь.
- И чем же...
- Вдохновите его. Вы же старший брат, пример для подражания.
- Я не пишу стихов.
- Поговорите с Альбертом. Я прошу. Он должен принять участие. Это пойдет ему на пользу, он почувствует силу и вкус слова, что так необходимо в изучении и родного, и иностранного языков.
Это была самая бредовая затея из всех, где мне приходилось участвовать. Я даже не задавался вопросом, сочинит ли Альберт хотя бы две строки, более актуальным был вопрос, не поднимет ли он меня на смех.
- Это школьное мероприятие?
- Да, оно пройдет в актовом зале.
- Небось, соберутся все юные поэты города?
- Не только. Среди зрителей будут восьмые и девятые классы той же школы.
- Сейчас же каникулы! Кто потащится в школу всем классом за день до Нового года?
- Все из-за той поэтессы из Питера. Когда приезжают такие видные люди, залы не должны быть пустыми. Поэтому учителя вынуждены тащить ценителей поэзии за уши. Как итог, ребята придут весьма недовольные тем, что их вытащили из дома в законный выходной.
- Тогда Альберт точно откажется. Одно дело выступать перед незнакомыми очкариками из соседних школ. Но позориться перед одноклассниками никто не захочет. Он потеряет репутацию. Его освищут, вот увидите.
Марина ничего на это не ответила. Но посмотрела на меня такими милыми, полными надежды глазками, что я ответил:
- Считайте, он уже согласен.
- Я знала, что вы поможете! - она хлопнула в ладоши и откинулась на спинку стула с улыбкой сытой кошки. – Но имейте в виду – у Альберта всего пять дней на стихотворение.
- Считайте, что наброски уже готовы.
Марина доела мороженое, облизала ложечку, поправила свитер на своих восхитительных плечах и потянулась к сумке.
- Мне пора идти. У меня в семь часов девочка-пятиклашка, боюсь опоздать. Я готовлю ее к конкурсу английской песни. Мы прошли в финал, скоро большой концерт в Казани! Поем песню про огонь и лед. Пэт Бенатар - знаете такую певицу? Очень-очень-очень сентимента-а-а-а-альная песня! - сказала Марина в своей манере ускорять и замедлять темп речи. Кстати, ее походка была такой же странной. До комнаты Альберта она дошла уверенным шагом. Попрощавшись, направилась к вешалке рассеянной, пингвиньей поступью и едва не налетела на подставку для цветов. Я проводил ее до двери, и когда она выпорхнула в вечернюю темноту, вышел следом за ней. Марина, думая, что ее никто не видит, шла вприпрыжку под зеленоватым светом фонарей и размахивала сумкой, будто отгоняя от себя редкие снежинки - "реснички неба", как их называет Полина.
***
- Нет.
- Альберт, будь человеком.
- Нет.
- Ты уверен, что не будешь участвовать?
- Уверен.
- Это твое окончательное решение?
- Да.
- Послушай. Кто спас Альберта от гусиной стаи, когда ему было пять лет, а? Кто снимал его, орущего, с яблони?
- Я не помню. И с чего тебе сдался конкурс поэтов? Ты что-то затеял, да?
Конечно же, я не мог сказать, что все делается ради Марины. В таком случае Альберт будет глумиться надо мной до конца жизни. Оставался последний, но далеко не худший способ убеждения:
- Я тебе заплачу, - выпалил я. - Пять тысяч!
- Продолжай.
- И ты как миленький напишешь стихотворение к тридцатому декабря.
- Да я ни одной рифмы не придумаю! – прохныкал Альберт.
- Пиши белым стихом.
- А как это?
Я тяжело вздохнул. Дело паршивое.
- Мама и папа знают?
- Да, они тоже придут.
- Зачем? – взревел Альберт. – Почему ты им сказал?
- Папа придет в любом случае, он ведь дружбан той поэтессе. К тому же, у Полины в этот день будет новогодняя елка, значит, пойдем всей семьей.
- Елка для первоклашек? Тридцатого декабря?
- Все Деды Морозы заняты, удалось пригласить только на тридцатое.
- Как же все непросто. Ну что же, давай попробуем что-нибудь сочинить.
Сочиняли мы долго. Стрелки часов играли в догонялки и цеплялись друг за друга, над городом испарениями плавал свет иллюминаций и стадионных прожекторов, сквозь ткань неба незаметно прокалывались звезды. Так же незаметно Альберт оказался за компьютером. На кухне заголосила Полина. Милая детская песенка с рычащими нотками отдавалась в каждом уголке дома и чертовски мешала творческому процессу. Но скоро сестренкин голос утих. И погас экран, и стрелки часов пошли в привычном темпе, и нимб над городом заметно ослаб – только тогда я заметил, что дом уже давно спит.
***
Альберт требовал аванса. Я отдал ему всю сумму целиком, и дело сдвинулось с мертвой точки. За обедом он тыкал в блокнот одним кончиком карандаша и ковырял в ухе другим, напряженно пыхтел, сдвигал густые брови к переносице и что-то шептал под нос. Показывать свои наброски он отказывался. Лишь однажды, когда я расчищал двор от снега, братец призраком появился у меня за спиной:
- Помоги с названием.
Я оперся о лопату, посмотрел в пепельное небо, прислушался к тишине сонной улочки. Казалось, какой-то парень на небесах прислал мне подсказку с легким дуновением ветерка и шепнул вдогонку: "Валяй, сынок!"
- Назови стихотворение "Сепия".
- Сепия? А что это такое?
- Фотоэффект, болван! Коричневый оттенок старых снимков. Есть еще такая краска. И "каракатица" будет на латыни sepia.
- А писать-то про что - про каракатицу, краску или фотоэффект?
- Про все сразу.
С этими словами я зачерпнул побольше снега и, душевно замахнувшись, швырнул его через плечо. Делать этого, конечно же, не стоило, потому что за моей спиной была Марина собственной персоной. Я понял это когда услышал ее сверхскоростное "ай-ай-ай-ай". Будь она на шаг ближе, я бы расквасил нос самой прелестной девушке в мире, а в кодексе чести нашей семьи никогда не упоминалось расквашивание чьих-либо носов. Я обернулся. Марина терла глаза. Я только что осыпал ее с ног до головы невесомой снежной крошкой.
- Марина, простите идиота! - я принялся смахивать снег с ее шапочки. - Не заметил, честно! Вы меня убить, поди, готовы?
- Нет, что вы! - хихикнув, сказала она.
- Можете в отместку зарядить мне лопатой, я не против!
- Да что вы такое говорите! - все так же хихикая в варежки, ответила Марина.
- Если что, могу и я зарядить, - встрял Альберт.
- Снег - не песок, - сказала Марина, продолжая тереть глаза. - Я однажды работала в Чаде, мы там делали прививки местным жителям. Когда мы кружили над одной деревенькой, из хижин черными клубочками высыпали детки и, тыча пальцами в небо, побежали нас встречать. Когда вертолет садился, эта орава сбежалась к посадочной площадке, лопасти подняли тучу песка, и их всех ослепило! Долго мы им песчинки из глаз убирали! А как они, бедненькие, хныкали!
Когда Альберт пропал из виду, Марина прервала свой рассказ так же неожиданно, как меняла интонации в разговоре. Она вцепилась в мое плечо и, заглянув в глаза, сказала:
- Стихотворение пишется?
- Альберт что-то делает. Мы придумали название.
- Шикарно! - воскликнула она. - Но все равно стоит поторопиться, осталось три дня!
И побежала ко входу, оставив меня наедине с лопатой.
***
- Волнительный момент, - сказала Марина, вешая мое пальто на вешалку. Я только что пришел к ней в гости. Марина жила в симпатичной розовой двухэтажке на улице Разведчиков, где родители подарили ей однокомнатную квартиру. Когда я позвонил ей с радостной вестью, что стихотворение готово, Марина предложила зайти в гости и обсудить написанное. Понятное дело, я не мог отказаться. Я вообще стараюсь не игнорировать предложения заглянуть к кому-нибудь на чашечку чая. В квартире было на удивление тепло. Тепло в сочетании с сумерками и размытыми очертаниями комнаты убаюкивало меня.
- Альберт только одно попросил – чтобы я прочитал его подальше от дома.
- Мне кажется, что вы к нему придираетесь! – воскликнула Марина.
- Вовсе не придираюсь!
- А вот и придираетесь, - ответила она с улыбкой.
- Ха! – я перешел к более лаконичным аргументам.
- Ха! – парировала она.
- Ха!
- Да что вы заладили со своим «ха»? Читайте!
Я прокашлялся и начал читать.
АЛЬБЕРТ СЕРГЕЕВ
представляет свое первое стихотворение,
написанное перед Новым годом:
СЕПИЯ
Я шел забытою тропою,
Я был в плаще Аудиторе,
Я видел горы дохлых мух,
Тараканов,
Клещей,
Каракатиц.
Там лежала смерти печать
Упадок, печаль, разложение,
Все было в оттенках сепии.
В небе растянулся осьминог -
Противный, липкий, непропорциональный
Я слышал шум камнедробилок,
Ты ускользала от меня.
Повсюду пыль, по стенам
Текли остатки
Наших отражений.
Паутина над улицами,
Кастрюльки-чашки,
Прокисшие супы,
Пищевое отравление,
Дизбактериоз,
Потому что тебя нет рядом
Потому что ты пропала в сепии.
Скажите, вот вы когда-нибудь оказывались в более глупой ситуации? Я пришел в гости к самой удивительной девушке, которую когда-либо встречал, но вместо того чтобы беззаботно трещать с ней о том о сем, я краснею за своего братца, который создал, пожалуй, самое безобразное стихотворение за всю историю поэзии, да еще получил за него гонорар, который и профессиональным авторам-то не снился! Между нами воцарилось неловкое молчание.
- Альберта уничтожат, - наконец, сказал я. – Сказать, что просто «освищут» - ничего не сказать.
- Да, я думаю, публика отреагирует на это стихотворение весьма эмоционально.
- Я предлагаю оставить эту затею. Альберту не дано. Пусть поищет себя в чем-нибудь другом.
Марина подняла на меня глаза. На мгновение в них промелькнуло что-то недружелюбное, я заметил это.
- Можно задать вопрос? - сказал я.
- Коне-е-е-ечно, - отстраненно сказала она.
- Почему вы этим занимаетесь? Я имею в виду всякие конкурсы, олимпиады, соревнования. Не понимаю. Зачем посвящать свое время и силы чужим детям, да еще и ни гроша за это не получая?
- Не знаю, мне просто нравится, - Марина пожала плечами.
- И это не мешает вам жить полноценной жизнью?
- А давайте я чай заварю! - и, не дождавшись ответа, убежала на кухню. Включился свет, захлопали дверцы шкафов, засвистела газовая плита. У нее определенно есть талант увиливать от темы!
- Любите мед? Ой, меда не осталось, дети все слопали. Даже печенюшек не осталось. Ха!
Я тем временем изучал квартиру. Пробежался взглядом по книжным полкам. Эдгар По, Форд Мэдокс Форд, Фицджеральд... Почти все книги на языке оригинала, Марина наверняка покупала их в магазинах Нью-Йорка, Сиднея, или где она там побывала. Я снял с полки "Кентерберийские рассказы" Чосера. На случайно открытой странице прочитал: "So longe preyeden [thay] the kyng of grace" В конце строки пояснительный комментарий: "of grace" на современном английском означает "for mercy". Значит, короля просили смилостивиться. Я сразу вспомнил что Марина говорила о вкусе и силе слова.
В шаге от шкафа стоял письменный стол, настоящий мамонт. Здесь Марина занималась со своими учениками, читала, рисовала, делала фигуры оригами. По отполированной крышке стола разбросаны тетрадные листы с хаотичными заметками, наброски рисунков, учебники для младших классов, точилки, ластики, карандаши всех возможных длин и цветов, маленькие шерстяные клубочки, несколько пар наушников, около десятка книг карманного формата, и с этими привычными в обиходе вещами соседствовали заморские диковинки - африканский бубен, голубые перья неизвестных птиц, подсвечник из половинки кокоса, карта Великого каньона и даже наконечник стрелы. Несмотря на бардак среди вещей, я не увидел на столе ни одной крошки, ни одного конфетного фантика, ни единого пятнышка чая. Чистота в комнате была идеальной.
В другом углу комнаты стояла кровать Марины, заправленная настолько безукоризненно, что от покрывала мог бы отскочить пятак. Непонятные длинные штуковины, развешенные над ее изголовьем, при ближнем рассмотрении оказались игрушечными змейками.
- Я делаю их из детских гольфиков. Набиваю ватой, пришиваю пуговки-глаза, язычок из красной ленточки - змейка готова! - сказала Марина.
- Хобби?
- Ну... в общем-то, да. Чай готов. Принести сюда, или пойдем на кухню?
- Ты хозяюшка, тебе решать, - я так увлекся рассматриванием змеек, что и не заметил, как впервые обратился к Марине на «ты».
Чтобы описать все фотографии, развешенные по комнате, мне потребуется не одна страница этого рассказа! Чего там только не было! Марина на фоне Статуи свободы, Марина верхом на слоне в компании развеселого индуса, Марина у входа в нору хоббита, Марина в окружении полуголых пузатых негритят, Марина корчит рожу орангутангу, Марина стоит у доски в бедной индийской школе, а дети сидят на полу, Марина в шарообразном пуховике держит извивающуюся рыбу из норвежской реки - каких только Марин не было на этих снимках! А вот и фотографии детей. В основном, ее ученички. Меня особенно привлек снимок маленькой девочки с задумчивым лицом - она сидела на замшелом пне и показывала пальцем вверх, на небо, на нечто оставшееся за пределами снимка. У нее было прехорошенькое личико, и, что удивительно, никакой пухлости, характерной для пятилетних детей. Напротив, у ребенка были четко выраженные скулы - неестественно взрослая черта в детском лице. Вот почему она выглядит так серьезно. Еще одна фотография - девочка вместе с Мариной, обе в профиль, с улыбками прижимаются друг к другу лбами. А они похожи! Постойте. Это что, ее сестренка?
- Да, это Римма, - сказала Марина, выходя из кухни с дымящимся подносом.
- Симпопончик, - заметил я. - Дата на снимке - 2007 год. Получается, ей сейчас около двенадцати?
- Ну... не совсем, - Марина, аккуратно составила горячие чашки на стол.
- Все тринадцать? Или она ровесница Альберта?
Я продолжил рассматривать фотографии, но где бы мне не встретилась девочка Римма, ей было не больше шести. Вот Марина помогает ей делать первые шаги, вот они лежат в сугробе макушка к макушке, у обоих смолисто-черные волосы веером разбросаны по снегу - большая и маленькая Марина, маленькая и большая Римма. И ни одного нового снимка с 2007 года. Догадка пришла неожиданно. Что-то схлопнулось внутри, что-то упало. Я сделал вид, что ничего не понял, отошел от стены, взял чашку.
- Слабая она была, иногда даже ходила с трудом. А еще все говорили, что Римма не от мира сего, - Марина принесла пиалу с вареньем. - Каково это - умереть в шесть лет, не зная ничего о нашем мире? Она ведь так и не перестала путать Венеру с Луной. Она не знала дней недели - в ее понимании они не повторялись, но шли одной чередой, и у каждого было свое название. Думала, что в космосе плавает пена. Когда она смотрела на глобус, утверждала, что Земля - это большая капля воды, на которой листочками плавают континенты. И ее нельзя было переубедить.
- Марина... я... это...
- А родителей Римма так и не признала. Хоть и слушалась. "Римма, поцелуй маму в щечку" - "Конечно же поцелую". "Римма, посиди у папы на коленях" - "Да, папа, как пожелаешь". Но просто так, по своему желанию, она с ними даже не заговаривала. Римма тянулась только ко мне. Зайдет вечерком ко мне в комнату, сядет в кресло и долго-долго молчит, смотрит как я делаю уроки. Помню, из-за ЕГЭ я засиживалась до полуночи, а Римма и не думала уходить. Ложусь спать, она следом ныряет ко мне под одеяло. Перебирает мои волосы, баюкает. Вдруг что-то выталкивает меня из сна, словно затычку из ванны, я открываю глаза, а Римма все не спит, смотрит на меня. Потом прижимается, шепчет: "Марина и я - одна команда", и засыпает как ни в чем не бывало.
Давно это было. Единственное, что я отчетливо помню - ее дыхание в мое плечо, когда мы вместе засыпали, теплое такое, слабое, неровное. И вот что я думаю по поводу Альберта - пусть читает свою "Сепию" так, как написал. Он научится ценить собственный труд. Варенье вкусное, попробуйте.
Марина приложилась губами к чашке, сделала осторожный глоток, подмигнула мне. Мы пили чай молча. В квартире не было часов, так что даже тиканье стрелок не нарушало этой вакуумной тишины. Оцепенение прервал звонок телефона. Марине звонил ученик.
- Ой, это Маратик, совсем про него забыла. Через полчаса будет здесь. Простите за неудобство...
- Ну что, ну что вы, Марина, мне действительно пора бежать! - я соскочил со стула. - А можно задать вам вопрос? Но если будет угодно, не отвечайте.
- Пожалуй, я отвечу.
- Вы ведь оттого тратите так много времени на детей, что вам тоскливо по ней - по своей девочке?
- Ну, вполне возможно, - Марина пожала плечами.
- Может быть, вы и в дальние края сбежали только потому, что тоска глодала вас в этом городе?
- Ничего подобного. Вы просто романтизируете. На самом деле, я люблю путешествовать.
Я застегнул верхнюю пуговицу, открыл дверь.
- Извините, если я что-то не так сегодня ляпнул, - говорил я, пятясь к лестнице. - Спокойной ночи, Марина! Спокойной ночи и с наступающим Новым годом!
- Да, спасибо. До свидания.
- Давайте видеться почаще, - сорвалось у меня. - Хотя бы в праздники, пока мы оба в одном городе.
- Непременно. Послезавтра нас ждет встреча на конкурсе. Спокойной ночи.
Я вышел из подъезда, и мир, сорванный с петель, вращался во всех направлениях как мячик на поверхности воды. Этот короткий час в теплой, сумеречной квартире стал тем событием, которое запомнится на всю жизнь. Как удивительно осознавать значимость того, что произошло не больше десяти минут назад! Я шел криво, оглядываясь на эту старенькую двухэтажку, пока не выбрался на проспект Нефтяников - и вокруг забурлила предпраздничная жизнь, меня подхватил поток поддатой молодежи, девушек с огромными псами на поводках, мужиков с елками, развеселых алкоголиков, влюбленных парочек. Идя в этой разношерстной толпе и думая о Марине, я даже попытался срифмовать несколько строк, но это оказалось не так-то просто. Своим порханием от столба к столбу я привлек внимание двух полицейских, но, увидев, что я трезв и вменяем, они ограничились косыми взглядами.
Хорошо, что наша улица находится на возвышенности - весь город виден как на трехмерной карте. Теперь я знал куда смотреть, думая о Марине - в ту темную область между огнями детского парка "Чебурашка" и оранжевой линией проспекта Нефтяников. Сейчас она там, в полутемной квартире с множеством заморских диковинок, с фотографиями Риммы и свечами в кокосовых половинках.
- Спокойной ночи, Марина, - повторял я, подходя к дому, - спокойной ночи, милая Марина!
***
В предпоследний день года школа ожила. В фойе собрались родители малышей и одноклассники Альберта, на втором этаже галдели младшие классы - они уже переоделись в свои костюмы и помаленьку стекались в спортзал. Юные поэты из других школ скромно жались у входа в учительскую, перечитывали свои нетленки.
- О, я против этих буду биться? - сказал Альберт, когда мы пришли в школу. - Если б мы играли в Counter Strike, я бы их уделал.
Альберт собрался сказать еще одну колкость в адрес соперников, но ему помешало чье-то насмешливое, полное издевательского восторга приветствие:
- Э, Лермонтов!
А вот и Денис. Одноклассник и лучший друг моего братца. Это означало, что Денис вместе с компанией будет глумиться над Альбертом как никто другой. Школьнички его возраста всегда безжалостны к друзьям. Какими бы братюнями вы ни были, стоит тебе оказаться на сцене, как друзья-товарищи с задних рядов поднимут такой подлый гогот, что провалиться сквозь доски сцены покажется милостью небес. Альберт, надо сказать, здорово струхнул.
- Галина Сергеевна нас сюда притащила за день до Нового года! Обломала наши планы! Мы ждем шоу! - сказал Денис с гадкой ухмылкой.
У актового зала нас встретил папаша в компании поэтессы из Питера. Ей оказалась пухлая низенькая женщина, укутанная в десяток шалей - казалось, сними с нее всю эту шелуху, и перед тобой останется лишь тощая старушка. Поэтесса добродушно посмеивалась при каждом слове и с умилением рассматривала детей. Приблизился быстрый топот чьих-то ножек, раздалось громогласное:
- Илья, а ну-ка угадай, кто я сегодня!
То была Полина. Она нарядилась в платьице золотистого цвета, а за спиной стучали друг о друга картонные крылышки. На макушке болтались усики, сделанные из растянутых пружин, и вообще она выглядела презабавно. Задрав голову, Полина смотрела на меня полными нетерпения глазами.
- Бабочка?
- Бабочка-кавалер из семейства парусниковых! - с достоинством заявила Полина и убежала восвояси.
Мы прошли в зал. Я решил остаться с Альбертом и устроился на стульчике за кулисами. Через небольшой промежуток между звуковой аппаратурой и занавесом я наблюдал за зрителями. Нельзя было сказать, что класс Альберта пришел сюда в дурном настроении, нет - просто пришли повеселиться. В жюри заседал директор, двое завучей и учителя русского языка - словом, звездный состав. Нелегко придется Альберту. Только сейчас, когда отступать было поздно, я понял, во что мы вляпались.
- По бумажке читать будешь? - сказал я.
- Ага.
- Забыть боишься?
- Ага.
Альберт держался непринужденно, почти разнузданно, но остекленевшие глаза выдавали его с потрохами. Я продолжал рассматривать зал из своего укрытия. Марина сидела в последнем ряду. Сегодня на ней была белая рубашка с галстуком-селедочкой, и снова я не мог оторвать взгляда от ее плеч. Марина водила пальцем по планшету и время от времени поднимала глаза на сцену. Сердце у меня застучало вдвойне быстрее.
Ведущей была Марина Мартова - ученица 9Б класса, круглая отличница, суперзвезда школьного уровня. Не сомневаюсь, что все мужские особи девятых классов, включая моего олуха, были влюблены в нее. Марина представила жюри, дала вступительное слово поэтессе из Питера, перечислила конкурсантов по именам - словом, все как обычно. Конкурс начался без лишних промедлений.
Я не стану задерживаться на выступлениях других участников - по большей части они мямлили о красотах нашего города и неразделенной любви. Кто-то прибегнул к теме патриотизма - это цепляет жюри. Я подумал, что Альбертовское безобразие хотя бы выигрывает в плане оригинальности. Сегодня со сцены звучали "Русь", "Осень", "Без тебя", "На рассвете", "Стеснение". Какая безвкусица в названиях!
- Сейчас слово передается представителю нашей школы, ученику 9А класса, Альберту Сергееву. Обратите внимание на то, что у него сегодня дебют! Добро пожаловать на сцену, Альберт!
- Удачи, родной, - я похлопал его по плечу.
С наигранной беззаботностью братец вышел из-за кулис, изобразил нечто вроде поклона и неуклюже замер с рукой в кармане. На галерке раздался свист, которому позавидовал бы любой болельщик "Спартака" - Денис и его бригада рукоплескали стоя. Марина передала Альберту микрофон, он вытащил из кармана листок со стихотворением, и, забыв про весь мир, начал читать:
- Я бабочка-парусник, навозника круче,
Мне рыться не надо в зловоннейшей куче
А крылья мои - одно загляденье,
Быть мной даже лучше, чем кушать варенье!
Первую минуту у меня не было ни одной мысли. Я просто стоял за кулисой и таращил глаза в изумлении. Может быть, он просто пошутил - так, для разрядки? Это лишь стишок для разогрева, конечно же! Но пауза уж слишком затянулась, и в зале, точно отдаленные отзвуки грома, зазвучали первые смешки. Альберт таращился в листок с глупейшим лицом.
Я вспомнил костюм Полины, и все стало ясно. Этот идиот по ошибке взял листок с ее стишком, предназначенным для сделки с Дедом Морозом. В волнении Альберт совершенно не отдает отчет в том, что говорит. Лишь сейчас, судя по обалдевшему лицу, он все понял. Это был провал века. Такого позорного начала поэтической карьеры мир еще не видывал.
И кто бы знал, чем могла закончиться эта история, если бы в ту же минуту на сцену не выскочила Полина. Сестренка пробралась через кулисы, подбежала к Альберту и с театральной экспрессией вырвала листок из его рук. Появление бабочки на сцене вызвало у зала бурную реакцию. Публика хохотала и улюлюкала, глядя как девочка в костюме бабочки передает Альберту лист бумаги. Полина же, ничуть не смущаясь, изобразила нечто вроде реверанса и исчезла со сцены так же стремительно, как и появилась. Альберт заглянул в только что переданный ему листок, с облегчением выдохнул. Полина вернула ему "Сепию". Он выдохнул, поднял голову и приступил к чтению.
Знаете ли вы, почему самураи бьются так отчаянно и непременно побеждают? Когда самурай вступает в схватку, он думает, что уже мертв. Что терять ему нечего. И в минуту выступления мой брат, Альберт Александрович Сергеев, был стопроцентным самураем. Свою "Сепию" он читал так, словно публика уже зашвыряла его тухлой картошкой, и он с позором выгнан со сцены. Я же наблюдал за Мариной. Описать ее восхищение мне не под силу! А когда она встала и начала аплодировать, когда одноклассники Альберта хором засвистели и загорлопанили, когда члены жюри одобрительно закивали, я понял, что парень выступил довольно успешно.
Началось подведение итогов. То, что поэтесса сказала о "Сепии", мне не подумалось бы и в самом сумасшедшем сне:
- Сегодня Альберт показал нам блестящий образец экзистенциальной поэзии, которую молодые авторы, честно говоря, в наши дни обходят стороной. Его своеобразный эпиграф – четверостишие про бабочку, стилизованное под детский стишок – а также появление на сцене девочки, символизирует изначальную хрупкость и невинность влюбленного индивида, вступающего в мрачный мир факторов, разрушающих прекрасные чувства. Таким образом, Сепия символизирует наше тлетворное, техногенное общество, которое накладывает болезненный коричневый оттенок на все прекрасное - даже на позолоченные крылья бабочки. Я думаю, Альберта ждет большое будущее в поэзии экзистенциализма.
- Сам бог велел! - проорала галерка.
- ... и за такую смелость идеи я предлагаю сделать его победителем конкурса. Вы согласны?
- Да! - проревели задние ряды. Марина, прыгая, выкрикивала его имя. Альберт же, стоя в рядах участников, глупо лыбился и, казалось, даже не понимал, что происходит. Когда конкурс закончился, я схватил его за локоть и уволок за кулисы.
- Поздравляю. Молодец, отработал свои деньги.
- Деньги? Брось, я все равно ни шиша не поимел, - с идиотской улыбкой ответил он.
- Ты о чем?
- На твои пять тысяч я лишь подстраховался. Я заплатил Денису, Рустику, Мише, Димону и Дамиру по тысяче, чтобы они поддерживали меня. А они, в свою очередь, заставляли одноклассников делать то же самое. Если бы я им не отвалил деньжат, они бы меня освистали.
- И зачем же ты выступал, если не ради денег?
Он странно улыбнулся. К нам подошла Марина Мартова и, похлопав Альберта по спине, сказала:
- Умница. Даже не знала, что ты такие стихи пишешь.
И ушла из-за кулис, оставив на лице Альберта еще более загадочную улыбку. Кажется, я понял, что к чему. Мои догадки подтвердились, когда Марина показала мне записку от Альберта. Это было уже на выходе из школы, когда папа, матушка и Полина двинулись к стоянке. Марина, схватив меня за плечо, украдкой передала вчетверо сложенный листок.
- Альберт просил никому не показывать. Только я вверена в эту тайну. Так что, ты этого не видел.
Вот о чем говорилось в записке:
"Я люблю Марину Мартову. Она моя прикрасная леди. У нее чистая душа заполненая светом. Я буду дратся за нее как лев. Я хочу сочинять для нее стихи и начну уже севодня. Пацаны позвали играть в баттлфилдушку, а я не пошел, потому что Марина важнее. Только никому не говорите, окей?"
- Это же так мило! Это так чудесно! Илья, ты молодец! - в восторге Марина была похожа на маленькую прыгучую собачонку. - Вот и очередная победа! А что у нас будет за-а-а-автра?
- Тридцать первое декабря? Новый год?
- Покатушки! Я иду в Апастовский лес на лыжах, часов эдак в одиннадцать. Ты со мной?
- С радостью составлю компанию.
- Что ж, тогда - до завтра, Илья! - и, не дождавшись моего ответа, исчезла за школьными дверями.
Честно скажу, в то мгновение я был так счастлив, что мог обнять и расцеловать Статую Свободы.
***
В последний полдень года мы с Мариной катались по пустынной лыжне в Апастовском лесу. Лыжи мягко шуршали по сахарному снегу на спусках, встречный ветер трепал ее волосы, выбившиеся из-под вязаной шапочки, небо было хмурым, бессолнечным. Марина взяла с собой фотоаппарат и время от времени снимала местные красоты. Она была вся красная, дыхание сбитое, глаза полны восторга - точь-в-точь ребенок, просящий у мамы еще десяти минут на батуте.
- Предлагаю двинуться во-о-о-о-от по той трассе, которая ведет к Казанке через осинник.
- Ну да, хорошая идея, особенно если мы планируем вернуться домой не раньше девяти вечера.
- Главное - успеть к бою курантов! Ну же, Илья! Там можно сделать много хороших фотографий! А спуск к деревне между холмами - он не слишком крутой чтобы обморозить морду при спуске, но такой длинный, такой захватывающий! В конце концов, из Казанки мы можем уехать на автобусе.
Она меня уговорила. Мы сошли с гладкой и удобной лыжни на узкую тропку. Я шел первым, Марина пыхтела сзади. Путь занял около получаса. Как только лес остался позади, тропинка пошла под уклон, и мы неторопливо заскользили среди голых веток орешника. За спиной я услышал щелчки затвора - Марина снимала местные красоты на ходу, держа фотоаппарат в вытянутой руке.
- Хороший метод съемки, - сказал я.
- Спонтанная фотография. Слепой кадр. Когда я училась в универе, я снимала квартиру с девушкой из Лаишево. Она рассказала мне вот такую историю. В ее городе на протяжении тринадцати лет появляется странный молодой человек, и строго в один день - седьмого октября. Впервые его увидели в двухтысячном году. Он приезжает на велосипеде, а на его шее болтается фотоаппарат с большущим объективом. Парень катит к заброшенному очистному сооружению и начинает фотографировать его на ходу, не слезая с велосипеда, держа камеру в вытянутой руке. Представляешь, просто кружится вокруг старых бетонных конструкций, и щелк-щелк-щелк затвором! Потом слезает с велика, идет внутрь этих сооружений. Выходит через двадцать минут. И уезжает до следующего года.
- Чудак какой-то. Видимо, любит снимать заброшенные здания.
- Одно и то же здание, в один и тот же день, тринадцать лет подряд?
- Точно чудак, - сказал я. Марина остановилась, приподняла шапочку, прислушалась.
- Она рассказала еще одну историю, весьма скверную. Про то, что случилось внутри тех сооружений годом ранее, седьмого октября девяносто девятого года.
- И что же там случилось?
- Тихо! - Марина подняла палец. - Тихо, не шуми!
- Что-там-слу-чи-лось? - прошипел я.
- Лось! - воскликнула Марина. - Это настоящий лось, Илья! Не спугни!
Она осторожно побрела по сугробу с камерой наперевес. Я присмотрелся - в ветках орешника плыла громадная тень, покачивая широкими рогами. Неужели это тот самый Старый Бардак, о котором писал папаша? Я замер. У меня перехватило дыхание, сердце будто билось внутри банки с солидолом.
- Марина, стой! - воскликнул я. - К черту лося, остановись!
Но она, забыв про все, отбросила палки, прижалась щекой к камере и медленно пошла навстречу Старому Бардаку. Лось мотал головой и продолжал неторопливо продираться через сухие ветки.
Вот вы, друзья, верите в закономерности? Вы верите в то, что все повторяется и идет по кругу? Если да, то вас вряд ли удивит дальнейшее развитие событий. Марина, как и моя матушка двумя неделями ранее, так увлеклась съемкой, что не заметила оврага прямо по курсу. Секунда-другая - и девушка, взвизгнув на всю округу, взмахнула руками и пропала из виду.
- Марина! - я попер через сугроб настолько быстро, насколько мне позволяли лыжи. На краю оврага я снял их и сиганул вниз. Что-то острое ударило меня по пояснице. Марина лежала на самом дне, ее ноги неестественно выгнулись, а лыжи, отстегнувшись при падении, лежали у головы.
- Мариночка, ты цела? - я похлопал ее по щекам. - Черт, ну угораздило же!
- Нормально все, - она выгнулась в спине, боль морщинками пробежала по ее лбу.
- Ты не ушиблась? Ничего не болит?
- Нет. Я цела. Чертов лось.
- Больше так не делай, не делай никогда!
- Илья, все хорошо.
- Тогда пойдем отсюда. Скоро Новый год, давай встретим его в полном здравии.
- Да, сейчас пойдем, конечно.
Марина лежала в паре сантиметров от огромной коряги, чьи острые ветки, подобно шипам, торчали из-под безобидной снежной шапки. По коже пробежал мороз от мысли, что эти сучья могли с ней сделать.
- А ведь все могло закончиться прямо сейчас, - прошептала она, глядя в пепельно-серое небо.
- Отчего такие мысли, Марина?
- Сама не знаю. Порой хочется, чтобы все оборвалось резко и без предупреждения. Как сейчас.
- Марина, - я прикоснулся к ее руке, почувствовал тепло ее ладошки через варежку. - Перестань думать о плохом. Скоро же Новый год.
- Да, - ответила она, смотря наверх остекленевшими глазами. - Ты сам знаешь, откуда у меня такие мысли. Просто я скучаю. Я очень по ней скучаю.
Мы лежали на дне оврага в Апастовском лесу, и последнее в году солнце шло к закату, сокрытое плотным слоем облаков. Такой мне запомнилась Марина в первые дни нашего знакомства, такой мне запомнилась зима в родном городе. Несколько минут мы еще смотрели в небо, затем встали, отряхнулись от снега и пошли домой.
2-30 декабря 2013
