Посёлок стоял низко, как будто прижимался к земле. Дома в один этаж, заборы перекошенные. Летом тут пахло пылью и перегретым железом, зимой дымом и сыростью. Вечером окна загорались не сразу: сначала слышались крики, звон бутылок, глухие удары дверей.
В этом посёлке жила семья: отец, мать и трое детей. Старшего звали Серёжа, ему было четырнадцать. Он всегда знал, что он «не такой». Это слово не произносили вслух, но оно висело в воздухе: в школе, дома, даже на улице.
Учился он плохо. Буквы путались, цифры убегали, слова в голове не складывались ни в какой смысл. Учительница вздыхала, смотрела поверх очков и говорила:
— Опять не готов.
Серёжа сидел, сжав плечи, и чувствовал, как внутри что-то уменьшается, будто его самого становится меньше. Он не был ленивым: он просто не понимал, зачем стараться, если всё равно скажут, что он тупой.
Отец приходил в школу редко, но метко. Пахло от него всегда одинаково: чем-то кислым и злым. Он садился на стул, расставлял ноги и говорил, не глядя на сына:
— Да пишите уже, что он дебил, чего тянуть. У нас в семье умных не водилось.
Учительница краснела, кивала, делала пометки. Серёжа смотрел в пол и чувствовал, как слова отца впечатываются в него, как клеймо. Но где-то глубоко, совсем глубоко, всё ещё жила надежда: может, он просто злится, может, он так говорит, а на самом деле…
Дома было шумно: младшие плакали, мать кричала, потом смеялась, потом снова плакала. Иногда она гладила Серёжу по голове - мимоходом, как гладят мебель. И он замирал в этот момент, боясь пошевелиться, чтобы это не закончилось.
Он ждал. Ждал, что однажды отец скажет: «Ладно, сын, давай попробуем ещё раз». Ждал, что мать сядет рядом и спросит: «Тебе тяжело?» Ждал не многого, просто, чтобы его позвали по имени без раздражения.
Но чаще его звали иначе:
— Эй, ты.
— Чего встал?
— Отойди, не мешай.
Он начал пропадать на улице. Сидел на старой качели, смотрел, как темнеет небо. Мечты у него были простые: чтобы дома было тихо, чтобы его не стыдились, чтобы кто-нибудь однажды встал на его сторону.
Иногда он представлял, как вырастет и уедет. В этих фантазиях он был другим: сильным, нужным, тем, кого ждут. Эти мечты были единственным местом, где ему было тепло и спокойно.
Но среда делала своё дело. Когда тебе годами говорят, что ты никто, ты постепенно перестаёшь искать, кем мог бы быть. Ты учишься не чувствовать, не хотеть, не ждать, потому что это больно.
В пятнадцать он уже знал: если не просить, не надеяться, не тянуться - будет не так больно. Он стал пустым и удобным. Учителя махнули рукой, родители перестали замечать.
И всё же иногда, поздно вечером, когда дом наконец затихал, Серёжа лежал и смотрел в потолок. И внутри поднимался тот самый детский вопрос: "А если бы было иначе? Неужели меня нельзя любить? А может я сам виноват?" Но этот вопрос так и оставался без ответа.