Покупка квартиры всегда сопряжена с нервами, но эта сделка обещала быть особенной с самого начала. Собственник – брутальный мужик под два метра ростом, старше сорока лет, с типичной русской фамилией Иванов и именем Константин. Ничего не предвещало бури, пока дело не дошло до подписи в договоре купли-продажи. Там стояло: Котя.
История, которую поведал мне старый моряк, уволившийся в запас в далеком 1969 году, всплыла в голове, как старая подводная лодка. Веселым я его не помнил. Всегда серьезный, сосредоточенный, даже сквозь его морские присказки: "Сука ты, а не матрос!", "Ни в манду, ни в Красную Гвардию!", "Торпедой вперед!" – сквозила какая-то горечь, которая, казалось, пропитала его насквозь.
– Костя, значит, – протянул я, глядя на подпись. – Интересно.
Иванов-Котя усмехнулся, обнажив крупные белые зубы.
– История длинная, – сказал он. – Но, если хочешь, могу рассказать. Только после сделки.
Любопытство взяло верх. Я согласился, и после подписания всех бумаг, обмена денег на ключи, мы оказались в ближайшем кафе. Костя заказал себе двойной эспрессо и пристально посмотрел на меня.
– Готов слушать? – спросил он, и я кивнул. – Тогда слушай.
Он начал с событий весны 1969 года, когда конфликт с Китаем на Даманском острове смешал все карты для моряков Тихоокеанского флота. Демобилизация, запланированная на май, отодвинулась на полгода. Гнев и разочарование захлестнули корабли. Три года службы вместо сухопутных двух казались вечностью. В те дни родилась частушка, которую Костя процитировал с неожиданным огоньком в глазах:
– "Пап-пап, дембель в мае, Пап-пап, на[дурили], Дембель будет только в ноябре!" – пропел он, и я невольно улыбнулся.
Костя замолчал, глядя в окно.
– Ну, и что все это значит? – спросил я, пытаясь связать его рассказ с загадочной подписью.
Он вздохнул и продолжил.
– После Даманских событий наш корабль зашел в иностранный порт. – Он сделал паузу, будто собираясь с духом. – Недалеко от нас пришвартовался американский военный корабль. Все высыпали на палубу, разглядывали их. И вот, видим картину: негр-матрос драит палубу, а белый матрос стоит рядом, курит, расслабляется.
Костя сделал глоток кофе.
– Тут, как назло, появляется наш замполит, – продолжил он. – Молодой, энергичный. Сразу сориентировался и давай политинформацию: "Вот, мол, смотрите, яркий пример расовой сегрегации в империалистических США!".
В этот момент, по словам Кости, произошло нечто неожиданное. Белый матрос докурил, подошел к негру, взял у него швабру и начал драить палубу сам. Негр, в свою очередь, отошел к борту, развалился и закурил.
– И что дальше? – спросил я, заинтригованный поворотом сюжета.
– Дальше – тишина, – ответил Костя. – Наши матросы ошарашенно посмотрели на замполита. Тот, как побитая собака, сжался и молча спустился в трюм.
– А причём здесь "Котя"? – не выдержал я.
– А вот теперь самое интересное, – усмехнулся Костя. – После этого случая мы долго обсуждали эту ситуацию. И кто-то сказал: "Вот что значит настоящая демократия! Каждый занимается тем, чем хочет". И тут один из матросов, Кото́в фамилия, возьми да и скажи: "А я тогда тоже буду, как белый американец! Буду курить, а не драить!". Замполит услышал и как заорет: "Ах ты, Котов! Будешь ты у меня котом!". Ну, и прилепилось к нему это прозвище – Котя. И ведь что интересно, прижилось. А когда дембельнулись, он всем говорил: "Зовите меня теперь только Котя". Вот и я его помню всю жизнь как Котю. А он, царство небесное, возьми да и умри лет пять назад...
Костя замолчал, погруженный в воспоминания. Я молчал вместе с ним, переваривая услышанное.
– И что, с тех пор ты подписываешься "Котя"? – спросил я наконец.
– Нет, конечно, – ответил Костя. – Это так, ностальгия. Решил вспомнить молодость.
Он опять замолчал, а я вдруг понял, что стою на пороге какой-то важной истины. Истории, притчи, анекдота. В лице этого брутального мужика с подписью "Котя" передо мной вдруг предстал целый мир, мир советской эпохи, мир матросов, политруков, Даманского острова, холодной войны и, конечно, вечной человеческой тяги к свободе и справедливости.
Я тоже глотнул своего кофе и сказал:
– Знаешь, Костя… или Котя… Мне кажется, я начинаю понимать.
Он улыбнулся. Это была уже совсем другая улыбка – теплая, искренняя, человеческая.
– Я рад, – сказал он. – Я тоже рад, что теперь живу в эпоху, когда можно подписываться как хочешь, и думать, как хочешь. Вот только...
– Что – только? – спросил я.
– Только швабры драить всё равно кому-то нужно.
Мы вышли из кафе. На улице был теплый летний вечер. Я посмотрел на Костю, и мне вдруг показалось, что он стал немного меньше ростом. Или просто я стал немного выше.
***
Прошло несколько месяцев. Я уже обжился в новой квартире, стены которой хранили историю о моряках, замполитах и американской демократии. Однажды вечером я сидел за компьютером, просматривал новости и вдруг наткнулся на статью о ветеране Тихоокеанского флота, Константине Иванове, который умер в доме престарелых. В статье была фотография. На ней был Костя.
По щеке скатилась слеза. Я вспомнил его рассказ, его присказки, его загадочную подпись "Котя". Вспомнил о том, как он смотрел в окно, когда говорил о Даманском острове, о том, как улыбался, когда рассказывал о матросе Котове. Вспомнил о том, как мы стояли на улице, и он сказал: "Швабры драить всё равно кому-то нужно".
Я закрыл ноутбук и вышел на балкон. Внизу шумел город. Я смотрел на огни машин, на окна домов, на звезды в небе. И вдруг понял, что история о Коте и американской демократии – это не просто анекдот из советского прошлого. Это история о каждом из нас. О том, как мы выбираем свой путь, о том, как мы боремся за свою свободу, о том, как мы находим свое место в этом мире. И о том, что даже в самой сложной и запутанной ситуации всегда есть место для юмора, для человечности и для надежды.
И еще понял, что подписать договор купли-продажи "Котя" - это не кликбейт, а память. Память о друге, о времени и о выборе, который каждый из нас делает каждый день - курить или драить палубу своей жизни.
***
Спустя год я решил сделать ремонт в новой квартире. Нанял бригаду строителей, и один из них, пожилой мужчина с усталым взглядом, показался мне знакомым. Я присмотрелся и узнал его.
– Вы… вы Котов? – спросил я, запинаясь.
Мужчина удивленно посмотрел на меня.
– Да, – ответил он. – А мы знакомы?
Я рассказал ему историю о Константине Иванове, о корабле, о замполите и об американской демократии. Рассказал о том, как Костя подписывался "Котя".
Котов слушал молча, опустив голову. Когда я закончил, он поднял глаза, полные слез.
– Это был мой лучший друг, – прошептал он. – Мы прошли вместе огонь и воду.
Я обнял его. Мы стояли так молча несколько минут.
– А что он вам рассказывал про тот случай? – спросил Котов, отстраняясь.
Я повторил историю так, как ее услышал от Кости. Котов кивнул и усмехнулся.
– Да, все было именно так, – сказал он. – Только он упустил одну важную деталь.
– Какую же? – спросил я с любопытством.
– Когда белый матрос начал драить палубу, – ответил Котов, – он сказал негру: "Эй, дружище, давай меняться!
У меня сегодня выходной".
И тут я все понял. Действительно, это был уже не анекдот. Это была чистой воды демократия в действии. История о том, как люди, несмотря на различия в цвете кожи, национальности и убеждениях, могут договориться и найти общий язык. История о том, что свобода – это не только право курить, но и право выбирать, чем заниматься в жизни. И о том, что настоящая дружба не знает преград.
***
С тех пор прошло много лет. Я часто вспоминаю Костю и Котова. Вспоминаю их историю, их смех, их слезы. И всегда думаю о том, как важно помнить прошлое, чтобы строить будущее. О том, как важно ценить свободу, как важно быть человеком. И о том, что швабры драить, конечно, кому-то нужно. Но драить их нужно с улыбкой и с пониманием того, что каждый из нас – капитан своей судьбы.
А подпись "Котя" на договоре купли-продажи – это не просто случайность. Это символ. Символ дружбы, свободы и демократии. Символ того, что даже в самой обычной квартире может скрываться целая вселенная.
И когда меня спрашивают, почему я так люблю свою квартиру, я всегда отвечаю: "Потому что она подписана Котей". И улыбаюсь. Потому что знаю, что эта история будет жить вечно. В стенах моей квартиры, в моем сердце и в памяти тех, кто ее услышит. И, может быть, когда-нибудь она станет легендой. Легендой о том, как Костя стал Котей, а простая покупка квартиры превратилась в путешествие вглубь истории и человеческой души.
Вечером, сидя на балконе, я смотрел на мерцающие огни города, и тихо произнес: "Ух ты, мы вышли из бухты!".
