Листок календаря держался изо всех сил, будто не хотел отпускать уходящий год. Люба потянула за уголок, и бумага оторвалась с тихим шелестом.
«31 декабря. Вторник».
Она сжала листок в кулаке, чувствуя, как бумага мнётся под её пальцами. Год заканчивается. Первый год без него....
Она бросила комочек в жестяное ведро у печки, где на дне лежала груда таких же скомканных дней, недель, месяцев, вся её жизнь в одиночестве.
Тишина в доме была не просто отсутствием звуков. Она была живой, плотной, висела в воздухе, как морозный туман, проникая в каждую щель, в каждую складку занавески. Дом, крепкий, рубленный ещё свекром из вековых сосен, теперь казался пустой скорлупой. Стены, которые когда-то хранили гомон детских голосов, тяжёлые шаги Степана, его низкий, спокойный смех, теперь хранили только холод и воспоминания.
Люба подошла к старому, полированному комоду. Над ним висели фотографии. Летопись её жизни. Вот они, молодые, почти дети. 1972 год. Свадьба. Она в белом платье, сшитом по журналу «Работница», он в чёрном костюме, доставшемся от старшего брата, чуть мешковатом, но как он старался выпрямиться!
Люба помнила, как после ЗАГСа, уже дома, он снял пиджак, расстегнул воротник рубашки, облегчённо вздохнул и сказал, глядя на неё застенчиво и в то же время властно: «Ну, вот мы и женаты. Теперь, Любушка, душа в душу, до самого конца».
А она, смущённая и счастливая, ответила: «Душа в душу, Степа. Только гости ждут, пойдем отмечать».
На следующей фотографии они уже с детьми. Серёжка, года два, сидит у неё на коленях. Настя, крохотный свёрток, у Степана на руках. Он держал дочь так бережно, словно она была из тонкого стекла. Он боялся коснуться щетиной её розовой щёчки.
«Моя девочка. Посмотри, как палец мой держит!».
И Люба смотрела, и её переполняло такое простое, тёплое счастье, что казалось, его хватит на всю жизнь.
Дальше внуки. Снимки уже распечатанные на цветном принтере. Даша в вязаной шапочке, Мишенька с огромной пластиковой машинкой. Их голоса она слышала чаще по телефону.
Сегодня утром по видеосвязи звонила Настя. Лицо дочери на экране смартфона было весёлым и озабоченным.
«Мама, с Новым годом! Мы тебя целуем! Мишка, расскажи бабушке стишок!».
Мальчик что-то быстро пролепетал, глядя куда-то в сторону, и тут же за кадром раздался голос зятя: «Насть, всё, мы опаздываем!».
«Мама, я потом перезвоню! Целуем!» — и экран погас.
Сергей с Севера прислал голосовое сообщение, короткое, на фоне шума и ветра: «Мать, привет. Ты как там? Я на смене, празднуем по-рабочему. Не скучай. С Новым годом». Голос хриплый, усталый. Она прослушала его несколько раз, пытаясь уловить в интонациях что-то от Степана. Что-то было, но неуловимое, как запах, который нельзя поймать в ладони.
Она просила их: «Присылайте мне календари отрывные, большие, как раньше. Чтобы я листок оторвала и день прошёл». Дети смеялись, но выполняли её прихоть. Сергей присылал с видами сурового Севера, Настя с милыми котиками. Люба вешала их на гвоздь возле печки и каждое утро, сидя за чашкой чая, совершала свой маленький ритуал: брала за уголок, отрывала, смотрела на новое число. Так, листок за листком, она проживала свою жизнь без мужа. И вот дошла до самого конца.
Ровно год назад он ушёл. Она помнила тот день в деталях, как киноленту, которую прокручивала в голове снова и снова, пытаясь найти момент, где можно было бы всё изменить.
Было морозное, солнечное утро. Они сидели за завтраком.
— Схожу на Студёную, — сказал Степан, отламывая кусок хлеба и макая его в сметану. — Возьму палатку, с ночёвкой.
— Да ну тебя, Степан, — вздохнула она, доливая ему в кружку крепкого чая. — Мороз, пешком десять километров. Тебе уже не тридцать лет.
— А я что, по твоему, развалина? — он фыркнул, но глаза смеялись, голубые и ясные, как зимнее небо. — Дорога знакомая. Перейду трассу, а и там лесная тропа прямо к реке.
— Осторожней там, на рыбалке своей, — попросила она, подавая ему его старую, потертую рыбацкую сумку, уже собранную им с вечера.
Он встал из-за стола, высокий, чуть сутулясь. Одел неизменную стёганую телогрейку и шапку-ушанку. Лицо обветренное, в морщинах, но сильное, родное. На пороге обернулся.
— Ну, я пошёл. Не скучай.
— Ступай.
Он кивнул, повернулся и зашагал размашистым, уверенным шагом, шагом хозяина. Она смотрела ему в спину, пока не скрылся за поворотом у старого колодца. Больше Люба мужа не видела.
Боже, как она искала! Сначала ждала двое суток — мало ли, задержался, решил порыбачить подольше. На третьи сутки, когда тревога переросла в холодный ужас, пошла к соседу, старику Николаю, последнему из местных мужиков, у которого была «Нива». Тот, кряхтя, завёл машину, и они поехали по направлению к Студёной. Не доезжая до лесной тропы, нужно было пересечь широкую асфальтированную трассу, ведущую в областной центр. Именно на этом переходе, на обочине, в рыхлом, запорошенном свежим снегом кювете, они и нашли. Не его. Его шапку-ушанку. Сбитую, грязную, валявшуюся в снегу. И рядом — большое, ужасающе тёмное пятно, которое даже обильный снегопад не смог скрыть до конца.
Дальше — словно кошмарный сон. Полиция, участковый, следователь из города. Протоколы, вопросы, которые повторялись с тупой настойчивостью.
«Во сколько ушёл?», «Во что был одет?», «Мог ли уйти к другой?». Потом вердикт, озвученный усталым следователем, который избегал смотреть ей в глаза: «Скорее всего, наезд. Ночью, в гололёд, на трассе. Водитель скрылся. Следов шин масса, да и время прошло. Тело… могло упасть в глубокий кювет, его завалило снегом, могли утянуть дикие животные… Женщина, вы понимаете, бывает».
Она не понимала. Не могла понять, как её Степана, целого, живого, тёплого, могло не стать вот так, в одно мгновение, на знакомой дороге, в пяти километрах от дома. Она исходила пешком все обочины вдоль той злосчастной трассы на несколько километров в обе стороны, заглядывала в каждый овраг, звала его, пока голос не садился в хрип. Ходила и на саму Студёную, будто он мог волшебным образом оказаться там, у своей любимой заводи под обрывистым берегом. Но река молчала, покрытая льдом и снегом.
Прошёл год.
Год, когда она жила в режиме перманентного ожидания. Каждый стук в дверь, каждый звук машины, останавливающейся у калитки, заставлял её сердце бешено колотиться. Но никто не приходил. Тишина сгущалась, становилась осязаемой.
И вот этот день — 31 декабря. Первый Новый год за более чем пятьдесят лет, который она встречала в полном одиночестве. Дети далеко, друзья-ровесники — кто умер, кто к детям в город подался. Деревня тихо вымирала. А рядом, на месте старых, покосившихся изб, вырастали, как грибы после дождя, яркие, нарядные дачи городских.
От соседней дачи, отделённой от её участка новым высоким забором, доносился гомон. Приехали встречать праздник. Люба видела семью, молодую, с детьми. Весь день они шумели во дворе: строили снежную горку, визжали и смеялись, катаясь на санках. Каждый их счастливый возглас, каждый взрыв детского смеха был для неё тонким, острым ножом, вонзающимся в самое сердце. Она сидела у окна, смотрела, как в свете уличного фонаря кружатся бесчисленные снежинки, и чувствовала, как тоска подкатывает к горлу.
Когда окончательно стемнело и на прояснившемся морозном небе зажглись первые звёзды — холодные, одинокие, безучастные, — Люба не выдержала. Накинула старый ватник Степана, что всё ещё пах им, повязала тёплый платок и вышла на крыльцо. Лёгкий морозец щипнул за щёки. Она глубоко вздохнула, и белый пар улетел в темноту, растворившись в ней без следа. Нашла глазами Полярную звезду — ту самую, которую Степан показывал внукам, приезжавшим летом: «Вот, смотри, Мишка, чтобы не заблудиться. Всегда на север показывает». И в этот момент, сквозь завывание ветра она что-то услышала. Это был тонкий, пронзительный, бесконечно жалобный звук. Скулёж.
Доносился он с ее участка. Люба, не раздумывая, шагнула с крыльцу и утопая в снегу подошла к забору. В глубоком сугробе, прямо под самым забором, прижавшись к холодным доскам, сидел маленький щенок. Совсем крошечный, нелепый, с короткой шерсткой, огромными, как лопухи, висячими ушами и большими, полными страдания и вопроса, глазами. Весь дрожал мелкой дрожью, покрытый инеем, похожий на заснеженный комочек несчастья.
«Господи… Кутенок… — выдохнула Люба. — Ты как сюда попал? Откуда?»
Щенок, увидев движение, запищал ещё жалостливее и попытался подползти, но увяз в снегу. Он был явно породистый. Люба быстро, почти автоматически, расстегнула ватник, бережно подхватила замёрзший комочек и засунула его за пазуху. Щенок вздрогнул от неожиданности, потом притих, прижавшись всем тельцем к её теплу. Он был так мал, так беззащитен.
«Ну всё, милый, всё, сейчас согреемся», — бормотала Люба, застёгивая одежду и направляясь к ярко освещённому соседскому дому. Огни в окнах горели так весело и гостеприимно, что ей стало неловко за своё вторжение, но держать щенка на морозе она не могла.
Ей открыла женщина лет тридцати пяти, с приятным лицом, в праздничном фартуке, испачканном чем-то малиновым.
— Да? Ой, здравствуйте! Вы… к нам?
— Простите за беспокойство, — сказала Люба, и её голос прозвучал сипло от мороза и волнения. — Это не ваша, часом, собачка?
Она расстегнула ватник. Из-за пазухи выглянула чёрная мордочка с огромными печальными глазами.
Женщина ахнула, прикрыв рот ладонью.
— Арчи! Боже мой, где ты был! Дети с ума сходят, муж уже полдеревни обегал! Заходите, заходите скорее, замёрзли же!
Любу почти ввели в дом. Яркий, ослепительный свет, жар от камина, густой, праздничный запах хвои, мандаринов, жареной птицы и чего-то сладкого — всё это обрушилось на неё, вызвав лёгкое головокружение. В гостиной, у огромной, до потолка, искусственной ели, увешанной сотнями огоньков и шаров, сидели двое детей — мальчик лет восьми и девочка помладше. Оба с красными от слёз глазами, притихшие, как мышки. Увидев щенка в руках матери, они вскрикнули в один голос:
— Арчи! Ты нашёлся!
— Да, нашёлся, спасибо нашей соседке! — женщина взяла щенка, прижимая его к себе, а дети тут же облепили её, пытаясь дотронуться до любимца.
В этот момент с улицы, хлопнув дверью, ворвался мужчина — высокий, энергичный, в расстёгнутой дорогой пуховике, весь запушённый снегом, с лицом, искажённым беспокойством.
— Нигде! Я до крайних домов дошёл… — он замолк, увидев счастливую семейную сцену. Лицо его мгновенно преобразилось, напряжение сменилось глубочайшим облегчением. — Нашёлся! Где?
— Соседка нашла, в ее дворе у забора сидел, — кивнула жена на Любу.
Мужчина, Алексей, как он сразу представился, снял перчатки и крепко, по-мужски, пожал Любе руку.
— Спасибо вам огромное. Вы нас спасли в прямом смысле. Детский праздник, да и наш, был бы безнадёжно испорчен. Оставайтесь с нами встречать! Мы не позволим вам отказываться.
Люба попыталась было возразить, бормоча что-то про «неудобство» и «не хочу мешать», но дети уже хватали её за рукава и тянули к столу, а в глазах Ирины, жены Алексея, читалось такое сердечное участие, что все протесты разбились о эту стену тёплого гостеприимства. Её увели в ванную согревать руки, потом усадили за огромный стол, ломящийся от яств, влили в этот чужой, но такой живой праздник.
Встречали Новый год все вместе, смотрели по телевизору на огни Кремля, считали удары курантов. Когда раздался бой, все закричали «Ура!», дети зазвенели бокалами с лимонадом, взрослые чокнулись бокалами с шампанским. Люба, с крошечным бокалом в руке, который ей вручила маленькая Маша, вдруг поймала себя на мысли: «Я сижу за чужим столом, но я не одна. Жизнь, она всё ещё идёт. Мимо меня, да. Но она не остановилась».
И в эту секунду, в самый разгар всеобщего веселья, её сердце сжалось не от боли, а от странной, горькой благодарности к этим почти незнакомым людям.
Позже, когда дети, уставшие и счастливые, отправились спать на второй этаж, а Арчи, накормленный и отогретый, устроился на коврике у камина и сладко сопел, разговор стал тише. Ирина убрала со стола, поставила на плиту чайник. Алексей разлил по стопкам коньяк — «для сугреву и разговора». И в этой уютной, тёплой атмосфере Люба, размягчённая непривычным вниманием, сытностью еды и, возможно, глотком алкоголя, вдруг заговорила. Не специально, а как-то само собой полилось.
Она рассказала им про Степана. Не про исчезновение сразу, а про него самого. Про то, каким он был: немногословным, но с потрясающим чувством юмора, который проявлялся в сухих, метких словечках; про его золотые руки, которые могли починить всё что угодно; про его страсть к рыбалке. Рассказала про то, как он, уже будучи дедом, мог часами возиться с внуком, собирая какую-нибудь невероятную конструкцию из палок во дворе. Говорила она ровно, иногда с улыбкой, и только в самом конце голос её дрогнул, когда она произнесла: «А год назад он ушёл на речку Студёную, через трассу. И не вернулся. Нашли только шапку. И следы… следы наезда. И всё».
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине. Ирина смотрела на неё с глазами, полными сочувствия. Алексей же склонил голову, его лицо стало сосредоточенным, внутренне напряжённым. Он медленно выпил свою стопку, поставил её на стол со лёгким стуком.
— Любовь Степановна, — начал он очень осторожно, будто подбирая слова. — Я… я травматолог-хирург. Работаю в больнице в городе. Ровно год назад, в первых числах января, к нам в отделение доставили мужчину. Его привезла «скорая» с места ДТП на трассе… как раз в вашем направлении. Водитель скрылся. Пострадавший был без документов, в простой одежде, с тяжёлой черепно-мозговой травмой, переломом бедра, рёбер… Состояние было критическим.
Люба замерла. Весь мир сузился до лица соседа. Она перестала дышать.
— Его прооперировали, выходили. Физически он восстановился, хоть и с последствиями. Ходит, но с тростью. Но… — Алексей сделал паузу, глядя прямо на неё, — с памятью произошла катастрофа. Полная ретроградная амнезия. Он не помнил абсолютно ничего. Ни своего имени, ни где живёт, ни кто он. Всё, что было до травмы, — чистый лист.
— Как он выглядит? — выдавила Люба. Её голос прозвучал хрипло и неестественно.
— Высокий. Худощавый, но крепкого сложения даже после болезни. Волосы густые, седые, почти белые. Глаза… светлые, голубые или серые. На лице шрам, вот здесь, — он провёл пальцем по своей левой скуле.
Люба вскочила так резко, что стул с грохотом упал на пол. Она стояла, прижимая обе руки ко рту, чтобы не закричать. Перед глазами всё поплыло. Она услышала, как Ирина вскрикнула: «Любовь Степановна!», почувствовала, как Алексей подхватил её под локоть, усаживая обратно в кресло. Ей дали воды, она сделала несколько судорожных глотков.
— Это он, — прошептала она, и слёзы, наконец, хлынули, горячие, обжигающие. — Шрам от щепы, он топором дрова колол, она отскочила. Это Степан. Он жив? Он жив?!
— Жив, — твёрдо сказал Алексей, опускаясь перед ней на корточки и глядя ей в глаза. — Он жив, Любовь Степановна. Но, пожалуйста, вам нужно взять себя в руки. Я должен вас предостеречь. Это может быть не он. Совпадения, хоть и маловероятные, но бывают. И даже если это он… он вас может не узнать. Амнезия вещь жестокая и непредсказуемая. Я не хочу, чтобы вы…
— Это он, — перебила она с такой невероятной, абсолютной уверенностью, что Алексей замолк. — Я знаю. Сердце не обманешь. Где он? Скажите, где мой муж?
Алексей вздохнул, встал, прошёлся по комнате.
— Вот в этом вся загвоздка. Я точно не знаю, куда его определили после выписки. Пациентов с такой потерей памяти, без документов, без родных, обычно переводят в государственный психоневрологический интернат или пансионат для престарелых. В области их несколько. Я не занимался его дальнейшей судьбой, после выписки он перестал быть моим пациентом. Я знаю только историю болезни под номером.
От этих слов у Любы похолодело внутри. Казалось, она уже почти дотянулась до Степы, а теперь снова теряет в лабиринте безразличных учреждений.
— Но мы найдём, — твёрдо сказала Ирина, кладя руку на её плечо. — Леша, ну ты же можешь навести справки?
— Конечно, могу, — кивнул Алексей, уже доставая телефон. — Но сейчас ночь, к тому же Новый год. Все учреждения закрыты. Первые звонки можно будет сделать только завтра, второго января, и то не факт, что кто-то будет на месте. Нужно набраться терпения.
Терпения? Теперь, когда надежда, острая и болезненная, вонзилась в её сердце, ждать было невыносимо. Но выбора не было.
Эту ночь Люба провела без сна. Лежала и смотрела в потолок, а в ушах звучало: «Он жив. Он жив. Он жив». Это было и счастьем, и новой пыткой. Что с ним? Как он выглядит? Узнает ли? А если нет? Вопросы вихрем кружились в голове.
Второго января, пока дети доедали сладости и играли с Арчи, Алексей удалился в свой кабинет. Люба сидела на кухне с Ириной, пыталась пить чай, но руки дрожали так, что ложка брякала о блюдце. Она ловила обрывки разговора за дверью: «Да, Петрович, с Новым годом! Извини, что в праздник… Да, дело срочное… Нет, имени нет, только описание и примерная дата поступления… Да, из нашего травматологического… Переводили? Куда? Ты не помнишь?.. Понимаю. Может, в документах отделения что-то есть?.. Спасибо, буду ждать».
Первый звонок не дал результата. Второй тоже. Алексей выходил из кабинета с напряжённым лицом.
— Никто ничего не помнит. Архивы будут доступны только после праздников. Таких «беспаспортных» несколько человек за год прошло, и чтобы уточнить, нужно официальный запрос делать.
Люба чувствовала, как надежда начинает медленно, но верно сочиться сквозь пальцы, как песок. К вечеру у Алексея был составлен список из пяти возможных учреждений в радиусе ста километров. Решено было ехать в город, в их квартиру, и с утра третьего января начать обзванивать их все, а потом объезжать по очереди.
Дорога в город прошла в тяжёлом молчании. Люба смотрела в окно на мелькающие снежные поля и думала только об одном: «Держись, Степан. Я уже близко. Я еду».
Третье января стало днём телефонных боёв. Алексей, используя всё своё обаяние, статус врача и личные связи, пробивался через бюрократические барьеры. Люба сидела рядом в гостиной их городской квартиры, вцепившись пальцами в колени, и слушала.
— Здравствуйте, это Алексей Семёнов, из областной больницы… Да, мне нужно уточнить судьбу пациента… Примерно год назад, мужчина, без памяти… Нет? Вы уверены? Может, перепроверите?.. Спасибо.
— Алло? Пансионат «Сосновый бор»?.. Нет? Хорошо, спасибо.
— «Ветеран»? Соедините, пожалуйста, с медицинской частью…
Каждый отказ был, как удар. После пятого или шестого звонка Алексей, положив трубку, обернулся к ней. На его лице было усталое сочувствие.
— Любовь Степановна, это может занять не один день. Нужно быть к этому готовой.
— Я готова, — ответила она просто. — Буду звонить сама, если надо. Буду ездить в каждый. Пока не найду.
Её решимость, казалось, подействовала. Алексей снова взялся за телефон. И вот, ближе к вечеру, произошёл прорыв. Он говорил с кем-то долго, задавая уточняющие вопросы, кивая.
— Да, да, шрам на скуле… Да, ходит с тростью… Он у вас?! Вы уверены?.. Можете подтвердить?.. С заведующей отделением можно поговорить? Минуточку.
Он прикрыл трубку рукой, и его глаза блеснули.
— Кажется, нашли. Пансионат «Берёзка». В шестидесяти километрах отсюда, в сторону райцентра.
Сердце Любы замерло. Алексей снова заговорил в трубку, представился, объяснил ситуацию. Потом кивнул: «Да, жена нашлась. Хочет приехать. Завтра утром? Да, конечно, договорились. Спасибо вам огромное».
Когда он положил трубку, в комнате повисла тишина, полная невероятного облегчения.
— Это он, — сказал Алексей, улыбаясь. — Заведующая описала его точь-в-точь. Она ждёт нас завтра с утра. Но, Любовь Степановна, — его лицо снова стало серьёзным, — она предупредила. Он очень замкнут. Никого не узнаёт. Вы должны быть готовы ко всему.
Люба кивнула. Она была готова. Готова увидеть его каким угодно, лишь бы живым.
Ночь перед поездкой была самой длинной в её жизни. Она представляла себе их встречу в тысяче вариантов, самый страшный из которых, что это не ее муж.
Утром третьего января они поехали. Дорога казалась бесконечной. Люба молчала, сжав в руках старую фотографию их со Степаном, ту самую, свадебную. Алексей, понимая её состояние, тоже не заговаривал.
«Берёзка» оказалась не мрачным заведением, а аккуратным комплексом одноэтажных кирпичных корпусов среди голых, заиндевевших берёз. Чисто, но безлико.
В холле их встретила заведующая отделением — женщина лет пятидесяти, в белом халате.
— Вы Любовь Степановна? Он в седьмой комнате. Он очень отстранённый. Почти не говорит. Целыми днями сидит у окна. Будьте готовы, что он может вас просто не заметить.
Каждое слово заведующей было как удар молотка по хрупкой надежде, но Люба лишь кивнула, сжав сумку так, что костяшки побелели. Она прошла через год мучительных поисков. Пройдёт и через это.
Они двинулись по длинному, ярко освещённому коридору. Пол блестел от частого мытья, стены были выкрашены в безрадостный коричневый цвет. Из открытых дверей доносились звуки телевизоров, чьё-то монотонное бормотание. Люба шла, не чувствуя ног, Алексей шёл рядом, на всякий случай готовый её поддержать.
В конце коридора заведующая остановилась у двери с аккуратной табличкой «7». Она постучала, приоткрыла и мягко сказала в щель:
— К вам посетители.
Потом отступила, давая Любе пройти.
Комната была небольшая, на две кровати. Вторая, видимо, пустовала. У окна, в простом деревянном кресле, сидел мужчина. Он был повёрнут к ним спиной и смотрел в окно, где медленно, словно нехотя, падал редкий снег. Высокие, чуть ссутуленные плечи в сером трикотажном халате. Седая, коротко остриженная щетина волос на затылке, неподвижная, застывшая поза.
Люба замерла на пороге. Воздух словно выкачали из лёгких. Всё внутри сжалось в один тугой, болезненный комок. Она узнала эти плечи, узнала изгиб шеи. Узнала своего мужа, даже не видя лица.
Он не обернулся на стук, не пошевелился.
— Степа… — имя сорвалось с её губ шёпотом, хриплым, чужим.
Никакой реакции. Он продолжал созерцать снегопад.
Люба сделала шаг вперёд, ещё один. Пол под ногами казался ватным. Обошла кресло, чтобы оказаться в его поле зрения, и снова замерла.
И увидела его лицо.
Это было лицо её Степана и в то же время — не его. Черты — те самые: крупный, прямой нос с лёгкой горбинкой, высокие скулы, упрямый подбородок. Но кожа была странного, воскового оттенка, морщины стали глубже, резче, будто вырезанными ножом. И глаза… Его ясные, живые, голубые глаза были теперь пусты. Не тусклыми, а именно пустыми. Как два осколка зимнего неба, в которых не отражалось ничего — ни любопытства, ни тоски, ни мысли. Он смотрел сквозь неё, будто его душа ушла куда-то очень далеко, оставив лишь оболочку.
Отчаяние, острое и леденящее, пронзило её. «Не узнаёт. Он не здесь».
Но она не отступила, не могла. Опустилась перед креслом на колени, и осторожно, чтобы не испугать, положила свою руку поверх его руки, лежавшей на подлокотнике. Рука была холодной, сухой, с проступающими венами.
— Степа… — сказала она громче, глядя прямо в эти пустые глаза. — Это я, Люба. Твоя Люба. Посмотри на меня, пожалуйста.
Он медленно, с огромным трудом, словно каждое движение давалось ценой невероятных усилий, перевёл взгляд с окна на свою руку, на её руку, лежащую сверху. Потом его взгляд пополз вверх, по её рукаву, к плечу, к шее и, наконец, остановился на её лице.
Он смотрел. Минута растянулась в вечность. В коридоре тикали часы. Алексей и заведующая замерли у двери, не дыша.
И вдруг… в глубине этих пустых глаз что-то дрогнуло. Словно далёкая, почти угасшая искра на мгновение вспыхнула в пепле. Его зрачки чуть сузились, будто пытаясь сфокусироваться. Губы, тонкие, бледные, беззвучно шевельнулись.
— Ты… — прошептал он. Голос был похожим на скрип несмазанной двери. — Ты… опять.
Люба едва не вскрикнула. Она сжала его руку сильнее, пытаясь передать ему своё тепло, свою жизнь.
— Не «опять», Степа. Я здесь, наяву. Я нашла тебя. Я искала тебя целый год.
Он покачал головой, совсем чуть-чуть, с выражением глубочайшего недоумения и усталости.
— Нет… Ты во сне. Ты всегда… во сне приходишь. Когда… когда становится совсем пусто и страшно. Ты приходишь, садишься вот так… и молчишь. Или говоришь, но я не слышу слов. Только лицо твоё вижу.
Слёзы, которые копились год, хлынули из глаз Любы горячим потоком. Они текли по её щекам, падали на его руку, на их сцепленные пальцы.
— Это не сон, родной. Это правда. Я настоящая. Я твоя жена, мы живём в деревне Берёзовка. У нас дом, дети, Сергей и Настя. Внуки. Ты помнишь? Хоть что-нибудь помнишь?
Он снова вгляделся в её лицо, залитое слезами, и теперь в его взгляде появилась мучительная попытка пробиться сквозь толщу тумана. Он видел её слёзы, и это, казалось, волновало его больше, чем её слова.
— Не плачь… — произнёс он снова, и в его голосе проскользнула тень чего-то, что было похоже на старую, привычную заботу. — Не надо… плакать.
И тогда он сделал движение, которое она видела тысячи раз за их совместную жизнь. Он освободил свою руку из-под её ладони, медленно, неуверенно поднял её и большим пальцем, грубовато и в то же время бесконечно нежно, стёр слезу, скатившуюся по её щеке.
Этот жест, этот простой, инстинктивный жест заботы, прорвавшийся сквозь все барьеры болезни и забвения, стал для Любы сигналом. Она обхватила руку мужа обеими руками, прижалась к ней мокрым лицом и зарыдала не сдерживаясь, навзрыд, выплескивая все, что душило её каждый день и каждую ночь этого кошмарного года.
И случилось чудо. Пустота в глазах Степана разом рассеялась. Её сменило потрясение. Он вздрогнул всем телом, будто его ударило током. Его пальцы сжали её руку с такой силой, что ей стало больно.
— Лю… ба? — вырвалось у него, громко, отчётливо, с надрывом. — Любушка моя? Это… правда?
Он произнёс её имя так, будто вытащил его из самой тёмной, самой заброшенной глубины своей памяти — самое драгоценное, самое важное, что там оставалось. Не своё имя, не имена детей — её имя. Оно было якорем, который удержал его личность от полного распада.
— Да! — закричала она сквозь рыдания, через спазмы в горле. — Да, Степа, это я! Я! Настоящая!
Он с трудом, опираясь на подлокотники, поднялся из кресла. Она вскочила на ноги. Они рухнули друг другу в объятия. Степан обвил жену руками с той самой родной силой и прижал к себе. Он был худой, почти костлявый, в нем не было прежней мощи, но в этом объятии была сохранённая где-то в самых потаённых уголках его души любовь. Он зарылся лицом в её седые волосы и его плечи затряслись. Он не рыдал, а издавал короткие, прерывистые звуки, похожие на стон.
— Люба… Любушка… — повторял он, захлёбываясь, как заклинание. — Я думал… я думал, я с ума схожу. Одно лицо, только твоё. Больше ничего в голове. Только твоё лицо. Каждый день, каждую ночь. Я боялся… боялся, что если перестану его видеть, то и меня не станет.
Они стояли так, не размыкая объятий, не замечая никого вокруг. Весь мир, вся боль, все долгие месяцы тоски и неведения — всё это растаяло, испарилось в жарком огне этой встречи. Алексей и заведующая тихо вышли, прикрыв за собой дверь, оставив их наедине со своим невероятным, выстраданным чудом.
Потом они сели рядом, на край его кровати. Степан не отпускал её руку, держал так крепко, будто боялся, что она растворится в воздухе, если он разожмёт пальцы.
— Расскажи мне, — попросил он тихо, голос всё ещё дрожал. — Кто я? Где наш дом? Я ничего… ничего не помню. Только тебя.
И она начала рассказывать. Медленно, сквозь слёзы говорила о их молодости, о первой встрече на деревенских посиделках, как он, застенчивый, подарил ей шоколадку. О рождении детей, о первых шагах Серёжи, о том, как дочка впервые сказала «папа». О его нелепой, трогательной гордости. О рыбалках, грибах, о том, как он всегда носил её сумки из магазина. Она показывала ему старую фотографию, водила его пальцем по изображению их молодых лиц. Он смотрел, и в его глазах вспыхивали искорки.
— И щенок, — вдруг сказала она, смеясь сквозь новые слёзы. — Ты знаешь, как я вышла на твой след? Меня к тебе привёл щенок. В новогоднюю ночь. Маленький, замёрзший, по имени Арчи. Если бы не он… если бы я не вышла во двор от тоски… я бы сидела одна в нашем доме и не узнала бы от соседей, что ты мог выжить. Щенок был тем самым… звеном.
Степан медленно покачал головой, и на его измождённом лице, впервые появилось нечто, напоминающее улыбку.
— Щенок? — переспросил он. — В Новый год? Чудо… Новогоднее чудо?
— Да, — кивнула Люба, снова обнимая его, чувствуя, как его рука легла ей на плечо. — Самое настоящее новогоднее чудо для нас обоих. Оно пришло с большими ушами и жалобным скулёжем.
Они сидели, прижавшись друг к другу, за окном в тихом танце продолжал кружиться снег. Впереди были бумаги, долгое и трудное, может быть, неполное возвращение памяти. Но самый главный шаг был сделан.
Они нашли друг друга. Сквозь год разлуки и боль. Их свело чудо, у которого были висячие уши, холодный нос и имя — Арчи.