Да, вы не ошиблись. Эта картина — один из самых шокирующих и притягательных сюжетов в залах старой европейской живописи. Представьте, Вы, как и я, стоите перед полотном Жана-Франсуа де Труа (1679 г.) и чувствуете лёгкое замешательство: перед вами не возвышенная аллегория, а откровенная, почти театральная сцена соблазнения. Пожилой мужчина в роскошных одеждах, две молодые красавицы, обнажённые по пояс, одна из которых подносит ему бокал вина… И это — библейская история? Что это: средневековый нравственный урок или пикантное развлечение для аристократов?
Для начала — забудьте про «средневековье».
Картина написана в 1679 году, это эпоха барокко, век Людовика XIV, «короля-солнца». Версаль, парики, пудра, изощрённый этикет и такая же изощрённая чувственность, прикрытая тканью мифологии. Это не средневековый примитив, а сложное, интеллектуальное и абсолютно светское искусство для избранных.
Что вообще происходит на картине? Сюжет из 19-й главы Книги Бытия.
Кратко: Бог решил уничтожить грешные города Содом и Гоморру. Праведника Лота с семьёй ангелы вывели из города, велев не оглядываться. Жена Лота оглянулась и превратилась в соляной столп. Лот с двумя дочерьми укрылся в пещере. Девушки, решив, что весь мир погиб и они остались последними людьми на земле, дали отцу вина и, опоив его, вступили с ним в связь, чтобы «восстановить род». От этих связей родились родоначальники враждующих племён — моавитяне и аммонитяне.
Почему этот шокирующий сюжет так любили в XVII веке?
Здесь кроется вся суть.Для художника эпохи барокко это был не сюжет про инцест. Это был идеальный повод для демонстрации мастерства и решения художественных задач:
Драма и театр.
Сцена в пещере — готовая театральная мизансцена. Драматический контраст: тёмный грот и сияющая, почти мраморная плоть дочерей. Это история о страхе, отчаянии, жертвенности и извращённой логике.
Виртуозность кисти.
Художник блещет умением писать разные фактуры: шёлк и бархат одежд Лота, тёплую кожу девушек, холодный металл кувшина, прозрачное вино в бокале.
Разрешённая эротика.
Церковь уже не диктовала строгие каноны, как в Средневековье. А светским заказчикам, уставшим от сухой религиозности, требовалась «вкусная» живопись. Библейский сюжет служил благовидным предлогом для изображения обнажённого женского тела. Это была не пошлость, а изысканная игра для знатоков.
Мораль?
Она двусмысленна. Формально история — предостережение о последствиях пьянства и утраты бдительности. Но художник де Труа, работавший при блистательном версальском дворе, акцентирует не мораль, а чувственность момента. Взгляд дочери, подносящей вино, — это не взгляд жертвы или хищницы, а взгляд куртизанки, знающей своё дело. Лот не сопротивляется, его жест скорее выражает слабость и принятие.
Так инцест или жанр?
Ответ: это сложный жанр мифологической и библейской живописи с сильным эротическим подтекстом. Прямого прославления инцеста здесь как бы и нет. Есть анализ человеческой природы в экстремальных обстоятельствах, облечённый в совершенную эстетическую форму. Для зрителя XVII века эта картина была чем-то вроде интеллектуального триллера с элементами эротики — высоким искусством, щекочущим нервы. Но! Нужно понимать, это всё для зрителя XVII века.
Почему именно картина де Труа в Эрмитаже так примечательна?
Жан-Франсуа де Труа— мастер «большого стиля», придворный художник. Его трактовка не груба, а изящна и холодна. Он превращает шокирующую драму в изысканное зрелище. Сравните это с более ранними, пугающими версиями (например, у Лукаса Кранаха), где акцент на грехе и возмездии. Здесь же — на красоте, молодости, игре света на коже и ткани. Грех становится предлогом для демонстрации живописного блеска.
Так что же мы видели в Эрмитаже?
Мы видели не средневековую «пошлость» и не проповедь. Мы видели блестящий образец светского барокко, где религия — лишь повод, а настоящая тема — власть красоты, мастерство художника и сложная, неоднозначная природа человеческих поступков. Эта картина — диалог со зрителем на языке аллегории и чувственности, диалог, который в прагматичном XXI веке мы почти разучились понимать, но наша реакция — замешательство, интерес, шок — доказывает, что её мощь никуда не делась.
Это искусство, которое не судит, а показывает. И в этом его главная сила и провокационность.