Этой книгу я купил в Твери. Почему то хотелось прочитать и ее после того, как я осилил Очерки о европейской философии его же авторства. Эта книга оказалась сложнее. И как сложный лес, я еще в нее вернусь. Хотя есть уже первые победы в понимании. Так и читаются Великие книги
То, что мы очень часто называем реальными экономическими и общественными отношениями, есть всего лишь наша абстракция.
Которую мы материализуем совершенно незаконным образом и начинаем думать, будто классы ходят по улицам так же, как по улицам ходят люди.
Мы упираемся в один простой закон: нельзя передать или транслировать научные и технические результаты, продукты, приспособления, изобретения и так далее. Возможность привития этих изобретений предполагает, что эти страны по своей культуре живут в пространстве и времени тех условий, которые изнутри порождают и воспроизводят продукты, называемые нами продуктами техники и науки.
Всякая передача чисто внешних средств, например, из Соединённых Штатов Америки в Алжир или куда-нибудь ещё, приводит к искусственному симбиозу двух различных вещей в одном пространстве.
О потере смыслов в пути
Начав в пункте А, в пункте Б мы уже имеем дело не с тем явлением, поскольку в него включено будущее, нарушившее условия его существования, которые мы брались определить и изучить в пункте А. В пункте Б мы его теряем — мы уже имеем дело с другим явлением.
Поэтому, если здесь и можно формулировать какие-либо законы, то они всегда относятся к некоторой всё время складывающейся и всё время изменяющейся конфигурации, то есть к такой конфигурации, которая всё время складывается.
Невидимый мир и его законы
Марсель Пруст говорил, что очень хорошо понимает: в мире нет оснований для того, чтобы быть только святым, но даже — просто вежливым. По-видимому, в реальном мире нет никаких оснований, чтобы делать это тысячу раз; нет никаких оснований, чтобы что-то делать хорошо — например, сделать хороший стул.
И я понимаю, что основания для этого могут быть не в этом, а в другом, невидимом мире. Только он может стать основанием для таких вещей. Мы, очевидно, в этом мире действуем по законам того мира, забываем о них, однако иногда оказываемся в ситуации, когда нужно восстановить и вспомнить законы невидимого мира.
Современное антиидеологическое мышление можно определить как попытку заново духовно сориентировать человека в идеологически максимально насыщенной ситуации, где всё пытаются упаковать на булавочном острие великой идеи (и сколько их уже сменилось на наших глазах!).
👽 Мы, в принципе, не можем понять такой мир, который не порождает нас в качестве понимающих этот мир.
В этом смысле отпадают многие рассуждения о марсианах или об инопланетном происхождении нашей цивилизации, или нашего мира. Потому что если бы это было так, то существа, появившиеся в порождающем их мире, либо не понимали бы его, либо, если бы понимали, то согласно закону Лейбница о тождественности неразличимого, мы не могли бы их отличить от самих себя — и, следовательно, вообще не было бы проблемы существования среди нас каких-либо наземных или инопланетных существ.
Открытия и катастрофы
Существуют открытия, а существуют так называемые открытия эффекта.
Открытие эффекта — это такое открытие, которое требует перестройки и наследования предыдущей теории. То есть, с одной стороны, оно не могло быть получено простым продолжением теории, а с другой — когда оно было получено, оно требует перенастройки самого фундамента теории.
Одной из катастрофических идей XX века является идея нового человека — создание нового человека как некоего лабораторного существа, рождаемого в алхимическом лоне новых, нетрадиционных государственных сообществ.
Случается, что человеческие действия не анализируются через структуру, через приставки, — когда мы остаёмся без них, когда соединяемся в то, что можно было бы назвать элементарными формами социальной жизни. Эти формы начинают действовать тогда, когда из человеческого тела, из человеческого материала, из общественного тела вынуты структурирующие стержни.
Так, например, немцы эти структурирующие стержни и вынимали, когда говорили, что им не нужны никакие представительные институты, никакой формализованный закон или порядок. А ведь формализация означает эскалацию любого действия, которое в этой эскалации кристаллизуется, осмысляется, приобретает форму и так далее.
Закон как мускул
Формализованное право, формализованные механизмы этики, срабатывающие независимо от того, что мы можем установить собственным умом, предоставленным самому себе и не имеющим пространства движения и интерпретации, — это и есть мускул, динамическая схема.
Не имея их, мы не можем понять, не можем помыслить, не можем поступить и так далее — точно так же, как нельзя, не имея развёрнутой мускулатуры, поднять простейшую тяжесть с пола.
Когда отсутствуют эти мускулы — мускульные усилия, не оставляющие нас один на один с самими собой, с миром или с себе подобными, — тогда и действуют то, что я называю элементарными формами социальной жизни. В этих формах совершаются и продолжают совершаться действия масс, инерции — так сказать, по натуральным законам, например законам выживания и отбора.
📚 Историк имеет дело с объектами, которые ещё до того, как он начал свою работу, уже распределены по разным департаментам нашей культуры и нашей науки:
- Какие-то явления изучаются экономистами;
- Какие-то явления — философами;
- Какие-то — археологами, антропологами, культурологами и так далее.
Но, расположив мир по некоторым самостоятельным сущностям, которые в действительности являются продуктами наших абстракций, мы уже не можем его соединить. Ведь реально живут люди, совершенно не подчиняющиеся никаким классификационным различениям, и можно сказать, что всякое историческое событие совершается в тотальном, в некотором синкретическом виде.
В реальной жизни, то есть в реальном котле истории, не происходит так, что человек сначала решает правовые вопросы отдельно от своих эмоций и своего мышления, затем решает логические задачи отдельно от правовых вопросов или от вопросов морали — или, более того, руководствуется какими-то мифическими чувствами, совершенно отдельными от мышления.
Но в то же время этот неразделённый вид жизни непосредственно нам непонятен: он представляет собой эмпирически запутанное явление, которое мы как раз и пытаемся как-то распутать абстракциями.
Жизнь есть возможность всегда быть другим. Мёртвый — это тот, кто уже не может быть другим.
Если мы во что-то верим — это должно быть абсурдно. Верую, потому что абсурдно. Иначе, если не абсурдно — мы это слово даже не принимаем, а принимаем другое слово — «знаем».
🎨 Скажите, какая целесообразность у рисования цветка или у возведения пирамиды?
И не говорите, что есть такая область деятельности, называемая живописью, и есть на то специалисты — живописцы. Это ведь продукт разделения труда, и живописцы не записаны в составе космоса. Были времена, когда вообще не было выделения искусства — ни в музыкальную рамку, ни в какую бы то ни было другую.
То, что избыточно, что не имеет никакого прагматического или практического основания, имеет решающее значение по отношению к нам, к нашей жизни и к нашей истории, в том, что она складывается тайными путями.
О природе любви
Интенсивность любви объясняется и определяется прежде всего воспроизводством способности вообще любить, а вовсе не тем, что предмет любви так хорош или так уникален. Уникального предмета любви нет.
Ещё Аристотель говорил, что гораздо важнее причины, по которым или ради которых я люблю, чем сам предмет любви. Он сказал: гораздо важнее причины, почему я люблю, — то есть гораздо важнее то, какой духовный мир, какие качества кристаллизовались через эти чувства и реализуются через них, в том числе вещи, совершенно не относящиеся к любви, — а не предмет любви.
Какими бы качествами он ни обладал, они имеют меньшее значение, чем причина, почему я люблю.
Как говорил Паскаль, в живописи мы почему-то ценим изображение того, чему в жизни не придаём никакого значения или считаем ничтожным. Или кто-то любит женщину — она для него весь свет, весь мир. Но известно, что по закону больших чисел он с тем же успехом, если бы обстоятельства сложились иначе, любил бы совершенно другого человека, да и сейчас, возможно, может его любить.
Правила сами не живут: они предполагают меня, существующего и воспроизводящего правила, — и тогда они длятся.
Назначение человека есть предназначенность ему своим усилием, своим напряжением заполнить оставленную для него пустоту, заполнить её своей силой. А для силы нужна воля. Моё назначение, ваше назначение не ограничено условиями и границами вашей и моей жизни. Если угодно, назовите это бессмертной душой.
Истина не случается сама собой. Нельзя установить истину раз и навсегда. Она должна заново рождаться, потому что истина в нашем мышлении всегда является условием других истин — и ничем иным.
На сделанном вчера нельзя прилечь поспать
- В качестве психофизических существ мы подчиняемся одним законам;
- В качестве человеческих существ — другим законам;
- А в качестве реальных людей мы держим и то, и другое вместе, в некотором напряжении, как бы спаянными.
Добро существует только потому, что существуют добрые люди; оно действует только в живых существах. Закон ведь существует только потому, что существуют люди, ожидающие и требующие правового порядка и умеющие осуществлять его в своей живой плоти.
Мы всегда ищем причины только для бесчестия, но не для чести; ищем причины для измены, для верности — не ищем, и вообще ищем причины для зла, для добра не ищем.
Институции, включая право в широком смысле слова, не живут так, как живут природные предметы, в том смысле, что они сами по себе не длятся. Нельзя породить институцию и предположить, что она будет жить сама.
Существование закона покоится целиком на существовании большого числа людей, которые неотделимы от возможности самих себя и своего «я», воображают этот закон, понимают его, нуждаются в нём как в неотъемлемом элементе своего существования, реальных умений и готовы бороться и идти на смерть для того, чтобы этот закон был.