Одно из тяжёлых для ухаживающих проявлений деменции - потеря больным чувства стыда, половая распущенность, своего рода расчеловечивание. Психика сбрасывает тормоз, и человек перестаёт понимать, что некоторые вещи надо делать наедине, что на людях следует ходить одетым, что интимное нужно скрывать.
Мне в память врезалась история, которую я давно прочитала в нашем чате для ухаживающих. У женщины был болен пожилой отец. Он в прошлом крупный учёный, интеллигентный человек. Он даже дома не появлялся в трусах, а если вдруг такое случалось, то извинялся перед дочерью за казус.
В деменции он не только норовил ходить по дому голым и наяривал руками в причинном месте, но и преследовал дочь своим нудным "даааай", норовя пристроиться к ней сзади при каждом удобном случае. Мытьё его в ванной было для дочери каторгой: он там похотливо улыбался, двигал бёдрами, хватал её за грудь.
Когда я читала эту историю, мы с мамой были в начале нашего пути. Я, помню, тогда с ужасом подумала: а вдруг у мамы так будет, вдруг придёт половая расторможенность и вылезет вот это мерзкое - не дай бог.
Со временем, выискивая информацию о деменции, читая истории в чате, я поняла, что у женщин и мужчин утрата стыда в деменции происходит по-разному. Половая распущенность свойственна преимущественно дементным мужчинам.
А у женщин потеря стыда проявляется в основном желанием ходить голой, срыванием с себя одежды, стремлением ходить в туалет по животному принципу: хорошо быть кошкою, хорошо - собакою: где хочу пописаю, где хочу покакаю.
Моя мама чувство интимной уместности потеряла странно, как-то совершенно кривобоко. Она могла сделать туалетные дела в любом месте, но всегда крепко держалась за штаны, не давала их снимать (особенно при посторонних). Трусы, это было святое.
Когда я, стаскивая с мамы трусы или брюки, боролась с ней дома в туалете и на приёме у врача, мама чуть не плакала, гневно меня увещевала: "Что вы делаете?! Как вам не стыдно?!" или жалобно ко мне взывала: "Женщина, не надо так делать. Отойдите, отпустите меня".
В борьбе за трусы всегда побеждала молодость, и мама, растерянно стоя без штанов, пытаясь прикрыться, укоризненно мне говорила: "Ну вот... с голой ж*пой я... Да что ж это такое... Мамочки моей нету - некому меня защитить".
Удивительно, что мама каким-то образом распознавала посторонних. Меня она не помнила, не узнавала, не запоминала, я для неё была такой же чужой, как человек с улицы. Но если с нами дома был врач, то мама при раздевании сопротивлялась сильнее обычного, взывая к моей совести: мол, тут посторонние, а вы с меня трусы стягиваете.
Трусы были для мамы своего рода фетишем. Мама чувствовала себя не в своей тарелке, если я не надевала ей трусы (например, летом). При видениях "были воры, всë покрали" первой заботой была забота о трусах. При сборах "домой" первым делом мама проверяла, в трусах ли она и достаточно ли трусов упаковано в путь.
Мне всегда сложно было раздеть маму перед врачами, но если доктором был мужчина, то раздевание превращалось в задачу с тремя звёздочками. Мама крепко вцеплялась в трусы, отчаянно сопротивлялась, отстаивала свою честь и достоинство: "Отойдите, отойдите! Как вам не стыдно надо мной издеваться! Позор!"
Если врач-мужчина мне помогал, то прилетало и ему. Мама отталкивала руки, стыдила его: "Караул! Мужик в штаны лезет! Помогите! Пошёл вон, пшëл отсюда!"
Помню анекдотичный случай, когда я вызвала маме на дом дерматолога из кождиспансера. Кстати, это можно сделать бесплатно. Врачом оказался высокий красивый парень. Очень внимательный.
У мамы в паховых складках была какая-то обильная сыпь. Мама лежала на диване, я пыталась снять с неё трусы, чтобы показать складки. Мама сопротивлялась изо всех сил, верещала.
Врач пытался взывать к разуму мамы: "Не бойтесь, я только посмотрю ваши паховые складки". Мама рывком подтянула отвоеванные трусы, сурово отрезала: "Нечего там смотреть. Наши складки все в порядке".
Так было все годы болезни. В последние годы, когда мама ослабела и у неё не было сил воевать со мной за трусы, она всë равно так или иначе боролась за честь и достоинство.
Помню, как мы с самой проходили УЗИ вен нижних конечностей. Мама еле стоит на слабых ножках, оперлась-легла на меня, я её обняла, держу. Врач водит датчиком, а мама одной рукой одëргивает длинный свитер - и это несмотря на то, что на ней были трусы - памперсы.
Даже в последние месяцы, когда мама уже совсем затихла, слегла, когда у неё не было голоса и сил воевать за трусы (да и трусов-то тогда уже не стало), она всегда непроизвольно цеплялась за ночную рубашку, за одеяло, когда я маму обнажала, показывала врачам. Вот эта стыдливость, интимность у мамы сохранились на протяжении всей болезни.