Полина закрыла за собой дверь подъезда, и морозный воздух ударил в лицо, заставив её вздрогнуть и опустить лицо в воротник пальто. Вечер 31 декабря висел над городом густой темно-синей дымкой, но эта темнота не была пугающей, её пронзали мириады огней: гирлянды, обвивавшие голые ветки деревьев во дворе, синие и белые LED-снежинки на фасадах, мерцающие окна квартир, из-за штор которых угадывалось праздничное тепло.
Под ногами похрустывал не снег, а наст, ледяная корка. Полина осторожно, в красивых сапожках на небольшом каблуке, направилась к своему старенькому, но верному хетчбэку цвета мокрого асфальта.
Мысленно она уже была в уютной гостиной Леры, где пахло мандаринами и жареной курицей, где телевизор будет работать фоном, а Сергей, как всегда, будет с энтузиазмом, но не очень ловко, открывать шампанское. И ещё там будет «гость».
Лера вчера, с характерной для неё таинственностью, позвонила и сказала:
— Полин, ты только не злись, но придет еще Сережин друг из спортивной секции. Костя такой хороший парень, он развелся недавно. Ребенок есть, но малыш с мамой… Он тоже один будет. Вы познакомитесь, просто пообщаетесь...
Полина скривила губы в темноте.
«Просто пообщаетесь» всегда заканчивалось неловким молчанием за столом, попытками Леры навести мосты вопросами вроде: «А ты знаешь, Полина тоже любит фильмы… какие ты там любишь, Полин?», и тоскливым взглядом мужчины, который явно считал, что он подарок и Полина должна прыгать от восторга.
А она не верила в такие знакомства. Верила в судьбу, в случай, в какую-то магию. Во что-то, что не пахнет натужной услугой, которую оказывает подруга из лучших побуждений.
Но ехать было надо. Потому что альтернатива встречать Новый год под бой курантов в одиночестве, с тарелкой салата перед телевизором, пугала её куда больше, чем какой-то Костя.
Она уже достала ключ с брелоком, маленькой фарфоровой совой, и протянула руку к водительской двери, как вдруг из-за ближайшего сугроба, точнее, грязного снежного вала, вырвался маленький, пушистый комок энергии. Это была Малышка, померанский шпиц соседки с третьего этажа, тявкающая истерично и радостно. Пёсик, не разбирая дороги, кинулся прямо к ногам Полины, прыгнул, визжа, и вцепился зубами в край её пальто, а потом, проскальзывая, зацепил и колготки, дорогие, плотные, с едва уловимым блеском, купленные специально к новому платью.
— Малышка! Ах ты бестолочь! Полиночка, прости ты меня, старую дуру!
Соседка, Алевтина Петровна, запыхавшаяся, в огромной дублёнке, подбежала, схватила собачку под живот. Та тут же начала лизать хозяйке нос.
— Я её буквально на секунду спустила, понимаешь… а она бегом! Упаси Бог, не порвала?
Полина, скрывая досаду, уже наклонилась, отворачивая пальто. На темных колготках, чуть выше щиколотки, красовалась предательская маленькая затяжка.
— Ничего страшного, Алевтина Петровна, всего лишь затяжка, — сказала Полина, выдыхая.
Возвращаться домой и переодеваться не хотелось, времени в обрез. Да и вообще, возвращаться в канун Нового года — плохая примета. А Полина, хоть и считала себя реалистом, в глубине души суеверно чтила эти простые правила: не возвращаться, не выносить мусор после захода солнца…
Глупости, но почему бы и нет? Мир и так был недостаточно стабилен, чтобы пренебрегать такими маленькими ритуалами.
— Ну прости, родная, с праздником тебя! — крикнула ей вдогонку соседка, унося свою шалунью в подъезд.
— И вас тоже! — автоматически ответила Полина, садясь в холодный салон.
Машина завелась не с первого раза, кашлянув стартером.
«Вот ведь, — подумала Полина, — могла бы хоть сегодня завестись».
Наконец двигатель заработал, и она, дождавшись, когда стрелка температуры поползёт с мёртвой точки, тронулась в путь. Город становился все ярче. Если во дворах висели скромные гирлянды, то на центральных улицах началось настоящее световое шоу. На столбах горели огромные шары-фонари, натянутые между зданиями гирлянды образовывали сияющие тоннели, в витринах магазинов мерцали искусственные ёлки, усыпанные дождём, а на площадях стояли настоящие лесные красавицы, от основания до звезды увитые сверкающими нитями. Полина, остановившись на светофоре, смотрела на эту красоту, и в душе начинало теплиться что-то вроде предпраздничного ожидания. Может, и правда, всё будет хорошо? Может, Костя окажется не таким уж плохим?
Светофор сменился на зелёный, она плавно тронулась, выезжая на широкий проспект. И вдруг из-за угла панельной пятиэтажки, прямо на пешеходный переход, не глядя по сторонам, шагнула старушка. Не просто пожилая женщина, а именно старушка: в длинном, до пят, тёмном пальто, пуховом платке на голове и с огромной тележкой-сумкой на колёсиках, набитой, судя по виду, чем-то невероятно важным. Она шла сосредоточенно, уставясь перед собой в асфальт, и совершенно не смотрела на светофор, который для пешеходов горел красным. Полина вжалась в сиденье, ударив по тормозам так, что резина взвизгнула. Машина резко клюнула носом и замерла в полуметре от старухиной тележки. Сердце в груди колотилось, как птица в клетке. Старушка, наконец, подняла голову, удивлённо посмотрела на остановившуюся перед ней машину, на Полину за стеклом, махнула рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, и неторопливо продолжила путь, таща за собой свою кладь.
Полина выдохнула, обхватив трясущимися руками руль.
«Ну вот, — подумала она с горечью, — ещё чуть-чуть и сбила бабушку…». Эта мысль заставила её вздрогнуть. Она тронулась с места, стараясь успокоить дыхание. Город продолжал сверкать, но теперь это сверкание казалось ей немного тревожным.
Дальше путь лежал через старую часть города, где узкие улицы с трудом справлялись с предпраздничным потоком. Вскоре Полина уперлась в длиннющую пробку. Её ряд стоял намертво, лишь изредка продвигаясь на метр-другой. Зато по встречной полосе машины двигались. От нечего делать Полина начала их разглядывать. Вот проехал ярко-красный кабриолет с приоткрытым верхом, несмотря на холод. Внутри хохотали молодые ребята. Вот потянулся семейный минивэн, на окно которого приклеена бумажная снежинка. И вот… её внимание привлекла серебристая иномарка. Она ехала по встречной, и когда поравнялась с Полиной, свет от уличного фонаря на мгновение ярко осветил весь салон. За рулём мужчина лет сорока, сосредоточенный, в очках. Рядом, на пассажирском сиденье, улыбалась ему женщина с добрым, мягким лицом. А на заднем сиденье… двое детей. Мальчик и девочка, лет восьми и пяти. Девочка в ярком пуховичке прижимала к груди куклу в новогоднем колпаке, а мальчик, тыкая пальцем в окно, что-то кричал, показывая на огромную иллюминацию на здании. Они оба смеялись, их лица сияли абсолютным, безмятежным счастьем и ожиданием праздника. Полина невольно улыбнулась в ответ этой картинке, этому кусочку чужого, но такого понятного тепла.
И тут водитель той машины включил правый поворотник и начал аккуратно перестраиваться, чтобы свернуть на большую, ярко освещённую АЗС, которая располагалась на обочине, перед въездом в тоннель, из-за которого, видимо, и образовалась пробка.
«Они, наверное, заправятся и дальше поедут, к бабушке или на дачу», — мелькнуло у Полины.
Она перевела взгляд на следующую машину в потоке встречных — потрёпанный внедорожник тёмного цвета. Его водитель тоже включил правый поворотник, намереваясь свернуть на ту же заправку. Полина разглядела его. Крупный, массивный мужик, с короткой шеей и красным, одутловатым лицом. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, которое казалось тесным для него, и его глаза были полуприкрыты. На лице застыло туповатое, отстранённое выражение, которое Полина сразу узнала — выражение глубокого алкогольного опьянения. Одной рукой он вяло держал руль, а другой подносил к лицу зажигалку, пытаясь прикурить сигарету, уже торчавшую у него в углу рта.
«На заправке курить нельзя», — автоматически, с лёгким раздражением подумала Полина.
Пробка сдвинулась на несколько метров, и её машина оказалась почти напротив въезда на АЗС. Она стала невольной свидетельницей разворачивающейся там сцены. Семья из серебристой иномарки уже подъехала к свободной колонке. Отец вылез, начал заправлять машину. На территории заправки было ещё несколько машин и людей — кто-то платил в кассе, кто-то протирал стёкла.
И вот на площадку вкатился тот самый внедорожник. Он неуверенно притормозил, зацепив колесом бордюр. Дверь открылась, и оттуда вывалился пьяный мужик. Он едва держался на ногах, шатаясь, как матрос на палубе во время шторма. Сигарета по-прежнему была в зубах. Пошатываясь, подошёл к колонке, с трудом вытащил пистолет и начал неловко пытаться вставить его в горловину своего бензобака. У него не получалось, он что-то бормотал, дёргал пистолет, наклонялся слишком близко к машине.
И вдруг Полина, застывшая за рулём, увидела совершенно отчётливо, будто в замедленной съёмке: маленькую, яркую искру, которая сорвалась с кончика его сигареты и упала на асфальт, на лужу растекшегося, должно быть, при его неаккуратности, бензина.
Всё произошло мгновенно. Сначала вспыхнуло синее, низкое пламя у его ног. Потом оно, как живое, метнулось по луже к основанию колонки. А потом… Потом мир взорвался. Не просто грохнуло, а пространство перед её глазами разорвалось на части ослепительно-жёлтым, оранжевым, багровым шаром огня, который вырвался из-под земли и поглотил всё: колонки, внедорожник, серебристую иномарку с отцом, который в тот миг как раз закрывал лючок бензобака, людей у кассы, стеклянные стены магазинчика. Взрывная волна ударила в боковое стекло её машины с такой силой, что оно покрылось паутиной трещин, а саму Полину отбросило на сиденье. В ушах стоял оглушительный, звенящий гул, перекрывающий все остальные звуки. Она, онемев, смотрела сквозь паутину трещин на адское пламя, пожиравшее металл и, без сомнения, жизни. Все.... Все, кто были там, погибли.... Та семья с детьми... Другие люди...
Это понимание, холодное и безжалостное, как лезвие ножа, пронзило её насквозь.
*********
Полина проснулась от собственного крика, сорвавшегося с губ хриплым, оборванным звуком. Она сидела на кровати спальни, в холодном поту. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди, в горле пересохло. Утренний свет, бледный и зимний, пробивался сквозь жалюзи. Она огляделась, дрожащими пальцами ощупала одеяло, подушку, своё лицо.
Кровать. Комната. Тишина. Никакого взрыва. Никакого огня. Только сон. Но какой сон…
Он был настолько ясным, тактильным, обоняемым, что она до сих пор, казалось, чувствовала запах гари и бензина, видела вспышку..
Полина встала, её качнуло и она оперлась о спинку кресла. Руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью.
«Это просто сон, — повторяла она себе, идя на кухню и ставя дрожащей рукой чайник. — Просто мозг переработал стресс перед поездкой, образ пьяного водителя с вечера…».
Но рациональные объяснения разбивались о леденящую душу достоверность пережитого. Каждая деталь, от затяжки на колготках до выражения лиц детей в машине, была выгравирована в памяти.
Весь день прошёл как в тумане. Полина механически занималась привычными делами: приняла душ, уложила волосы в сложную причёску, которую увидела в журнале, нанесла лёгкий, почти невесомый макияж, подчёркивающий глаза. Надела тёмно-бордовое новое платье из мягкого кашемира, сидевшее на ней безупречно. И новые колготки, точно такие же, как вчера… как во сне. Она даже вздрогнула, распаковывая их.
Ближе к вечеру собрала пакет: бутылка хорошего шампанского, банка красной икры, слабосолёный лосось, завёрнутый в пергамент, мешочек мандаринов. Всё это она уложила в крафтовую сумку, купленную когда-то в поездке. Ее вклад в новогодний стол. Действия были отлажены, но внутри всё было сжато в тугой, тревожный комок.
И вот она снова стоит перед подъездом. Тот морозный воздух. Те же огни во дворе, та же ледяная корка под ногами. Она делает шаг к машине, и тут из-за того же сугроба выскакивает пушистый комочек. Малышка. Всё точь-в-точь! Пёсик кидается к её ногам, подпрыгивает, и Полина чувствует тот же толчок, тот же щелчок о тонкую ткань колготок.
— Малышка! Ах ты бестолочь! Полиночка, прости ты меня, старую дуру! — раздаётся голос Алевтины Петровны, и соседка, в той же дублёнке, появляется из темноты.
Полина, сердце которой теперь замерло не от досады, а от ужасающего узнавания, молча, почти автоматически, наклонилась. На том же месте, чуть выше щиколотки, красовалась затяжка.
— Ничего страшного, — выдавила она из себя, голос прозвучал чужим. — Всего лишь затяжка.
Она села в машину, не слыша поздравлений соседки. Руки на руле были ледяными.
«Совпадение, — отчаянно думала она, заводя двигатель. — Предсказуемая ситуация. Всё нормально».
Но когда она, выехав на проспект и уже машинально высматривая ту самую пятиэтажку, увидела, как из-за её угла появляется фигура в длинном пальто с тележкой на колёсиках, и эта фигура, не глядя на красный свет, начала пересекать дорогу, по ее спине пробежала ледяная струйка пота. Она затормозила, уже заранее, ещё до того, как старушка вышла на проезжую часть. Та удивлённо взглянула на остановившуюся машину, махнула рукой и поплелась дальше.
Теперь паника, дикая, животная паника, начала подниматься внутри Полины, сжимая горло. Она ехала дальше, уже не замечая огней, её глаза были прикованы к дороге, к встречному потоку. И когда она упёрлась в ту же самую пробку перед тоннелем, когда увидела, как по встречной полосе, медленно, но верно, движется серебристая иномарка, а в её освещённом салоне смеются дети, девочка с куклой и мальчик, показывающий пальцем, разум её начал отключаться. Это был не сон. Это была проекция. Предупреждение.
А вот и он - потрёпанный внедорожник. Он ехал следом за серебристой машиной. В окне одутловатое, полуприкрытое лицо. Мужик поднёс к лицу зажигалку. Яркая вспышка огонька в сумерках. Он включил правый поворотник. Машина начала замедляться, чтобы свернуть на заправку, на ту самую ярко освещённую АЗС, где отец семейства уже выходил из своей иномарки.
В этот миг в голове у Полины что-то щёлкнуло. Мыслей не было. Был только яростный неудержимый порыв. Она не знала, сошла ли с ума, была ли это её судьба или бред, но она не могла этого допустить. Не могла она снова увидеть этот взрыв, понять, что дети...
Резко дернув ручник, она выскочила из своей машины, даже не заглушив двигатель. Резкий гудок клаксона сзади пронзил воздух, а она бросилась прямо через стоящую пробку, лавируя между бамперами, не обращая внимания на возмущённые крики из других машин. Выскочила на встречную полосу, где машины ещё двигались. Внедорожник как раз завершал манёвр, поворачивая на заправку.
— Стой! — закричала она.
Подбежала к внедорожнику и изо всех сил дёрнула за ручку водительской двери. К её удивлению, дверь не была заблокирована. Она распахнулась, и Полина, не отдавая себе отчёта, вцепилась в руку водителя, которая лежала на руле.
— Что вы делаете?! Вы пьяный! На заправку с сигаретой? Вы с ума сошли? Остановитесь!
Пьяный мужик обернулся к ней. Его глаза, мутные и безумные, широко раскрылись от неожиданности и злости.
— Отстань, дура! — прохрипел он, и его тяжелая рука толкнула её в грудь.
Полина потеряла равновесие и упала на мокрый асфальт, больно ударившись локтем. Но она тут же подняла голову и закричала, обращаясь уже ко всем, кто был вокруг:
— Вызывайте полицию! Он пьяный за рулём! Он сейчас всех взорвёт!
Её крик привлёк внимание. Внедорожник остановился, перекрыв частично выезд с заправки. Из соседней машины, которая как раз собиралась заправляться, выскочили два мужчины.
— Девушка, что случилось?
— Он пьяный! — повторяла Полина, поднимаясь. — С сигаретой на заправку!
Мужик из внедорожника, ругаясь матом, попытался вылезти, но один из подошедших водителей, крепкий мужчина в куртке, ловко прижал его дверью, не давая открыть до конца.
— Эй, дружище, потише. Давай-ка выдыхай.
Началась потасовка. Пьяный озлобленно пытался сопротивляться. Кто-то уже звонил по телефону. Полина, стоя в стороне и дрожа, увидела, как серебристая иномарка, благополучно заправившись, медленно выехала с территории АЗС и скрылась в потоке. Дети на заднем сиденье, ничего не подозревая, продолжали свою веселую возню. Они были спасены. Это осознание обрушилось на неё с такой силой, что она едва не упала снова.
Вскоре, с воем сирены, подъехала полицейская машина. Пьяного, который успел вступить в потасовку с задержавшими его водителями, скрутили. Подошли к Полине, запыхавшейся, с грязным пятном на новом пальто и разбитым локтем.
— Вы свидетельница? Что произошло?
Она, запинаясь, объяснила. Её, пьяного водителя и тех двоих мужчин, которые помогли, попросили проследовать в отделение для дачи показаний.
Время в отделении полиции текло тягуче и безжалостно. Пока Полина писала объяснение, пока её опрашивали, темнота за окном стала еще гуще, и по голубому экрану старого телевизора в углу кабинета уже вовсю шли новогодние передачи. Через стеклянную перегородку она видела, как пьяного мужика уводят в сторону изолятора. Он что-то невнятно бормотал.
Когда формальности были завершены, и Полина уже собралась уходить, чувствуя себя совершенно разбитой и понимая, что Новый год она встречает в полицейском участке, к ней подошёл один из сотрудников, молодой лейтенант, который вёл её протокол.
— Вы свободны, — сказал он. И добавил, с лёгкой, немного смущённой улыбкой: — Героический у вас поступок, конечно. Не каждый решится. Жаль, праздник испортили.
Полина лишь пожала плечами, не находя слов.
Лейтенант, понизил голос:
— У меня смена до утра. И вы, я смотрю, никуда уже не успеете. Нелепо, конечно, но… у меня тут припрятана бутылка шампанского. Не хотите составить компанию? Чокнуться хотя бы? Я, конечно, пить не буду, на службе, но вам налить могу.
Он улыбнулся ещё раз, и Полина впервые за весь этот кошмарный вечер внимательно на него посмотрела. Лейтенант был высоким, светловолосым, с очень ясными голубыми глазами и смешными ямочками на щеках, когда улыбался. И что-то в нём… что-то щемяще знакомое ударило её. Не то чтобы она его знала. Скорее, чувствовала, как будто видела это лицо где-то очень давно, в каком-то другом, правильном сновидении.
— Меня, кстати, Димой зовут, — представился он, наливая пенистую жидкость в пластиковый стаканчик.
Они встретили Новый год под бой курантов из того же старенького телевизора, в тишине почти пустого полицейского кабинета, чокаясь пластиковыми стаканчиками. И это было странно, нелепо и… невероятно правильно.
Первого января, когда она уже уходила, он, покраснев, спросил, можно ли ей позвонить.
«Для протокола», — пошутил он, но в его глазах была неподдельная заинтересованность. А через день позвонил и пригласил в кино.
Плавно, как зимняя ночь перетекла в утро, их знакомство перетекло во что-то большее.
*********
Весна наступила рано. Снег сошёл быстро, обнажив промокшую, жаждущую жизни землю, и на ней тут и там зазеленела первая трава.
Полина и Дима встречались почти каждый день. Оказалось, что они живут в соседних районах, оказалось, что оба любят старые, чёрно-белые комедии и ненавидят сюрпризы. Оказалось, что Дима умеет слушать, а Полина рассказывать. У них было ощущение, будто они знают друг друга сто лет, и им просто нужно было заново освежить в памяти детали. Они говорили обо всём: о работе (он оказался следователем, не патрульным), о книгах, о детских мечтах, о страхах. Они не мыслили жизни друг без друга, и разговоры о будущем, о совместной квартире, о свадьбе, возникали сами собой, легко и естественно, как дыхание.
Была только одна тень. Одна вещь, о которой Полина не могла заставить себя говорить. Когда Дима спрашивал её о том вечере, когда они познакомились, она отмалчивалась или говорила что-то невнятное.
Она боялась. Боялась, что Дима сочтет ее сумасшедшей, что эта невероятная связь между ними разобьётся о нелепую, фантастическую историю. Ведь она и сама до конца не верила в то, что произошло. Может, это было просто стечение обстоятельств, а её мозг выдал «вещий сон» на фоне стресса? Она не знала. И молчала.
В один из ярких, по-весеннему звонких дней, когда воздух пах талым снегом и обещанием тепла, Полина купила небольшой букетик из четырех гвоздик и поехала на кладбище. Она навещала бабушку нечасто, но в переломные моменты жизни её всегда тянуло сюда, к памятнику под раскидистой елью.
Анна Степановна, бабушка Полины, была женщиной с характером. Её называли ведьмой. Не со зла, а скорее с почтением и легкой опаской. Она собирала травы, отлично разбиралась в приметах, умела «снимать сглаз» и, как утверждали соседи, иногда видела вещие сны. Полина в детстве обожала бывать у бабушки. Пожилая женщина пахла сушёной мятой и яблоками, а в её тёмной квартирке хранились какие-то загадочные сундучки и пыльные фолианты. Но став взрослой, Полина от всего этого отмахнулась, списав на деревенские суеверия и богатую фантазию. Рациональный мир не оставлял места для чудес.
Теперь же она стояла перед гранитным памятником, на котором была высечена фотография бабушки. Та смотрела с неё со знакомым, чуть хитрым прищуром, будто знала какую-то великую тайну и слегка поддразнивала ею окружающих. Полина протерла влажной салфеткой холодный камень, убрала прошлогоднюю листву, поставила гвоздики в металлическую вазочку.
«Здравствуй, бабуля, — тихо начала она, садясь на скамеечку напротив. — Вот, пришла к тебе. Соскучилась. И есть, о чём рассказать».
Она помолчала, собираясь с мыслями. Ветерок играл ее распущенными волосами.
«Ты всегда говорила, что у меня твой дар. Что я «чувствую» сильнее других. А я отнекивалась, считала это ерундой. Прости меня за это». Она вздохнула, глядя на прищуренные глаза на фотографии. «Ты была права. Во всём была права. Помнишь, ты говорила, что свою судьбу я встречу не просто и не сразу? Что мне, чтобы его найти, нужно не умом слушать, а душой. Доверять тому, что внутри шепчет, даже если это кажется безумием».
Полина рассказывала тихо, подробно, как на исповеди. Про сон, про каждую деталь — собачку, старушку, детей в машине, пьяного мужика. Про леденящий ужас и всепоглощающую ярость, которая заставила её выбежать на дорогу. Про взрыв, которого не случилось.
«Я спасла их, бабуля, — голос её дрогнул. — Я думаю, я спасла тех детей и всех остальных на той заправке. Я не знаю, как это вышло. Был ли это сон-предупреждение, или моё сознание как-то… смоделировало самое страшное из того, что могло случиться, чтобы я не прошла мимо. Но это случилось. И из-за этого… из-за этого я встретила его».
Она рассказала про Дмитрия. Про его спокойные голубые глаза, в которых она увидела отражение чего-то бесконечно родного. Про то, как легко им вместе. Про то, как они молчат, и это молчание самое комфортное на свете. Про планы на будущее, которые строились сами собой, без усилий и сомнений.
«Ты говорила, что дар — это не только видеть, но и действовать. Что интуиция даётся не для того, чтобы пугаться, а для того, чтобы менять что-то. Кажется, я наконец-то поняла, что ты имела в виду. Я послушала внутренний голос и этот шаг… он привёл меня к нему. Как будто это был некий тест, который я должна была пройти, чтобы получить свой шанс, найти свою половинку. И я его прошла».
Она умолкла, дав тишине кладбища вобрать в себя её слова. Казалось, даже ветерок стих. Солнечный луч пробился сквозь облака и упал на фотографию, и в тот миг Полине показалось, что улыбка в глазах её бабушки стала теплее, одобрительнее.
«Спасибо тебе, — прошептала Полина, вставая и гладя ладонью холодный гранит. — За всё. За то, что пыталась научить. За то, что часть тебя, видимо, действительно живёт во мне. Я обещаю, я больше не буду бояться этой своей части. И… я обязательно приведу его к тебе. Познакомлю. Он должен узнать тебя, хотя бы так».
Она постояла ещё немного, а потом развернулась и пошла к выходу с кладбища. Грусть от посещения этого места смешивалась с невероятным, светлым чувством облегчения и завершённости. Тайна, которую она носила в себе, была высказана. Пусть камню, пусть ветру, но было высказана. И мир от этого не рухнул. Напротив, он казался теперь более цельным, более осмысленным.
На выходе её телефон вибрировал в кармане. Сообщение от Димы: «Привет! Я освободился пораньше. Хочу тебя видеть. А ты?».
И сердце её отозвалось на эти простые слова тихим, радостным стуком, который заглушил последние отголоски прошлогоднего страха. Она быстро набрала ответ: «Хочу, очень. Встречай у метро через час».
Идя к машине, она смотрела на просыпающуюся после зимы землю, на голые, но уже набухшие почками ветки деревьев. Впереди была весна. И она была не одна, чтобы встретить её. Всё, что случилось в тот странный, страшный и прекрасный новогодний вечер, было теперь не кошмаром, а точкой отсчёта. Точкой, с которой началось её настоящее, взрослое, осознанное счастье. И Полина знала, что расскажет Диме эту историю. Не сегодня, не сейчас, но обязательно расскажет. Когда-нибудь вечером, обнявшись на диване, она поведает ему всё, от начала до конца.
И она была почти уверена, что он поймёт. Потому что он был её судьбой. А судьба, если она настоящая, принимает тебя целиком, со всеми твоими снами, страхами и самым невероятным багажом.