Атласная лента развязалась и повисла у меня просто, когда она забрала коробку. Я ещё успела почувствовать её вес, тяжёлый, солидный,, прежде чем подарок оказался у неё в руках.
— У нас не принято дарить подарки на Новый год, — сказала Вера Петровна.
Она произнесла это ровно, глядя куда-то мимо моего плеча, как будто сообщала прогноз погоды. Длинные пальцы с тёмным лаком уже крепко обхватили бумагу с зимними оленями. Она просто развернулась и отнесла моё сокровище на комод в прихожей, положила его рядом с дешёвым календарём от тётки и вязаными носочками в целлофане.
Я замерла на пороге гостиной. Из-за спины доносился запах жареной утки и мандаринов. Мой муж, её сын Андрей, стоял в дверях кухни. Он видел всю сцену. Наш взгляд встретился, и он пожал плечами, изобразив на лице смесь смущения и усталого предупреждения. «Не надо, — беззвучно прошептал он губами. — Не начинай».
У них действительно не принято. У них много чего не принято. Горячая волна позора ударила мне в лицо, сжала горло. Но я не заплакала. Вместо этого во мне что-то отщёлкнуло, как предохранитель. Я медленно выдохнула и улыбнулась. Широко, неестественно, будто примеряя новую маску.
— Хорошо, Вера Петровна, — сказала я своим самым спокойным голосом. — Как знаете.
Она обернулась, удивлённая тоном. Но я уже шагнула в прихожую, чтобы снять пальто, которое ещё даже не успела повесить.
Всё началось три года назад, в мой первый новый год в статусе невестки. Я была полна надежд. Моя собственная семья была маленькой, только я и мама,, и я мечтала влиться в его большую, шумную, как мне тогда казалось, семью. Андрей часто с теплотой вспоминал детство, дом у родителей, и я рисовала в воображении идиллию.
— Они такие… родные, — делилась я с подругой. — Настоящая семья. Хочу, чтобы и меня приняли.
Я решила, что подарок должен быть безупречным. Открытием. Вера Петровна коллекционировала старый фарфор. Месяц поисков, и я нашла — чайную трёх предметную пару, мейсен, начала века, в идеальной сохранности. Цена заставила ахнуть, я отдала почти всю зарплату. Упаковала в самую красивую бумагу, подписала открытку с самыми тёплыми словами.
Мы приехали 31-го под вечер. В квартире пахло хвоей и майонезом. Геннадий Иванович, отец Андрея, кивнул мне с дивана перед телевизором. Вера Петровна вышла из кухни в новом платье цвета бургунди.
— А, прибыли, — сказала она, подставив для поцелуя щёку. — Андрей, иди отцу помоги, там антенна опять шалит.
Я, сияя от предвкушения, протянула ей коробку.
— Вера Петровна, с наступающим! Хочу вам преподнести…
Она взяла свёрток, оценила вес, проигнорировала мои слова.
— Спасибо, — отрезала она. И затем прозвучало то, что перечеркнуло весь вечер. — У нас не принято дарить подарки на Новый год.
Мой подарок полетел на комод, как ненужная посылка. Вечер тек своим чередом. Они говорили о делах родственников, о которых я не слышала, смеялись над старыми семейными шутками. Я улыбалась, кивала и чувствовала себя прозрачной. Дорогой, нарядной прозрачностью.
В машине я не сдержалась.
— Ты это видел? Ты вообще понимаешь, что она сделала?
Андрей вздохнул, сосредоточенно глядя на дорогу.
— Видел. Она всегда такая. Практичная. Не любит лишней суеты с подарками. Не принимай близко.
— Это не про суету! — голос мой предательски задрожал. — Это про презрение! Она могла бы просто открыть, улыбнуться, сказать «какая прелесть»! Она вышвырнула его!
— Никто ничего не вышвыривал, — сказал он устало. — Положила на комод. Забудь. На будущее — не парься. Цветы купи, и все дела.
«Не парься». Эти слова въелись в сознание. Для меня подарок всегда был языком, на котором говорят «я тебя вижу, я о тебе думала». Я вспоминала, как мама хранила все мои детские кривые открытки. Для Веры Петровны этот язык был или пустым звуком, или валютой, которой я не могла расплатиться за место в их кругу.
Следующие два Новых года я дарила большие букеты. И наблюдала. Я видела, как она разворачивала подарок от своей подруги, дешёвенький шарфик,, благодарила. Видела, как отец вручал Андрею пару новых перчаток. Мне — никогда. Ничего. Мои цветы ставили в вазу без единого слова.
Я пыталась достучаться до Андрея.
— Твоя мама меня в грош не ставит.
— Не выдумывай. Она ко всем так. Просто не эмоциональная.
Я перестала выдумывать. Я сжалась в комок, стараясь занимать как можно меньше места в их доме. И это сжатие копило во мне что-то холодное и твёрдое, как лёд.
Перелом случился на даче, в июле. На большом семейном сборе я оказалась за одним столом с Таней, женой двоюродного брата Андрея. Пока Вера Петровна руководила расстановкой мангала, мы сидели в тени яблони.
— Ты ещё держишься? — спросила Таня, подмигнув. У неё были веснушки и насмешливый взгляд.
— С трудом, — призналась я.
— Я семь лет держусь. Секрет прост — перестань ждать от неё тепла. У неё своя картина мира. Ты в неё просто не вписана. Пока сама не решишь, по каким правилам играть.
Таня стала моим спасательным кругом. Моим переводчиком с языка этой семьи.
— Подарки? Да она их обожает получать. Но только от «своих». Твои — это как налог. Их нужно девальвировать, чтобы ты не возомнила. Ты для неё пока — чужая пристройка к сыну.
— А как перестать быть пристройкой?
— Перестань извиняться за своё существование. Она чует неуверенность за версту. Будь просто собой, но твёрдо. Как скала.
Её слова стали маленьким огоньком в моём туннеле. Надеждой не на любовь свекрови, а на собственное спокойствие. Я поняла — это не моя война. Это её игра на поле контроля. И я решила, что в этот Новый год я выйду из игры. Не буду дарить подарок. Но и не буду просительницей.
План был ясен. Но за неделю до праздника всё перевернулось. Позвонила мама, рыдая в трубку. Верхняя соседка забыла кран, её квартиру залило, а нашу — тоже. Потолок обвалился, ремонт на месяцы, денег катастрофически не хватает.
— Ничего, дочка, как-нибудь перебьюсь, — всхлипывала она.
— Никакого «как-нибудь», — сказала я резко. — Собирай вещи. Переезжаешь к нам.
Я позвонила Андрею на работу.
— У мамы потоп. Она поживёт с нами, пока не сделают ремонт.
В трубке наступила тишина.
— Ты в своём уме? Прямо на Новый год? А мои родители? Мы же каждый год у них!
— Твои родители прекрасно встретят Новый год вдвоём, — парировала я. — А моя мама будет ночевать на развалинах? Это твой вариант?
Он что-то пробормотал про «надо думать» и сбросил. Вечером вернулся хмурый.
— Говорил с матерью. Она в ярости. Говорит, ты специально всё ломаешь, это неуважение к семейным устоям.
Меня будто ударило током. Устои. Её удобные устои.
— Устой, это помогать тем, кто в беде,, проговорила я сквозь зубы. Моя мама, не обуза. Она поможет нам по хозяйству. Это лучше, чем сидеть здесь и бояться лишний раз вдохнуть.
Андрей смотрел на меня, будто видел впервые.
— Ты… изменилась.
— Проснулась, — коротко бросила я.
Но настоящий взрыв грянул на следующий день. Мне позвонила сама Вера Петровна.
— Катя. Я обсудила ситуацию с Геннадием. Конечно, случай с твоей мамой печальный. Но праздник есть праздник. Вы приезжаете к нам как обычно. А маму свою можешь взять с собой. Мы не против.
Это была не милость. Это была ловушка. Она приглашала мою тихую, робкую маму на свою территорию, чтобы одним махом утвердить власть над нами обеими. Я представила, как мама будет сидеть, сгорбившись, ловя на себе ледяные взгляды. Нет.
— Спасибо за заботу, Вера Петровна, — сказала я сладким, ровным голосом, который тренировала перед зеркалом. — Но мы с Андреем уже всё решили. Будем встречать дома. Втроём. Приезжайте к нам как-нибудь на выходных, в гости.
Тишина в трубке была густой, как смола.
— Как знаешь, — выдавила она и положила трубку.
Тридцать первого декабря я проснулась с ощущением странной лёгкости. Мы с мамой украшали квартиру, она напевала старые песенки, пахло имбирным печеньем и хвоей. Андрей сначала ходил, как на иголках, но постепенно размяк. Вид мамы, дерзай правящей на нашей кухне, звук её смеха — это был другой мир. Наш мир.
Ровно в восемь вечера раздался звонок. Я открыла — на пороге стояли они оба. В полном боевом облачении. Вера Петровна в том самом бархатном платье, с каменным лицом.
— Мы приехали, — заявила она, входя без приглашения. Новый год, семейный праздник. Негоже порознь.
Она оценивающим взглядом обвела нашу квартиру, маму в праздничном фартуке. Кивнула едва сильно.
— Здравствуйте.
— Садитесь, пожалуйста, — мягко сказала мама. — Сейчас доделаю салат.
За столом царила натянутая тишина, которую пытался разрядить только Андрей. Вера Петровна ела мало, с видом дегустатора в столовой низшего разряда. Когда основная часть ужина закончилась, я встала и принесла два небольших пакета с рыбой.
— С Новым годом, мои любимые.
Они обняли меня, смеясь. И в этот момент раздалось сухое покашливание.
— Что ж, если уж завелся такой обычай… — с напускной неохотой Вера Петровна достала из сумки два конверта. Один, Андрею, другой, протянула мне. — С праздником.
Конверт был тонкий, почти невесомый. Внутри — открытка с типографским поздравлением и… две тысячи рублей. Просто две хрустящие купюры. Я подняла глаза и встретила её взгляд — испытующий, ожидающий. Она ждала смущённой благодарности, заискивающей улыбки. Ждала, что я вернусь в роль.
Андрей уже говорил «спасибо, мам». Я медленно поднялась, прошла в спальню и вернулась с той самой коробкой, в зимних оленях. Три года она лежала у меня на антресолях. Я поставила её на стол прямо перед свекровью.
— Вера Петровна, с Новым годом. Это вам.
Она замерла. Глаза её сузились, потом расширились. Она узнала упаковку.
— Но я же… мы не… — она запнулась.
— У вас не принято, — спокойно поправила я. — А у меня принято. Дарить тем, кого хочется порадовать. Я хотела порадовать вас тогда. Хочу — и сейчас. Примите, пожалуйста.
Я не бросала вызов. Я констатировала. Как равная равной. Как хозяйка, предлагающая гостю лучший кусок.
Она медленно, будто против воли, потянулась к коробке. Развязала ленту. Сняла крышку. Бело-золотой фарфор блеснул пока люстры. Её пальцы, всегда такие властные, дрогнули. Она подняла чашку, перевернула, нашла клеймо. Коллекционер в ней на миг победил надсмотрщика. По её лицу пробежала тень — удивление, растерянность, что-то ещё.
— Спасибо, — выдавила она. Не «зачем тратилась», не «ненужные вещи». Просто — «спасибо». Тихо и негромко.
— Всегда рада, — легко ответила я. И обернулась к маме. — Мам, а где тот самый яблочный штрудель, от которого Андрей без ума?
Лёд в комнате треснул с тихим хрустальным звоном. Геннадий Иванович разговорился с мамой про сорта яблок. Вера Петровна сидела молча, изредка поглядывая на распакованный сервиз. Провожая их, она надела шубу и задержалась в дверях.
— Катя. Приём был… очень мил. И… подарок. Он действительно прекрасный.
— Приезжайте ещё, — улыбнулась я. — Всегда рады.
Позже, уже лёжа в постели, Андрей обнял меня сзади, прижался губами к виску.
— Прости меня, — прошептал он. — Я был слепым и глухим. Все эти годы.
— А теперь? — спросила я, не оборачиваясь.
— Теперь я вижу. У тебя… стальной стержень внутри. Я восхищаюсь тобой.
Это и была награда. Не её сдавленное «спасибо», а его слова. И это тихое, новое чувство внутри — чувство собственной цельности, которое больше никто не мог отнять.
Год пролетел незаметно. Снова тридцать 1. декабря. Мы с Андреем и нашей маленькой Лидой на руках поднимаемся по знакомой лестнице. У меня в сумке лежит подарок для свекра — редкий сборник джазовых пластинок, о котором он обмолвился. Для Веры Петровны — ничего. Ни цветов, ни коробок. Ничего.
Она открывает дверь. Улыбка на её лице кажется менее натянутой.
— Входите, входите, родные! Ой, Лидочка, как выросла! Катя, давай я помогу.
— Спасибо, — улыбаюсь я в ответ, но позволяю ей принять мою шубку.
За столом нет прежнего напряжения. Она спрашивает у меня совета по прикорму, комментирует, какой салат у меня хорошо получился. Я поддерживаю разговор легко, без заискивания, но и без колкостей. После полуночи я вручаю Геннадию Ивановичу его пластинки. Он радостно ахает, сразу хочет послушать.
Вера Петровна смотрит на меня. В её взгляде нет былой уверенности. Есть вопрос. Она ждёт. Я улыбаюсь и поворачиваюсь к Андрею, обсуждая, не пора ли Лиде спать.
Под бой курантов чокаемся. Обнимаемся. Её объятие стало быстрым, но не таким костяным, как раньше.
— С новым счастьем, Катюша.
— И вас тоже.
Когда мы собираемся, она задерживает меня у прихожей.
— Подожди секундочку.
Возвращается с маленькой коробочкой в матовой голубой бумаге.
— Это… вам. На память.
Я беру коробку. Лёгкую.
— Спасибо. Можно открыть?
— Конечно, конечно.
Внутри — два аккуратных футляра. В одном — серебряная ложечка с гравировкой «Лида». В другом — серьги. Неброские, из белого золота, в форме маленьких листьев. То, что я бы выбрала сама.
Я смотрю на неё и улыбаюсь по-настоящему.
— Очень красиво. Большое спасибо. Надену их на день рождения Лиды.
Она кивает, и в уголках её глаз появляются лучики морщин — не от гнева, а от чего-то другого. От усталости, может быть. Или от шаткого, нового перемирия.
Мы едем через спящий город. Лида сопит у Андрея на груди.
— Ну? — тихо спрашивает он.
— Всё нормально, — так же тихо отвечаю я, глядя на мелькающие за окном гирлянды.
Я не открываю коробку снова. Не анализирую её жест. Я просто кладу её рядом с собой на сиденье. Внутри нет ликования победителя. Нет и старой горечи. Есть ровная, спокойная тишина. Я не сломила её. Я просто вышла за пределы поля, на котором она пыталась вести свою игру. И теперь правила диктовала не она. Их не было вовсе. Была просто жизнь.
Я откидываю голову на подголовник, закрываю глаза и слушаю ровное дыхание своей дочери. Всё на своих местах.