Четырнадцатое марта две тысячи двадцать пятого года. В библиотеке имени Ганса Христиана Андерсена в Мариуполе проходит встреча финалистов проекта «Проводники культуры» с горожанами, пережившими блокаду. Наша аудитория — работницы библиотек, музеев, поэты. Мы делимся друг с другом своими стихами. Поэтические строки мариупольцев, точно удары плети, рассекают тишину зала, беспощадно бьют по украинским националистам. В стихах звучит общий мотив непрощения: так было и в мае две тысячи двадцать второго года, когда сразу после освобождения города пережившие блокаду поэты вышли на улицу, чтобы прочесть свои стихи.
Нам рассказывают о том, как в буквальном смысле слова восставала из пепла мариупольская культура. Во время блокады музейные работники самоотверженно спасали экспонаты от гибели. К сожалению, удалось сохранить всего десять процентов фонда: что-то целенаправленно уничтожили адепты киевского режима, объявившие войну исторической правде; что-то было разграблено мародерами, что-то сгорело во время обстрелов.
Огонь не пощадил и собрание библиотеки имени Ганса Христиана Андерсена: когда топить стало нечем, в ход пошли книги. Работники отчаянно пытались сберечь бессмертную классику — ведь рукописи не горят!
На двери одного из читальных залов развешаны детские рисунки. На них изображен живой символ библиотеки — кошка Муся. Она пришла во время обстрела — беременная, изможденная и едва живая. Говорят, трехцветные кошки приносят удачу…
Муся разрешает себя погладить, и я зарываюсь пальцами в белую с большими черными и рыжими пятнами шерсть. Кошачье мурлыканье напоминает потрескивание поленьев в камине. Библиотекари спасли Мусю от смерти, и этот беззащитный мохнатый комок в дни, когда многие горожане остались без крова, дал людям желанное ощущение дома, спасительную иллюзию мира. Во время блокады в стенах библиотеки родилась новая жизнь, котят быстро разобрали мариупольцы.
Я смотрю на женщин в зале. Все с прическами и макияжем, ухоженные и красивые. Приветливо улыбаются, но глаза остаются печальными — слишком много горя они увидели, слишком много пролили слез. И будто с соленой водой ушла прежняя радость.
Одна из женщин протягивает мне телефон, медленно листает фотографии. Я вижу обгоревшие остовы зданий — они точно обуглившиеся скелеты когда-то живых домов. Фасадов нет, и можно увидеть комнаты, будто на срезе. Этажи выглядят, как ребра; все черное и пустое.
Здесь была чья-то гостиная, и над потолком еще висит разбитая люстра.
Совсем недавно в этой комнате за большим столом собиралась семья, приходили гости, звучали смех и музыка. В углу стояла новогодняя елка с игрушками. Бабушка вязала, сидя в широком кресле, и смотрела на внуков... А это кухня, где у плиты хлопотала хозяйка. Здесь пахло выпечкой, домочадцы пили чай с донецкими конфетами, обсуждали прошедший день. Война отняла у людей счастье возвращаться домой, отняла тихие вечера в семейном кругу, осквернила и опустошила родовые гнезда.
Рассказчица качает головой и тяжело вздыхает:
— Город-призрак.
Я молча киваю. Трудно узнать в этих фотографиях место, в котором мы оказались сегодня: многие улицы восстановлены, и только на окраинах остались свидетельства обстрелов.
— Помню, вышла из дома, а на земле лежат свернутые ковры. Я еще подумала, кому пришло в голову вытряхивать ковры? Идет война! А потом пригляделась, увидела, что в них завернуты тела... Мозг отказывался в это верить. До сих пор отказывается, — пережившая блокаду горожанка смахивает слезу с мягкой напудренной щеки и продолжает.
— Знаете, я была старшей в своем доме, активисткой. Однажды мы прятались в убежище. Представляете, потолок там настолько низкий, что я передвигалась, сильно согнувшись. И это при моем росте! — рассказчица горько усмехается. Она и правда совсем миниатюрная, едва доходит мне до плеча, хотя я сама невысокая, — Остальные просто ползли.
Женщина смотрит мне прямо в лицо, поджимает тонкие губы.
— Брат подполз ко мне и сказал, что завалило вторую дверь. А мы все слышали, как в толпе проносится ропот: «Горит девятый этаж, горит восьмой...» Если бы пожар добрался до нас, люди погибли бы в давке или задохнулись. Я приняла решение откапывать вход, — она произносит эти слова так твердо, будто от нее снова зависят судьбы соседей.
— Мы с братом нашли пару мужчин покрепче и вышли на улицу. Что там творилось! — рассказчица замолкает. Кажется, в мыслях она снова стоит под обстрелом: взгляд потемнел, стал неподвижным, стеклянным.
— Вход завалило тяжелой металлической дверью и большими обломками. Но я, наверное, так горячо молилась, что Бог меня услышал. Говорят, снаряд не попадает в одно место дважды, но только мы подошли — по этой двери ударило снова и вход открылся… Во время очередного обстрела нам пришлось покинуть дом: от нашей квартиры на девятом этаже ничего не осталось. Бежали с братом по улице к соседнему зданию, люди махали нам рукой из подъезда, звали в убежище. Вдруг я увидела, что на земле лежит лицом вниз украинский военный. Враг. Но человек, из плоти и крови, как мы. Я бросилась к нему, но брат резко схватил меня за руку и повел в укрытие. Он уже знал, что украинские националисты минировали трупы своих солдат. Это такая подлость — играть на благородных порывах людей, на желании помочь ближним. ВСУ вообще отличаются подлостью. Воды не было, а они обстреливали мирных жителей у колодцев.
Сидящая рядом женщина согласно кивнула: это затронуло каждого жителя Мариуполя. Люди мучились от жажды и погибали в попытках набрать воды.
— Мы были счастливы, если шел дождь, выставляли в окна кастрюли, чтобы наполнить их. Когда на 8 Марта выпал снег, мы радовались, как дети. Это был настоящий подарок к празднику. Наши мужчины пошли за цветами, не знаю, где, но мой брат нашел букет, — рассказчица показывает мне еще одну фотографию. На снимке женщина стоит на фоне обгоревшей стены своей квартиры. Она прижимает к сердцу букет из трех больших белых лилий. Рядом с ней замерла сестра. Лепестки у цветов тонкие, почти прозрачные, как на картине Вильяма Бугро «Мадонна с лилиями». В лицах мариупольских женщин есть что-то от Девы Марии: они полны смирения, печали и кроткой любви.
— В благодарность мы приготовили нашим мужчинам кашу, тоже со снегом, — на следующей фотографии хозяйки склонились над самодельным очагом, на кирпичах стоят кастрюльки, от них поднимается пар.
Я слушаю рассказчиц и вдруг понимаю, что вот они — белые лилии Мариуполя: хрупкие и при этом такие стойкие женщины. Библиотекари, музейные работники, поэтессы. Когда искусство пытались осквернить и уничтожить, нежные женские руки спасали книги, архивные документы, музейные фонды. Ставшее таким привычным в мирное время определение — работник культуры — во время войны обрело иное звучание. Вот они — герои нашего времени!
Автор: Елена Соколова
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.