Нина провела рукой по ветке ели, поправляя серебристый дождик. Он лег неправильно, скомкавшись. Она вздохнула, отступила на шаг, окинула дерево критическим взглядом. Вроде бы ровно. Игрушки — шары, сосульки, несколько старых, еще от бабушки, шишек, обсыпанных блестками — висели на своих местах. Гирлянда мерцала плавным, теплым желтым светом. Запах хвои, острый и смолистый, наполнял гостиную, перебивая сладковатый аромат мандаринов из вазы на столе.
Стол был накрыт. Тщательно, с любовью, как в детстве у мамы. Селедка под шубой ровными слоями лежала в салатнице, украшенная веточкой укропа. Холодец, прозрачный, с идеальными разводами, кусочками мяса и морковкой. Нарезанная тонкими, почти прозрачными ломтиками колбаса, выложенная веером. Тарелка с бутербродами с красной икрой — баночку ей подарили на работе. Оливье, конечно же. И мандарины, их яркие оранжевые пятна радовали глаз. Даже графинчик для коньяка она достала хрустальный.
Нина взглянула на часы на руке. Шесть вечера. Антон должен был быть дома час назад, в любом случае. Утром, за завтраком, он, разглядывая экран телефона, бросил, не глядя на нее:
— Заскочу сегодня на работу. На пару часов. Срочный отчет доделать надо.
— Тридцать первого декабря? — не удержалась Нина.
Муж поднял на нее глаза. Взгляд был раздраженным, будто она не жена, а надоедливый кот.
— А что, тридцать первого все должны в хлопушки дуть? У меня работа, Нина. Не все могут позволить себе выходные с тридцатого.
Он имел в виду ее. Нина работала администратором в небольшой стоматологии, и клиника с 30 декабря ушла на каникулы.
— Я не говорю про… — начала она, но он уже встал, доел бутерброд и потянулся за курткой.
— Не жди к обеду. Вернусь к семи, не раньше.
Дверь захлопнулась. Нина осталась сидеть за кухонным столом, сжимая в руках остывающую чашку. Она не верила ему, совсем. Три года брака не такой уж большой срок, но достаточной, чтобы научиться различать оттенки его лжи. «Срочный отчет» звучал так же фальшиво, как «встреча с клиентом» в воскресенье днем, когда от него пахло женскими духами, а не кофе из офиса. Как «застрял у Сереги, машину чинили», когда в голосе слышалась пьяная хрипотца.
Нина подошла к окну, отодвинула тюлевую занавеску. Во дворе уже горели фонари, отбрасывая желтые круги на снег. В окнах напротив мигали гирлянды — синие, разноцветные, белые. Где-то уже собирались гости, мелькали силуэты. Слышен был приглушенный смех, лязг посуды, позвякивание бокалов. У всех был праздник. Настоящий, семейный, шумный. У всех, кроме нее...
Им было всего по двадцать шесть, а брак уже напоминал треснувшую вазу, которую склеили, но пользуются ею с опаской, боятся налить воды. Сначала ушли разговоры по душам, потом совместные походы в кино, потом просто тихие вечера на одном диване. Антон растворился в своей жизни, которая проходила где-то за пределами этой квартиры. Он засиживался «на совещаниях», «забегал к друзьям», «помогал коллеге с переездом». Его телефон, когда-то лежавший экраном вверх, теперь всегда лежал экраном вниз. И он вздрагивал от тихих, но частых вибраций.
Нина ловила мужа на мелочах. Новый, сложный пароль на телефоне. Следы яркой, не ее помады на воротнике белой рубашки (он отмахнулся: «Тетя Маша с бухгалтерии, дура старая, со всеми целуется, поздравляет»). Запах чужих, цветочных и приторных духов в машине.
Нина молчала. Боялась сорваться, начать скандал, боялась услышать подтверждение своим худшим подозрениям. А еще боялась его...
Потому что однажды муж уже поднял на нее руку. Полгода назад. Из-за сгоревшего ужина. Он пришел поздно, явно выпивший, она была на взводе после тяжелого дня. Он что-то буркнул про то, что готовить она так и не научилась. Она не выдержала, крикнула, что устала быть и кухаркой, и уборщицей, и еще кем-то, кого он не замечает. Он резко встал, стул с грохотом упал на пол. Его лицо исказила ярость.
— Заткнись! — прошипел он.
— Нет, не заткнусь! — выкрикнула она в ответ, сама не веря своей смелости.
И тогда его открытая ладонь, тяжелая и горячая, со всего размаху ударила ее по щеке. Звон в ушах, острая, жгучая боль и непонимание. Она не вскрикнула, просто прижала ладонь к щеке и смотрела на мужа широко раскрытыми глазами. В его взгляде мелькнул ужас, но тут же погас, сменившись все той же злостью. Он развернулся и ушел в спальню.
Наутро он ползал на коленях. Принес огромный букет роз. Клялся, что это больше никогда не повторится, что он сорвался, устал, что он чудовище. Он плакал. И Нина, думая о том, что они муж и жена, что это их дом, что нельзя просто так все бросить, простила. Но страх поселился внутри нее навсегда.
Нина научилась считывать его настроение по тому, как он хлопает дверью, как тяжело дышит, как ставит на пол сумку. И сейчас, в этой нарядной, пахнущей хвоей и надеждой квартире, она чувствовала, что вечер пропитан этим страхом. Он висел в воздухе, смешиваясь с запахом еды.
Это ее последняя попытка. Отчаянная, как жест утопающего.
«Давай встретим этот Новый год только вдвоем, — предложила она неделю назад. — Без друзей, без родителей. Ты, я, тихий вечер. Вспомним, как было раньше».
Он тогда хмыкнул, пожал плечами: «Да, ладно. Только с утра поработаю немного».
«Врешь, Антон, — прошептала Нина, отходя от окна. — Врешь, как дышишь».
Она ждала. В семь попробовала позвонить. Абонент временно недоступен. В половине восьмого то же самое. Она не стала звонить снова, не написала сообщение. Сидела на краешке дивана, смотрела на мерцающую елку и слушала, как тикают часы на кухне. Каждый щелчок отдавался в висках. Она представляла, где он. В каком-нибудь баре, или, что хуже, в гостях. У «Катюшеньки». Это имя она увидела неделю назад мельком, когда он, заснув с телефоном в руке, не успел заблокировать экран. Одно сообщение: «Скучаю, котик». Нина тогда не стала смотреть дальше, ей стало физически плохо.
*******
Он пришел в десять минут девятого. Не вошел, а ввалился. Дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее вышибали ногой. Струя ледяного, пахнущего подъездной пылью и талым снегом воздуха ворвалась в квартиру, заставив гирлянды на елке колыхнуться.
— Я дома! — рявкнул Антон, хотя это было очевидно. Голос хриплый, громкий, недовольный.
Он был пьян. Не до потери сознания, но крепко. Движения были размашистыми, неуклюжими, глаза блестели мутным стеклом. От него пахло перегаром, сигаретным дымом и, конечно же, сладковатым, чужим парфюмом.
— Привет, — тихо сказала Нина, оставаясь сидеть на диване. Она не встала его встречать. — Я начала волноваться.
— Волноваться? — фыркнул он, скидывая куртку прямо на пол в прихожей. Швырнул ботинки, они гулко стукнули о стену. — Не надо волноваться. Я взрослый мужик.
Он прошел в гостиную, тяжело опустился на стул перед накрытым столом. Взглянул на еду без интереса.
— Размахнулась, — процедил он. — Пир на весь мир. Тут только ты да я.
— Я старалась, — сказала Нина, все еще не двигаясь. — Хотелось создать атмосферу.
— Атмосферууу, — передразнил он. — Ладно. Что тут у нас?
Он потянулся к салату «Оливье», зачерпнул огромную порцию, едва поместившуюся на тарелку. Начал есть быстро, жадно, некрасиво. Чавкал, тяжело дышал. Нина сжала руки на коленях. Все ее старания, часы на кухне, выбор продуктов, наряд елки — все это превращалось в жалкий, никчемный фарс.
— Антон, пожалуйста, не торопись, — снова попробовала она, поднимаясь и подходя к столу. — Давай хоть шампанское откроем. Встретим Новый год, как договаривались. Поговорим.
— О чем говорить? — резко перебил он, даже не глядя на жену. Он наливал себе коньяк из хрустального графинчика. Налил до краев, выпил залпом, поморщился и крякнул. — Говорить не о чем. Я есть хочу, я работал.
— До девяти вечера? — не удержалась Нина.
Муж наконец поднял на нее глаза. Взгляд был тяжелым, исподлобья.
— Да, Нина, до девяти вечера. Не у всех работа с девяти до шести, как у тебя. Я проект веду. Ты в этом ничего не понимаешь.
Он достал из кармана джинсов телефон. Экран засветился, и на его лицо, неприятное от алкоголя, упал голубоватый, мертвенный отблеск. Пальцы забегали по стеклу и он улыбнулся. Уголки губ потянулись вверх, глаза прищурились. Эта улыбка, довольная, почти нежная, была не для нее. Не для этого дома, не для этого стола.
— С кем переписываешься? — спросила Нина, и ее собственный голос показался ей каким-то тонким, детским.
— С работы. Вопросы по проекту.
— В новогоднюю ночь? — голос ее дрогнул. — Кто в новогоднюю ночь обсуждает проекты?
— А что, ночь особенная? — он оторвался от экрана на секунду. — Всем приказано оливье жрать? У людей дела есть.
Она замолчала. Страх подкатил к горлу, сдавил его. Она боялась спросить снова, боялась спровоцировать бурю. Но это молчание, эта игра в нормальную семью, была невыносима. Оно висело между ними густым, ядовитым туманом.
Антон поставил на стол принесенную с собой полулитровую бутылку дорогого виски. Откуда? Он не любил тратить на алкоголь такие деньги. Открутил пробку, налил в ту же рюмку, плеснув мимо. Золотистая жидкость растеклась по скатерти. Ему было все равно. Он выпил, и еще. С каждой рюмкой его агрессия превращалась в мрачную, угрюмую расслабленность. Он развалился в кресле, закинул ногу на ногу, все так же уставившись в телефон, изредка издавая короткий, хриплый смешок или набирая сообщение.
Нина, чтобы хоть как-то занять себя, начала убирать тарелки, относить их на кухню. Проходя мимо него, она наклонилась, чтобы поднять упавшую салфетку. И в этот момент, мельком, уголком глаза, она увидела. Не весь текст, нет. Но она увидела аватарку в чате: фото девушки с фильтром в виде кошачьих ушек. Имя: «Катюшенька». И несколько строчек свежего диалога:
Катюшенька «Скучаю уже. Когда? Хочу тебя».
Антон : «Приду, как моя мегера на работу выйдет. У нее выходные до третьего, придется терпеть. Если б ты знала, как она мне опостылела, просто жить не дает...»
Мир рухнул. Звуки — тиканье часов, доносящаяся из-за стены чужая музыка, гул города — перестали существовать. В ушах зазвенел высокий, пронзительный звон. В глазах потемнело. Она прочитала слова еще раз. «Мегера. Опостылела. Жить не дает».
— Кто такая Катюшенька? — прошептала Нина. Так тихо, что он, увлеченный перепиской, не расслышал.
— Что?
Она поставила тарелки на ближайший стул. Сделала шаг к нему. В груди все сжалось.
— Я спросила, — ее голос набрал громкости, стал резким, металлическим, — КТО ТАКАЯ КАТЮШЕНЬКА? И почему я для тебя — МЕГЕРА?
Антон медленно, очень медленно поднял на нее голову. В его мутных глазах не было ни смущения, ни страха, ни даже злости. Была лишь скука и глубочайшее, непробиваемое презрение.
— Ты подсматриваешь? Шпионишь за мной? — спросил он спокойно.
— Я видела! Я видела, что ты написал! «Опостылела»! — закричала она. Слезы хлынули сами, заливая лицо. Голос сорвался на визг. — Если я такая ужасная, если я тебе жить не даю, ПОЧЕМУ ТЫ ЗДЕСЬ?! Давай разведемся! Сию же минуту! Уходи к своей Катюшеньке, я тебя не держу!
Он встал. Не быстро. Словно тяжелая махина, приводимая в движение ленивой силой. Стул отъехал с противным скрипом. Бутылка коньяка закачалась, едва не упав.
— Развод? — его голос стал низким, глухим, будто доносящимся из-под земли. — Никакого развода не будет. Ты что, совсем охре.нела? Ты моя жена, и точка! Меня все устраивает. Так что будешь жить, как я сказал. Сидеть и не рыпаться.
— НЕТ! — закричала она отчаянно. — Я не хочу так, не буду! Я старалась, ёлку наряжала, я ждала тебя, как дура! Я хотела как лучше, хотела нас спасти!
— Ёлку? — он фыркнул, и его пьяный взгляд медленно пополз к нарядной, мигающей гирляндой ели. — Вот эту ёлку? Да сдалась мне твоя дурацкая ёлка!
Он сделал три шага. Руки, сильные, накаченные в спортзале, вцепились в ствол дерева чуть ниже макушки. Раздался треск, звон бьющихся шаров. Игрушки, как перепуганные птицы, полетели на пол. Гирлянда, вырванная из розетки, вспыхнула последним синим огоньком и погасла. Нина в ужасе застыла, прижав кулаки ко рту. Антон волоком потащил елку через всю комнату к приоткрытой для проветривания балконной двери. Хвоя сыпалась густым, колючим ковром. Золотистый дождик цеплялся за его свитер.
— Антон, нет! Что ты делаешь! Остановись!
Он не слушал. С глухим, звериным рыком втолкнул полутораметровую елку на узкий балкон, поднял ее выше перил и с силой, со всей своей ненавистью, швырнул в темноту.
Нина подбежала к распахнутой двери и выглянула. Вниз, в черную бездну двора, освещаемую лишь редкими фонарями, летела их новогодняя ель. Яркий, пестрый сгусток праздника, несущийся к земле. Она успела увидеть, как на лету с ветки сорвалась большой красная шар и умчался в сторону. Потом раздался отдаленный, глухой удар и сразу за ним короткий женский вскрик.
Антон развернулся. Его лицо было пунцовым, шея толстой и напряженной. Он шагнул к ней, заполняя собой весь проем балконной двери. И в этот момент Нина все поняла. Она увидела в глазах мужа ту самую животную ярость, что была полгода назад.
Она инстинктивно отпрыгнула назад, но пяткой наступила на рассыпанные елочные шарики. Нога подкосилась. Она потеряла равновесие и упала на колени, прямо на колючие иголки и острые осколки стекла. Антон навис над ней. Его рука уже была занесена.
— Заткнулась, наконец? — прошипел он, и в его голосе не было ничего человеческого.
Удар пришелся по губе. Не ладонью, а сжатым кулаком. Соленая кровь заполнила Нине рот. Она ахнула, захлебнувшись собственной кровью и ужасом.
— Сиди и не отсвечивай, — бросил он сверху, тяжело дыша.
Потом его шаги загремели в сторону прихожей. Он нашел куртку, ругаясь, натянул ботинки. Хлопнула входная дверь.
Нина осталась сидеть на полу. Среди разгрома, осколков, хвои и размазанной по скатерти селедкой под шубой. Кровь капала с ее подбородка на светлый свитер, оставляя алые пятна. Она коснулась распухшей, невероятно болезненной губы кончиками пальцев.
********
Сержант полиции Александр Волков смотрел на экран компьютера, но не видел ни строчки из открытого отчета. В дежурной части царила неестественная, тишина, будто все звуки утихли накануне Нового года.
На столе, рядом с монитором, стояла бутылка безалкогольного шампанского и тарелка, заботливо завернутая в пищевую пленку. На тарелке были домашние печенья в виде елочек и звездочек, испеченные его мамой. «Чтобы не скучал, сынок», — сказала она утром, провожая его на суточное дежурство.
Коллеги, обремененные семьями, детьми не любили работать в Новый год.
«Саш, ты же у нас одинокий волк! Сделай одолжение, возьми дежурство».
Он согласился, хотя варианты были. Друзья звали в баню, мама ждала в гости. Но внутри была знакомая пустота, которую не заполняли ни шумные компании, ни материнская забота. Работа казалась лучшим, самым честным убежищем. Здесь был порядок, инструкции, ясность.
Саша успел съездить на один вызов. Утихомиривал пенсионера, который, будучи «под мухой», ломился в дверь к соседям, уверяя, что они спрятали его новогоднюю утку и «совершили акт пищевого терроризма».
Вернулся, надеялся, что хоть под бой курантов удастся выйти на крыльцо, закурить, посмотреть на звезды и подумать. Обычно в такие моменты он думал об одном. О ней...
Дверь в дежурку открылась, вошел его напарник по новогодней ночи, старший лейтенант Николай Степанович Петров, мужчина лет пятидесяти с вечно недовольным лицом и сединой на висках.
— Ну что, Саш, спокойно? — спросил он, снимая толстую куртку.
— Пока да, — кивнул Александр, отводя взгляд от монитора. — Как дома-то?
— Ой, даже не спрашивай. Жена как заведенная: салаты, уборка. Дочка гирлянды по всей квартире развесила, как паутину. Позвонил им только что, поздравил заранее. Пожелали, чтобы ночь прошла без происшествий и чтобы утром домой мчался.
Николай Степанович сел за свой стол, с характерным стоном размял спину. И в этот самый момент замигал красный огонек на старом телефоне прямой связи, зазвонил его резкий, пронзительный звонок. Николай Степанович вздохнул, поднял трубку.
— Дежурная часть, лейтенант Петров. Слушаю.
Александр наблюдал, как лицо напарника менялось. Сначала стало сосредоточенно-деловым, потом на нем появилась гримаса недоумения, будто он услышал что-то абсурдное, но от этого не менее серьезное.
— Понял. Адрес? Записываю. Пострадавшая? Ясно… Скорая на месте? Хорошо. Выезжаем.
Он положил трубку, поднял тяжелый взгляд на Александра.
— Одевайся, Саш. Поехали.
— Что там? — спросил Александр, уже натягивая на себя форменную зимнюю куртку с нашивками.
— Вызов… нестандартный, — покачал головой Николай Степанович, беря ключи от служебной «Лады». — Елка прилетела с балкона четвертого этажа. Упала на прохожую.
— Сама упала?
— Вряд ли. Наряженная, говорят, с игрушками, с гирляндой. Бабулька одна шла, с сумками, спешила, видимо, к семье… а на нее такой «подарок». По предварительной информации, с легкими травмами, но в шоке, конечно. Уже в скорой. Но нам надо разобраться, откуда ноги, вернее, ветки, растут.
Они вышли в холодную, прозрачную ночь. Воздух был колючим, морозным, уже сверкали фейерверки, кто-то очень нетерпеливый запустил.
Николай Степанович завел машину, двигатель взревел и затарахтел. Александр сел на пассажирское сиденье, глядя в запотевающее стекло. Город проносился мимо, яркий, праздничны. И почему-то, под монотонный гул мотора и сухой, деловой голос диспетчера в рации, Сашу с неумолимой силой потянуло в прошлое. Ровно на пять лет назад.
Тогда он не был полицейским. Работал менеджером по продажам в магазине бытовой техники. Встречал Новый год с другом Димкой на главной площади города. Было тесно, весело, все вокруг смеялись, кричали, обнимались. И тут он увидел ЕЕ...
Она стояла с подругой, пытаясь зажечь длинный, серебристый бенгальский огонек. Ветер задувал огонь, не давая разгореться. Подруга смеялась, а она нет. Она сосредоточенно, с детской серьезностью, прикрывала дрожащее пламя ладонями. Он подошел, не думая, встал с наветренной стороны, создав щит из своей спины. Искры брызнули веером, осветив ее лицо, большие, серые глаза, смотрящие на огонек с восторгом.
Это был не просто флирт, не мимолетное знакомство. Это был удар молнии. Глухой, оглушительный, перевернувший все с ног на голову. Он, обычно сдержанный и немногословный, в тот вечер говорил без умолку. Она слушала, смеялась, задавала вопросы. Они проговорили всю ночь, забыв и о друзьях, и о курантах. Потом, под утро, гуляли по пустеющим улицам и понимали — это Оно. Та самая химия, та самая связь, о которой пишут в книгах.
Следующие месяцы были похожи на прекрасный, непрекращающийся сон. Они виделись каждый день. Казалось, знают друг о друге все и говорят на одном языке. Но оказалось, не знают ничего.
Они всегда встречались в центре — у фонтанов, в парках, в кино. Потом она уезжала на автобусе, а он провожал ее до остановки. Она была скрытна: не говорила, где точно живет, отмалчивалась, когда речь заходила о семье. «У меня там не очень, стыдно показывать», — говорила она.
Он не давил, думая, что время придет, доверится. Он знал ее имя, номер телефона и то, что она работает в какой-то маленькой туристической фирме. И все. Ни фамилии, ни адреса. Он был так влюблен, что это его не настораживало.
А потом случилась та самая, идиотская, ничтожная ссора. Сейчас он не мог вспомнить из-за чего. То ли он опоздал на десять минут, то ли она что-то не то сказала про его друзей. Вспыхнули оба на ровном месте. Накопившаяся усталость, мелкие недомолвки вырвались наружу. Она крикнула: «Я ухожу! Надоели эти твои вечные оправдания!». И ушла. Быстро, почти бегом. Он, уязвленный, обиженный, не побежал вдогонку. Стоял и думал: «Пусть остынет. Утром позвоню, объяснимся». Он был уверен, что это просто очередная мелкая размолвка.
Утром он начал звонить, но абонент был недоступен. День, два, неделю. Он сходил с ума. Пошел по всем маленьким туристическим фирмам в центре — тщетно. Никто не знал ее, она исчезла. Растворилась в многомиллионном городе, как капля в море. И только тогда, в панике и отчаянии, он понял всю чудовищную хрупкость их связи. Не осталось ни зацепок, ни следов. Только память.
Эта потеря оставила в нем глубокую, ноющую рану, которая не затягивалась. Именно она, эта беспомощность, это желание найти пропавшего человека, привели его в полицию год спустя. Отчасти, чтобы заглушить боль работой, отчасти, с наивной, тайной надеждой, что доступ к базам, к ориентировкам когда-нибудь поможет ему ее найти. Он вбивал ее имя в поиск по сводкам, по обращениям о пропажах.
Ничего. Она не пропадала.
Она просто ушла от него. Со временем острая боль притупилась, превратилась в привычную грусть, фоновый шум души. Но он так и не смог ни с кем серьезно встречаться. Все девушки казались не теми...
— Приехали, — голос Николая Степановича вырвал его из водоворота воспоминаний. Машина резко затормозила.
Александр вышел из машины, резко вдохнув морозный воздух. Двор был типичным для спального района: панельная девятиэтажка, засыпанные снегом детские горки, покосившиеся лавочки. И прямо посередине утоптанной дорожки, ведущей к подъезду, лежала она. Елка!
Небольшая, но пушистая. Лежала на боку, неестественно выгнув верхние ветки, как раненое животное. Вокруг нее рассыпалось новогоднее волшебство, превратившееся в хаос: разноцветные стеклянные шары, синие, золотые, красные, одни целые, блестели в свете уличного фонаря, другие разбились, оставив вокруг россыпи мелких, острых осколков. Серебристый и синий дождик запутался в ветвях и клочьями развевался на ледяном ветру, цепляясь за соседние кусты.
— Эх… идиотизм, конечно, но зрелищно, — пробормотал Николай Степанович, доставая служебный фотоаппарат и начиная щелкать с разных ракурсов.
К ним сразу же подошла пожилая женщина, в расстегнутом пальто.
— Это я вызывала! Я с первого этажа, — сказала она, взволнованно тыча пальцем вверх. — С четвертого это! Из квартиры 42, точно! Там молодые живут, парень с девушкой. Он кричит иногда, конечно, но сегодня… сегодня просто кошмар был!
— Спокойно, расскажите по порядку, — сказал Николай Степанович, доставая блокнот.
— Да я как раз телек смотрела, ждала, когда речь президента начнется. И слышу грохот на улице, как- будто что-то упало. И крик женский. Я к окну. А там елка, и женщина одна под ней лежит, сумки раскиданы… Я сразу «скорую» и вас вызвала. А из квартиры-то, с четвертого, потом крик доносился и дверью хлопнул кто-то. Бежал по лестнице, как слон. Я в глазок смотрела — мужик тот, Антон, вроде. Лицо злое, пьяный.
— Пострадавшую уже увезли? — спросил Александр.
— Да, только что «скорая» уехала. Бедная женщина, шла домой. Господи, какое несчастье-то в праздник…
Александр уже смотрел на балкон четвертого этажа. Он был пуст, дверь распахнута настежь.
— Пойдем, — кивнул он напарнику, и голос его был жестким. Вся лирика осталась в машине. Сейчас он был полицейским.
Они поднялись на четвертый этаж по замызганной лестнице, пахнущей кошачьей мочой и старой капустой. Дверь квартиры 42 действительно была приоткрыта. Из щели лился яркий электрический свет и доносились тихие, сдавленные, почти безнадежные всхлипывания. Николай Степанович собрался постучать, но Александр, почувствовав тревогу, осторожно нажал на створку. Дверь бесшумно подалась внутрь.
Вид, открывшийся им, был сюрреалистичным. Прихожая была в относительном порядке, но гостиная… Гостиная была похожа на место после мини-торнадо. На полу валялись опрокинутые стул и торшер. Осколки разбитой тарелки и бокалов усеивали ковер. Салат был размазан по поверхности стола и повсюду, просто повсюду были еловые иголки, блестки, обломки елочных игрушек, кусочки мишуры. С балкона дул холодный ветер, разбрасывая по комнате снежную пыль и заставляя шевелиться клочки дождика. И посреди этого апокалипсиса, сидя на полу, прислонившись спиной к дивану, плакала девушка.
Она сидела, подтянув колени к груди, лицо прятала в руках. Длинные темные волосы падали вперед, скрывая черты. Плечи вздрагивали в такт беззвучным рыданиям. На светлом ворсе ковра рядом с ней алело несколько ярких, четких капель.
— Здравствуйте, полиция, — тихо, но четко сказал Николай Степанович, сделав шаг вперед. — Что здесь произошло?
Девушка вздрогнула, словно ее ударили током. Медленно, очень медленно, подняла голову, откидывая волосы со лба влажной рукой.
Александр замер. Сердце в его груди совершило один мощный, болезненный удар, словно пытаясь вырваться наружу, а потом словно провалилось в ледяную бездну. Время сжалось в точку, комната поплыла, звуки отдалились. Он забыл, как дышать. Перед ним было ее лицо.
Лицо, которое он видел каждую ночь в своих мыслях пять долгих лет. Те же серые, теперь распухшие от слез, но все такие же огромные глаза, полные такого животного ужаса и боли, что ему стало физически плохо. Та же линия бровей, тот же овал лица, только более осунувшийся. И губы… На ее нижней губе, припухшей и искаженной, запеклась алая, уже темнеющая короста крови.
Это была Нина. Его Нина.
Она смотрела на него. Сначала сквозь пелену слез, невидяще. Потом ее взгляд, мутный от страдания, сфокусировался. В глазах промелькнуло непонимание, потом шок, потом изумление. Она открыла рот, но не произнесла ни звука. Только смотрела, так же, как и он. Мир сузился до этого взгляда, до этой комнаты, до этих капель крови на ковре.
Николай Степанович, прослуживший в органах двадцать пять лет, мгновенно почувствовал наэлектризованность атмосферы. Острым взглядом он скользнул по остолбеневшему Александру, по девушке, чье лицо выражало сейчас не страх перед полицией, а нечто гораздо более глубокое, и все понял без единого слова.
— Нина? — наконец выдавил из себя Александр. Его голос был чужим, хриплым, словно он не пользовался им сто лет.
Она кивнула. Мельчайшее, почти незаметное движение головы. Слеза скатилась по щеке и упала на колено.
— Саша?
Они продолжали смотреть друг на друга, словно боялись, что видение исчезнет, если моргнуть. Пять лет разлуки, обиды, поисков и отчаяния рухнули в эту секунду.
Николай Степанович деликатно, но громко прокашлялся.
— Я… я, пожалуй, осмотрю балкон подробнее, — сказал он, разрывая тягостное молчание. Его голос звучал нарочито буднично. — Или соседей еще раз опрошу. Вы… разберитесь тут. Оформите объяснения.
Он бросил на Александра многозначительный взгляд, повернулся и вышел в прихожую, намеренно прикрыв за собой дверь в гостиную. Оставил их наедине. Среди разгрома, осколков их прошлого и настоящего.
— Ты… Ты живешь здесь? — глупо, по-детски спросил Александр, не в силах начать с главного, с чего-то более важного.
— Да, — прошептала она. Потом ее лицо снова исказилось от вспышки свежей боли, физической и душевной. Она потрогала губу кончиками пальцев, посмотрела на красные пятна на них. — Мой муж… Он… Он выбросил елку. И он ударил меня.
Слова «мой муж» резанули Александра по живому, остро, как один из осколков на полу.
— Муж? — переспросил он тупо, хотя все было ясно.
— Антон. Мы женаты три года, — она произнесла это без тени гордости или счастья.
Это была простая, безысходная констатация факта, как диагноз. Потом посмотрела на него прямо, и в ее взгляде была такая тоска, что ему захотелось взять ее на руки и унести отсюда.
— Саша… Почему? Почему ты тогда исчез? Я искала тебя, бегала по всему центру, спрашивала в кафешках… Я потеряла телефон в тот же вечер, после нашей ссоры. Просто побежала, не смотрела под ноги… телефон упал где-то, а твой номер был только в нем. Я не помнила его наизусть. Ты помнишь, из-за чего мы вообще поссорились?
Он медленно покачал головой. Между ними была пропасть из пяти лет, мужа и этой окровавленной губы.
— Нет, — честно сказал он. — Не помню. Какая-то ерунда. Я на следующий день начал звонить. Искал тебя везде, где только мог. Не знал адреса, фамилии… ничего. Я даже в полицию из-за этого, наверное, устроился, — он неуклюже, горько усмехнулся. — Думал, вдруг… через базы, через ориентировки… найду.
Она смотрела на него, и в ее глазах что-то таяло, сменяясь той самой щемящей нежностью, которую он помнил. В них было меньше наивности, больше боли, но это ее глаза!
— Я тоже… Я пыталась искать. Но как? Знала только твое имя и то, что ты работаешь в магазине техники. Обошла несколько… не нашла. Потом мама сильно заболела, надо было ухаживать, денег не хватало… Я выбивалась из сил. А потом встретила Антона. Он был таким внимательным вначале, настойчивым… казался надежным. А потом… — она махнула рукой вокруг, снова всхлипнула, но уже без истерики, с каким-то опустошенным спокойствием. — Вот это «потом».
— Где он сейчас? — спросил Александр, и в его голосе зазвучали твердые, служебные нотки.
— Не знаю. Убежал. После того как… — она опять коснулась губы.
— Это он тебя ударил? Поднимает на тебя руку?
Она молча кивнула, глядя в пол. Потом тихо добавила:
— Второй раз. Первый был полгода назад. Потом клялся, что больше никогда… Простила.
Александр сжал кулаки так, что кости затрещали. Гнев вытеснил на мгновение всю боль и смятение. Он достал рацию с наплечного ремня и попросил Нину описать мужа. Потом сказал в рацию:
— Дежурный, Волков. Ориентировка. Мужчина, примерно двадцать шесть-двадцать семь лет, рост около ста восьмидесяти, плотного телосложения, темные короткие волосы. Был одет в темную куртку, синие джинсы. Возможно, в состоянии сильного алкогольного опьянения. Только что скрылся с места происшествия из дома по адресу… Подозревается в причинении телесных повреждений и хулиганстве.
В рации послышалось короткое шипение, потом спокойный голос:
— Принял. Уже передаю нарядам. Думаю, быстро найдут, далеко не уйдет.
— Спасибо.
Саша опустился рядом с Ниной, не обращая внимания на иголки.
— Нужно вызвать еще одну скорую для тебя. Ты в шоке.
— Не надо, — она попыталась встать, но пошатнулась, закружилась голова. Он мгновенно поддержал ее за локоть, помог подняться. Прикосновение к ее коже через тонкую ткань свитера было как удар током — знакомым, но абсолютно новым, болезненным и целительным одновременно. — Я… я в порядке. Просто губа...
Она оперлась о спинку дивана, наконец встала на ноги. Они стояли рядом, в сантиметрах друг от друга, среди обломков их нынешних, неудачных жизней.
— Я не знала, что ты так близко, — сказала она, глядя ему в глаза. В ее взгляде была вина. — Все эти годы… я думала, ты просто вычеркнул меня. Не захотел искать.
— Я искал до последнего. Но у меня не было ни одной зацепки. Ты просто растворилась. — Он помолчал. — А ты… замужем. Давно?
— Три года, — повторила она. Потом спросила, и в голосе ее прозвучала надежда, такая хрупкая, что она боялась дышать:
— А ты… женат?
— Нет и никогда не был.
Она закрыла глаза, и по ее бледным щекам снова потекли слезы, но теперь от иного чувства — от осознания чудовищной ошибки, которая стоила им обоим пяти лет жизни и привела ее сюда, в этот ад.
В дверь вошел Николай Степанович. Лицо его было серьезным, но в глазах читалось странное удовлетворение.
— Мужика твоего поймали. В соседнем дворе, на детской площадке. Сидел на заснеженной качели, бутылку какую-то допивал. Сопротивления не оказывал, в ступоре. Уже в машине, везем в отделение.
Он посмотрел на Александра, потом на Нину.
— Вам, я смотрю, нужно… поговорить. Я оформлю его, предварительные протоколы составлю. Нина, вам нужно будет дать подробные объяснения и написать заявление. Но… — он сделал паузу, — учитывая обстоятельства и состояние, думаю, можно не сейчас. Через пару часов приедете в отделение? Или завтра утром, с свежей головой?
Они молча, почти синхронно кивнули.
— Спасибо, Николай Степанович, — хрипло сказал Александр.
— Да чего там, — махнул рукой старший. — Новый год на дворе, все дела. С людьми нужно по-человечески. Только губу ей обработай, Волков. В аптечке в машине есть перекись и бинты. Или здесь, наверняка найдется.
Он снова вышел, на этот раз оставив дверь в гостиную открытой.
— Пойдем, — снова сказал Александр, уже мягче. — Я тебе помогу.
Он повел Нину, нетвердо стоящую на ногах, в маленькую, тесную ванную комнату. Включил свет. Перед зеркалом она вздрогнула, увидев свое отражение. Найдя в шкафчике перекись водорода, ватные диски, Саша с невероятной, осторожностью начал обрабатывать рану.
Она не отстранялась, не морщилась от жжения. Смотрела на его лицо в отражении зеркала. Оно было сосредоточенным, с новыми морщинками у глаз, которые появились без нее. С жесткой складкой между бровей. Он был другим, и в то же время тем же самым.
— Больно? — спросил он, когда ватный диск окрасился в розовый.
— Нет, — прошептала она. — Не больно.
Когда он закончил, положил использованные диски в раковину, она повернулась к нему, спиной к зеркалу.
— Саша… Я так испугалась сегодня. Не только из-за того, что он ударит. Я… я увидела в его глазах, что это может быть навсегда. Что я так и буду сидеть в этой квартире, бояться, ждать, когда он придет, извинится, а потом снова… И так до конца. И я ничего не смогу изменить. Это было самое страшное.
— Ты можешь, — твердо, без тени сомнения сказал он, глядя прямо в ее глаза. Взял ее холодные руки в свои. — Все можешь изменить прямо сейчас, с этой самой минуты. Я… я не отпущу тебя снова. Никогда.
Нина снова заплакала, но теперь это были слезы облегчения. Он не сдержался и обнял ее, чувствуя, как она дрожит. Нина прижалась лбом к его груди, к жесткой ткани полицейской куртки, и ее плач стал тише. Они стояли так, среди запаха хвои и лекарств, в этой чужой для него ванной, и пять лет разлуки, обиды и тоски таяли, как иней на стекле под утренним солнцем. Внезапно громко раздался залп салюта. Новый год наступил. А для них наступала и новая жизнь.
Они пробыли в квартире еще около часа. Александр помог Нине собрать самые необходимые вещи в спортивную сумку: документы, теплые вещи, косметичку. Она двигалась как автомат, тихо и послушно. Шок еще не отпускал ее полностью.
— Ты поедешь к маме? — спросил он, когда они уже стояли в прихожей.
Она покачала головой.
— Мама… она умерла два года назад, после долгой болезни. Я осталась совсем одна. Поэтому и… — она не договорила, но он понял. Понял, почему она схватилась за первую соломинку в лице Антона.
— Тогда поедешь ко мне, — сказал он не спрашивая, а констатируя факт. — У меня есть диван. Или… я могу отвезти тебя в хорошую гостиницу, если не хочешь…
— Нет, — она быстро перебила его, и в ее глазах мелькнул страх остаться одной. — Только не в гостиницу, пожалуйста.
Он кивнул. Позвонил Николаю Степановичу, который уже заканчивал оформление на месте.
— Николай Степанович, я отвожу пострадавшую в безопасное место. Ей нужно прийти в себя. Заявление она напишет утром.
— Понял, понял, — в голосе старшего лейтенанта слышалось понимание. — Вези. Я тут все доделаю. Заявление не проблема, пусть подъедет, когда сможет. С мужиком разберемся. У него, похоже, уже похмелье началось и первая степень осознания.
Александр жил на другом конце города. Они ехали в машине и Нина сидела, прижавшись головой к стеклу, смотрела в ночь. Город уже стихал, отгремев салютами.
— Мы познакомились на работе, — вдруг тихо сказала она, не отрываясь от окна. — С Антоном. С туристической фирмы мне пришлось уволиться, когда мама заболела. Я устроилась продавцом, он пришел, представился, стал ухаживать… Он был настойчив, казался сильным. Мне так нужна была тогда эта сила… чтобы держаться.
— Я понимаю, — тихо ответил Александр. Он не ревновал. Ему было только бесконечно жаль ее. Если бы он нашел ее тогда…
— Прости, — сказала она, как будто услышав его мысли.
— Не тебе просить прощения. Ты ни в чем не виновата.
В его квартире пахло кофе и книгами. Он быстро приготовил ей чаю, принес из аптечки мазь от ушибов.
— Ты… ты сильно изменился, — сказала Нина, сидя на его диване и оглядывая скромную обстановку: стеллаж с книгами, спортивный велосипед в углу, фотография с мамой на тумбочке.
— Повзрослел, наверное, — он пожал плечами, садясь в кресло напротив. — Служба меняет.
Они снова замолчали, но молчание это уже не было тягостным. Оно было наполнено тысячей невысказанных слов, которые пока было страшно произнести вслух.
Утром первого января они поехали в отделение. Нина написала заявление о побоях. Антон, сидевший в камере временного содержания, был бледен и подавлен. Увидев Нину в сопровождении Александра, он сначала попытался закричать, обвинить ее во всем, но строгий взгляд лейтенанта заставил его смолчать.
Его адвокат, назначенный государством, сразу начал говорить о примирении сторон.
— Ни о каком примирении речи быть не может, — четко сказала Нина, впервые за долгое время чувствуя твердую почву под ногами. — Я подаю на развод и требую привлечения к ответственности по всем статьям.
Александр был ее тенью, ее щитом. Он помог найти ей хорошего адвоката по семейным делам. Процесс развода был грязным и долгим. Антон, поняв, что силой и угрозами ничего не добьешься, пытался тянуть время, выдвигал абсурдные требования. Но факты были против него: заявление в полиции, медицинское освидетельствование, свидетельские показания соседки. Суд был не на его стороне.
В эти месяцы Александр и Нина существовали в странном, хрупком промежутке между прошлым и будущим. Они много говорили, восстанавливали картину пяти лет разлуки по кусочкам, как археологи. Обнаружили, что их вкусы, их смех, их взгляд на многие вещи остались удивительно схожими. Но были и шрамы, и недоверие, и осторожность. Он боялся нажать, сделать резкое движение, чтобы снова не спугнуть ее. Она боялась стать обузой, впустить в свою жизнь еще одну зависимость.
Она сняла маленькую квартиру, устроилась на новую работу в книжный магазин. Александр помогал ей с переездом, с ремонтом, всегда был на расстоянии звонка. Они встречались как друзья: ходили в кино, на долгие прогулки, пили кофе. И с каждым днем стена между ними становилась все тоньше. Это было похоже не на новую любовь, а на возвращение домой после долгого, изматывающего путешествия.
Однажды вечером, уже летом, они сидели на набережной. Солнце садилось, окрашивая воду в золото.
— Знаешь, о чем я думаю? — сказала Нина, глядя на воду.
— О чем?
— О той елке. Если бы она не упала… если бы та женщина не пострадала… вы бы не приехали. И мы… мы бы так и не нашли друг друга. Ужасно так думать, но…
— Судьба работает странными путями, — тихо ответил Александр. — Иногда она ломает что-то, чтобы построить что-то настоящее. Я бы нашел тебя рано или поздно. Я бы не остановился.
Она посмотрела на него и улыбнулась. Шрам на губе уже почти не был заметен.
— Я верю.
**********************
Ровно год спустя, 31 декабря, они решили пойти на главную площадь города. Туда, где все началось, где они познакомились.
Было так же многолюдно, весело и шумно. Они стояли, прижавшись друг к другу, глядя на огромные часы на ратуше. В кармане Сашиной зимней куртки лежала маленькая бархатная коробочка.
Когда до боя курантов оставалась минута, он повернул Нину к себе. Не стал вставать на колено, не делал пафосных жестов. Просто взял ее руку, положил коробочку на ладонь и сказал так, чтобы его было слышно сквозь гул толпы:
— В прошлый раз я потерял тебя из-за глупости и гордости. В этот раз я даю тебе слово, что буду беречь тебя. Всегда. Никогда и никогда больше мы не потеряемся. Нина, ты выйдешь за меня?
Она открыла коробочку. Внутри лежало изящное кольцо — тонкая полоска белого золота с маленьким, но ярким сапфиром цвета зимнего неба.
— Это… чтобы напоминало о той ночи, — пояснил он. — О ночи, когда я тебя нашел.
Она не могла говорить. Кивнула, раз за разом, и надела кольцо на дрожащий палец.
И когда куранты грянули и небо разорвали миллионы огней салюта, они целовались, не замечая ни толпы, ни холода, ни времени. Их поцелуй был не началом, а возвращением.
****************************
Прошло еще два года. В их теперь уже общей квартире стояла елка. Небольшая, пушистая, наряженная вместе. На самой верхней ветке, вместо звезды, висел маленький, смешной символ — игрушечный полицейский автомобильчик, который Александру подарили коллеги на новоселье.
Нина готовила на кухне, ее лицо было спокойным и умиротворенным. Александр вешал гирлянду. В дверь постучали. На пороге стоял Николай Степанович с женой, дочкой и подарками.
— Разрешите поздравить с наступающим! — громко сказал бывший старший лейтенант, теперь уже капитан.
— Проходите, проходите! — заулыбалась Нина.
За столом, глядя на огоньки елки и счастливые лица, Саша поймал себя на мысли, что он благодарен той безумной ночи. Благодарен той несчастной елке, сброшенной с четвертого этажа. Благодарен вызову и дежурству в новогоднюю ночь.
Иногда путь домой бывает самым непредсказуемым. Иногда нужно, чтобы старый мир рухнул у тебя на глазах, как нарядная ель, чтобы среди осколков и хвои ты мог разглядеть самое главное — свое потерянное счастье, которое ждало тебя все это время.
Он взял руку Нины, на которой сверкало скромное кольцо с сапфиром, и крепко сжал. Она посмотрела на мужа и улыбнулась. Все было сказано. Новогодняя ночь их познакомила. Новогодняя ночь их разлучила. И новогодняя ночь вернула, навсегда.