Я собрался на крестный ход. Было трепетно и немного страшно — как я, предстану перед людьми? Что подумают?
И, первого августа, я решился. Собрал рюкзак, палатку, каремат, зарядку для телефона… Восемь тысяч рублей, вырвал из сердца, и смирился с утратой двенадцати дней, в течении которых я мог заработать много денег. Но сомнение грызло: а может, ну его, этот крестный ход? Нет, нужно идти! Заказал такси до Покровской церкви, и вот я уже вижу палаточный лагерь крестоходцев, раскинувшийся во дворе храма. Сами они в это время –находились на службе, в старом музее. Я присоединился к ним, и после мы, вернулись на место сбора.
Скромно примостившись то у крыльца, то у поленницы, я ждал... отдал деньги кураторам, записался в группу. Подходили люди, принимали меня за знакомого из прежних крёстных ходов. Я объяснял: нет, я впервые. Затем настоятель Покровской церкви поведал нам историю храма, воздвигнутого на месте первой алтайской церкви, уничтоженной большевиками. Неподалеку было кладбище, где покоились монахи, а теперь на их месте построили жилые дома… Он рассказывал с такой теплотой, с юмором, что поднял нам дух.
Во втором часу подъехала длинная, шестиметровая ГАЗель. Мы загрузили вещи, затем расселись по двум автобусам и тронулись в путь. Рядом со мной оказался парнишка в синем спортивном костюме. У него было светлое лицо, и ни за что не подумаешь, что этот мальчик – трудный подросток. Познакомившись, я узнал, что его зовут Никита. Даже имя не вызвало подозрений. Я думал, что говорю с воспитанным ребенком из хорошей семьи.
— А где у тебя родители? — спросил я.
— Отец меня на крестный ход отправил, — ответил он. — он у меня летчик. Обещал, если буду хорошо себя вести, заберет меня из Онгудая на самолете. Мать умерла, когда я был маленький. Я хотел сбежать, поэтому отец отправил меня сюда,— вздохнул Никита. — Надеюсь, исправлюсь.
Я рассказал ему про шаманов, не понимая тогда, как неуместно говорить о них в окружении христиан. Никита поделился своей мечтой: стать военным, отправиться в Африку с Вагнерами. Я же рассказал о плато Путорана, об озере Лама, о скале полусферической формы, у которой, когда восходит солнце, лучи отражаются, и по центру появляется плоский камень, два с половиной метра ширины. Если посидеть на нем хоть час, все болезни уйдут. Это моя мечта – посидеть на этом камне. Никита предложил, когда вырастет, отправиться туда вместе со мной.
Когда мы проехали Онгудай, я уже вовсю любовался пейзажами, по которым нам предстояло пройти крестным ходом: пешком от Акташа до Онгудая. Приехав на конечный пункт, автобус немного заблудился в поисках клуба, где нас должны были покормить. Мы вышли на темной улице, в кромешной тьме, пытаясь определить, куда идти. И тут Никита выдал:
— Пошли в магазин, купишь мне сигарет.
Меня словно кипятком ошпарило. Какое кощунство! Мы пришли на крестный ход, а он просит купить сигарет! Раздраженно ответил:
— Ты понимаешь, куда мы пришли? Какие сигареты? Не буду я тебе ничего покупать.
— Я тебе завтра деньги перекину, — не унимался он.
Я лишь махнул рукой и пошел вслед за людьми, наконец-то разобравшимися, где находится клуб.
Ночевали мы на территории часовни села Акташ. Во дворе разбили палатки. Никита попросился ко мне. Утром в шесть часов нас разбудил Геннадий на зарядку, обязательную для всех. Затем – утренняя молитва, завтрак и сборы. Когда грузили вещи в грузовик, я возмутился: почему так много вещей? Говорили же брать с собой рюкзак, палатку, спальник, каремат. А тут у некоторых по несколько рюкзаков и сумок! Стулья, подушки… Хоть часть продуктов бы убрать. На что женщина из Турочака мне возразила: а что мы тогда будем есть?
Настроение упало. Когда колонна вышла из часовни, рядом со мной шел хоругвиец – низенький, полный, лысый мужичок. И заорал на меня:
— Что ты молчишь, пой давай!
Полагалось громко читать Иисусову молитву. Я лишь хрипел вполголоса, и этот мой напарник всю дорогу меня подгонял, отчего лицо у меня скривилось. К обеду я уже вовсю жалел, что ввязался в эту авантюру. Не мое это – бесцельно бродить по дороге, когда деревенские заготавливают сено. Все работают, а я тут, как бездельник брожу. Хотя иногда меня уносило в великолепие природы. Мы останавливались у ручьев, на полянах. Обедали у реки. Я отошел ото всех в сторонку и поспал, лежа на земле.
Во вторую половину дня настроение улучшилось. Я выучил слова Иисусовой молитвы и уже шептал ее громче, попадая в тон колонны. Слушал, как молитва тянется от хвоста к середине, извиваясь, как длинный змей. Посередине шли женщины с прекрасно поставленными голосами, и было любо их слушать. К вечеру мне доверили нести фонарь, символизирующий свет Христа. И я шел впереди, самым первым. Эта честь приподняла мой пыл. Я несся с фонарем, показываясь встречным машинам: смотрите, мы идем! Но тут поднялся гул голосов: стой! Смотрите, куда он идет! Остановите его!
Я обернулся и понял, что оторвался от колонны метров на сто. Пришлось ждать. Далее шел, озираясь через плечо. На подъемах нужно идти медленнее, на спусках – регулировать скорость с позади идущими, на ровном месте – держать темп. Вечером, когда мы остановились лагерем на турбазе, я хотел подойти к священнику и сказать, что завтра уезжаю. Меня коробило оттого, отдал деньги запросто так. Если заплатил — надо дойти до конца. И неудобно было сваливать. Жена говорила, что моя проблема в том, что я не довожу начатое до конца. Много факторов сдерживало меня. Подумал: завтра посмотрю, а собрать вещи всегда успею.
Терпел я три дня. На третий день мое желание осуществил водитель грузовика. Он часто ругался, нервничал. Ночью молодежь не давала ему спать: сутками они бренчали на гитаре рядом с ГАЗелью. Его терпение лопнуло, когда он в обед решил поспать. Специально отъехал от лагеря подальше. Пришла молодежь, включая Никиту, и начала шуметь. Водитель взбеленился. Подъехал к стоянке, выбросил вещи из грузовика, сказал, что поставит в церкви за нас свечки, что мы никакие не христиане, притворяемся лишь, и уехал. Оставив нас без транспорта.
Шел дождь. Наш актив – батюшки и артисты – уехали в ближайшую деревню показывать концерт. Женщины подняли пересуды. Единицы стали молиться за водителя, чтобы он доехал благополучно до дома и чтобы все у него в жизни сложилось хорошо. Некоторые перемывали ему косточки, говорили, что водителю предложили другой заказ, где он больше заработает. Я отдыхал в палатке, слушал женщин. Мне уже не хотелось ехать домой – крестный ход поглотил меня окончательно.
Когда стемнело, приехали на «Ниве-Шевроле» томичи, постояльцы дома-интерната. Я вышел из палатки посмотреть, что происходит. Вижу: светят фары «Нивы», сзади прицеп с вещами. Подумал: в принципе, можно перевозить вещи на легковой машине, делая по несколько рейсов. Больше мне не казалось, что у нас много вещей. Я залез в палатку и услышал, как собираются по соседству со мной томичи, как они располагаются в огромной шестиместной палатке. И тут я услышал очень странный и необычный голос. Сперва не мог понять, кому он принадлежит – мужчине или женщине. Голос был визгливый, на высоких тонах, но по-своему приятный.
Он спрашивал:
— А где я буду спать?
— Ложись здесь, — отвечали ему несколько голосов.
Он немного повозмущался, видно, лег. Потом стал причитать:
— Ох, помру я скоро! Похороните меня здесь же!
— Что ты говоришь? — отвечали ему. — Да мы тебя с собой заберем!
Потом я познакомился с хозяином голоса и впервые на крестном ходе встретил очень интересного человека. Он обладал неординарным мышлением. И вообще наблюдать за постояльцами интерната было интересно. Они были очень дружными, все толпой ухаживали за дедом без ног. Иногда они толкали его на крестном ходу по Чуйскому тракту, но большую часть пути он проезжал на машине...
Мы шли вдоль Чуи. Ночь опустилась на лагерь, и мне предложили сторожить палатки. Я сидел у костра, на шершавом бревне, вглядываясь в темную гладь Чуи. Луна, словно серебряный глаз, отражалась в ее водах, и я чувствовал себя… Понтием Пилатом, томящимся в тоскливом ожидании. Ожидании того, что так и не наступило.
За полночь, словно тени из другого мира, к костру приблизился Никита, окруженный хороводом мальчишек и девчонок. Они уселись вокруг, склонив головы, готовые к ночной игре. Играли в мафию. Ведущий шептал что-то странное, непонятное. Никита предложил мне присоединиться, но я отказался. Он стал объяснять правила, про мирных жителей, маньяков, киллеров… Я потерялся в его словах, да и не хотел вникать. Было жутковато наблюдать за этими детскими лицами, озаренными отблесками пламени.
Вскоре меня сменили, а вышедший Леха разогнал детей, проявив неуместную строгость.
Суббота тянулась бесконечно, и мы шли до Ини. В воскресенье должна была состояться литургия. Люди, израненные жизнью, подходили к священнику на исповедь, изливая перед ним свои горести и сомнения. Воспользовавшись моментом, я рассказал батюшке о своем намерении отправиться на войну. О том, как разрывает меня чувство вины за пацанов которые погибают, пока я не могу определиться на гражданке.
Священник выслушал меня с отеческим вниманием. Он говорил о детях, о семье, о том, что кому-то, возможно, и суждено идти на войну, но если у человека есть близкие, может, стоит подумать о них, о тех, кто нуждается в его защите и любви. Впервые за долгое время я почувствовал облегчение, спокойствие. Он переубедил меня...
На следующее утро, после литургии, когда мы собирали палатки, ко мне подошел Никита.
— Дай карточку, — попросил он, — я в магазин сбегаю, куплю нам печенья на дорогу. Очень хочется.
Я протянул ему карточку, предупредив:
— Только сигарет не покупай. Возьми нам еды, что посчитаешь нужным.
Я знал, что Никита все равно купит сигарет. Это было написано на его лице. Но он пообещал.
Никита убежал в деревню. А я, собираясь, обнаружил пропажу кошелька. Паника захлестнула меня. Я стал метаться по лагерю, обыскивая местность. Ко мне присоединились несколько крестоходцев. Они я объявили всем о пропаже кошелька, о чем я пожалел. Лучше бы молчал.
Колонна выстроилась, готовая двинуться в путь, а Никиты все не было. Тревога сжала сердце. Я сообщил батюшке о пропаже мальчика, но он не разделил моего беспокойства. Я ожидал, что он поднимет тревогу, организует поиски, но он остался спокоен. Оказалось, что Никита ушел с другими детьми. Я подумал, может, он ждет меня у деревни?
Когда мы вошли в центр деревни, колонна остановилась у памятника погибшим воинам, чтобы прочесть молебен. Никиты там не было. Я расспросил двоих подростков, видели ли они его. Они ответили, что Никита ушел вперед, в сопровождении девочек.
Пока мы читали молебен, к нам приблизился пьяный местный житель. Что-то в его взгляде, в его поведении насторожило меня. Я заподозрил, что он что-то знает о Никите.
— Ты мальчика видел час назад? Он в магазин заходил, — спросил я.
Вместо ответа мужчина уставился на меня и спросил:
— Ты что, шаман?
Я опешил. Откуда он знает? Решил, что это у него такая присказка. Мне пришлось стоять рядом с пьяным, отвлекая его от батюшки, который читал молитву. Он настойчиво предлагал мне выпить с ним. Я не отказывался, говорил, что сейчас не могу, попозже. Боялся, что если откажусь, он спросит: "Ты что, спортсмен?"
Позже Никита рассказал мне, что когда он вышел из магазина, этот мужик предложил ему выпить. А когда мальчик отказался, ударил его два раза по лицу.
Я сказал:
— Поздравляю. Ты встретился с учителем.
— С каким учителем? — непонимающе спросил
Никита.
— Ты же обещал, что не купишь сигарет? Вот он тебя и научил, что нужно сдерживать обещания.