Двадцать третий час. Тридцать первое декабря.
Я стояла у плиты и помешивала жульен в маленькой керамической кокотнице. Одна порция. Как всегда. Шесть лет подряд я готовила на одну персону, и это перестало казаться странным. Скорее привычным. Даже удобным — не нужно угождать чужим вкусам, подстраиваться под чужое расписание, улыбаться, когда не хочется.
Рыжий кот Барсик дремал на подоконнике, свернувшись калачиком. Иногда подёргивал ушами — то ли сны видел, то ли реагировал на звуки из соседних квартир. Там уже начинался праздник: смех, музыка, звон посуды.
У меня было тихо.
Я достала жульен из духовки, поставила на стол рядом с нарезанными помидорами и огурцами. Никакого оливье. Терпеть не могла майонез после того, как бывший муж однажды съел целый таз салата и три дня мучился с желудком. С тех пор одно упоминание оливье вызывало неприятные воспоминания.
Телевизор бубнил что-то про предновогоднюю суету в столице. Я не слушала. Просто фон. Чтобы не было совсем уж гнетущей тишины.
Барсик спрыгнул с подоконника, потянулся и подошёл к своей миске. Посмотрел на меня с укоризной — мол, где моя порция?
— Сейчас, сейчас, — пробормотала я, открывая баночку с кормом.
Над головой кто-то прошёлся тяжёлыми шагами. Сосед сверху. Пятый этаж. Мы иногда сталкивались в подъезде, кивали друг другу, иногда бросали дежурное «здравствуйте». Больше ничего. Я даже не была уверена, как его зовут. Андрей? Или Сергей? Что-то простое, обычное.
Он тоже жил один. Я это знала точно, потому что за три года ни разу не слышала женских голосов, детского смеха или гостей. Только его шаги. Размеренные, неторопливые. Как у человека, которому некуда спешить.
Интересно, он тоже сейчас сидит один за столом? Тоже смотрит в телевизор и делает вид, что ему всё равно?
Я поймала себя на этой мысли и усмехнулась. Какая разница? Мне-то что до него?
Часы показывали без двадцати двенадцать.
Я налила себе бокал шампанского. Одну мандаринку положила на тарелочку. Включила канал с концертом. Всё как положено. Всё как каждый год.
И тут раздался звонок в дверь.
*
Я замерла с бокалом в руке.
Кто это?
Подруга Лена перестала звать меня в гости три года назад, когда я в пятый раз отказалась приехать к ней на семейное торжество. «Ты слишком зациклена на своём одиночестве, — сказала она тогда. — Это нездоровая привязанность». Может, она и права, но мне было всё равно.
Родители давно перебрались в деревню к младшему брату. Туда я тоже не ездила — не выносила жалостливых взглядов матери и неловких попыток брата развеселить меня.
Звонок повторился. Настойчиво.
Я поставила бокал на стол, подошла к двери и посмотрела в глазок.
Сосед сверху.
Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и держал в руках бутылку вина. На нём был старый свитер и джинсы. Лицо смущённое, почти виноватое.
Я открыла дверь.
— Простите за беспокойство, — начал он, не поднимая глаз. — У меня телевизор сломался. Совсем. Чёрный экран. А завтра мастера не вызовешь. Можно... можно у вас встретить Новый год? Я с вином. И тихо буду. Просто... одному встречать невозможно.
Последнее слово он произнёс так тихо, что я едва расслышала.
Невозможно.
Я открыла рот, чтобы отказать. Вежливо, но твёрдо. Сказать, что у меня свои планы, что я не готовилась к гостям, что это неудобно.
Но вместо этого я отступила в сторону.
— Проходите.
Он вошёл осторожно, словно боялся потревожить что-то незримое. Разулся, аккуратно поставил ботинки у порога. Протянул мне бутылку.
— Спасибо, — сказал он. — Правда, спасибо. Меня Сергей зовут, кстати.
Сергей. Значит, я угадала.
— Вера, — представилась я. — Проходите на кухню.
Барсик вылез из-под стола и с подозрением уставился на незнакомца. Обнюхал его джинсы, фыркнул и вернулся к своей миске.
— Кот у вас характерный, — заметил Сергей с улыбкой.
— Да уж.
Мы прошли на кухню. Я достала ещё один бокал, поставила на стол дополнительную тарелку. Сергей сел напротив, сложил руки на коленях и неловко оглядывался по сторонам.
— Вы... всегда одна встречаете? — спросил он, явно пытаясь завязать разговор.
— Последние шесть лет.
— А раньше?
— Раньше с мужем. Но он теперь в другом городе. С другой семьёй.
Сергей кивнул. Не стал расспрашивать дальше. За это я была ему благодарна.
— А у вас телевизор точно сломался? — спросила я, наливая вино.
Он смутился.
— Честно говоря, не знаю. Может, просто кабель отошёл. Не стал проверять. Подумал, что это знак.
— Знак?
— Ну да. Что пора уже перестать прятаться.
Я посмотрела на него внимательнее. Глаза усталые, но добрые. Морщинки у рта. Седина на висках. Мужчина лет пятидесяти, не больше.
— Вы тоже прячетесь? — спросила я тихо.
Он посмотрел на меня и кивнул.
— Четыре года. С тех пор как жена умерла. Рак. Быстро всё случилось. Полгода — и её не стало.
Я не знала, что сказать. «Мне жаль» звучало слишком дежурно. «Держитесь» — банально. Я просто промолчала.
Он понял.
— Первый год я пытался продолжать жить как раньше. Ходил на работу, встречался с друзьями, улыбался. А потом понял, что это невыносимо. Что проще запереться и делать вид, что мне так комфортно. Три года я так и живу. Хожу на работу и обратно. Готовлю на одного. Встречаю праздники перед телевизором. И каждый раз говорю себе, что в следующем году всё изменится.
Он замолчал и посмотрел на меня.
— А вы? Почему одна?
Я отпила вина. Кисловатое, терпкое. Подходящее для такого разговора.
— Потому что так проще. Не нужно никому объяснять, почему я не хочу шумных вечеринок. Не нужно притворяться счастливой. Не нужно оправдываться за то, что я просто устала от людей.
— Устали? Или разочаровались?
Точный вопрос. Неприятный, но точный.
— И то, и другое, наверное.
Мы замолчали. Телевизор показывал нарезку из старых советских комедий. Смех за кадром, шутки, которые я слышала сотни раз.
— Знаете, — сказал Сергей, — я три года думал, как подойти к вам. Каждый раз, когда мы встречались в подъезде, я хотел заговорить. Спросить, как дела. Предложить помочь с сумками. Что угодно. Но боялся.
— Боялись? Чего?
— Что вы откажете. Или посмотрите на меня как на навязчивого типа. Или просто не поймёте. Мы ведь живём в таком мире, где незнакомый мужик, который пытается познакомиться с соседкой, сразу вызывает подозрение.
Я усмехнулась.
— А теперь вы стоите у меня на кухне. С вином. За двадцать минут до Нового года.
Он улыбнулся.
Барсик вдруг подошёл к Сергею и потёрся о его ногу. Это было странно. Кот терпеть не мог чужих.
— Похоже, ваш кот меня одобрил, — сказал Сергей, наклоняясь и осторожно почесав Барсика за ухом.
— Не может быть. Обычно он лишь шипит.
— Значит, я особенный.
Часы на стене показывали без пяти двенадцать.
*
Мы встали, взяли бокалы. Телевизор показывал Кремль. Спасская башня. Куранты вот-вот начнут бить.
Сергей посмотрел на меня.
— За что будем пить?
Я задумалась. Обычно я пила за здоровье. Или за то, чтобы следующий год был лучше предыдущего. Дежурные фразы, которые ни к чему не обязывали.
Но сейчас хотелось сказать что-то другое.
— За то, чтобы перестать прятаться, — сказала я.
Сергей улыбнулся.
— Отличный тост.
Куранты начали бить. Мы чокнулись. Шампанское было холодным и сладким.
За окном взорвались первые фейерверки. Яркие огни, цветные вспышки, гул петард. Весь город праздновал.
А я стояла на своей кухне, держала бокал и смотрела на мужчину, которого едва знала. И вдруг поняла, что мне не страшно. Не неловко. Не хочется, чтобы он ушёл.
— С Новым годом, Вера, — сказал Сергей.
— С Новым годом, Сергей.
Мы выпили, поставили бокалы на стол. Барсик запрыгнул на стул и уставился на нас, словно ждал, что будет дальше.
— Что теперь? — спросила я.
Сергей пожал плечами.
— Не знаю. Может, проверим мой телевизор?
— А если он работает?
— Тогда признаю, что соврал. И буду очень надеяться, что вы меня за это не выгоните.
Я улыбнулась.
— Не выгоню.
Мы сидели на кухне до трёх часов ночи. Говорили обо всём и ни о чём. О работе, о жизни, о том, почему так трудно просто открыть дверь и впустить кого-то в свою жизнь.
Сергей рассказал, как познакомился с женой. Как они жили, строили планы, мечтали о путешествиях, которые так и не успели совершить.
Я рассказала про свой развод. Про то, как муж ушёл к коллеге и через полгода женился. Про то, как я замкнулась и решила, что больше никому не нужна.
— Нужна, — тихо сказал Сергей. — Просто не тем людям попадалась.
Эти слова застряли во мне. Тёплые, простые. Без пафоса и без лишних обещаний.
В четыре утра Сергей поднялся.
— Мне пора. Спасибо вам. Правда. Это был лучший Новый год за последние четыре года.
Он ушёл. Дверь за ним закрылась тихо, почти беззвучно.
Я вернулась на кухню. На столе стояли два бокала, недопитое вино, тарелки с остатками еды.
Барсик дремал на стуле, свернувшись калачиком.
И это было уже первое января. Новый год. Новая жизнь.
*
На следующий день я поднялась на пятый этаж. Сергей открыл дверь почти сразу, словно ждал.
— Ну как там ваш телевизор? Проверяли? — спросила я, смеясь.
— Еще нет, улыбнувшись, ответил он. Заходите, проверим вместе.
Телевизор стоял на тумбочке. Сергей взял пульт, нажал кнопку.
Экран загорелся. Картинка чёткая, звук громкий. Всё работало.
Мы посмотрели друг на друга.
— Кажется, я соврал, — сказал он.
— Кажется, да.
— Простите?
Я улыбнулась.
— За что? За то, что позвонили в дверь? За то, что не побоялись? За то, что дали мне повод перестать прятаться?
Сергей шагнул ближе.
— Значит, не сердитесь?
— Нет. Наоборот.
Мы стояли друг напротив друга. Близко. Так близко, что я чувствовала его дыхание.
— Может, кофе? — спросил он.
— Может, кофе, — согласилась я.
Мы пошли на кухню. Сергей поставил турку на плиту. Я достала чашки. Всё было просто, естественно. Словно мы делали это сотни раз.
— Знаете, — сказала я, — шесть лет я думала, что одиночество это выбор. Что я так решила, и мне так удобно. А оказалось, что это просто страх.
Сергей кивнул.
— Я тоже так думал. Четыре года убеждал себя, что мне так лучше. Что никто не нужен. Что я справлюсь сам. А на самом деле просто боялся снова потерять.
— И теперь?
— Теперь не знаю. Но хочу попробовать. Если вы тоже хотите.
Я посмотрела на него. Седые виски, усталые глаза, добрая улыбка. Мужчина, который три года здоровался со мной в подъезде и не решался заговорить.
— Хочу, — сказала я.
Кофе закипел. Сергей разлил его по чашкам. Мы сели за стол.
За окном ярко светило зимнее солнце. Первое января. Первый день нового года.
И первый день, когда я не чувствовала себя одинокой.