Когда мы только начали встречаться, Артём честно предупредил меня:
— Я очень близок с мамой.
Он сказал это спокойно, без оправданий, как факт, который лучше знать заранее. Его отец ушёл, когда Артёму было три года. Просто собрал вещи и исчез, оставив за собой пустую квартиру, долги и женщину с маленьким ребёнком на руках. Мама, Валентина Сергеевна, тянула всё одна: работала на двух работах, по ночам подрабатывала швеёй, годами не покупала себе ничего нового. Вся её жизнь была сосредоточена в одном человеке — в сыне.
Я тогда искренне подумала, что это даже хорошо. Мужчина, который уважает мать, заботится о ней, не бросит и семью. Так мне казалось.
Я и представить не могла, чем всё это обернётся.
Наш первый совместный отпуск мы планировали почти полгода. Спорили о стране, смотрели фотографии отелей, читали отзывы, откладывали деньги. Я ловила себя на том, что улыбаюсь без причины: представляла, как мы гуляем по вечерней набережной, держась за руки, как завтракаем на балконе с видом на море, как засыпаем под шум волн. Хотелось романтики — простой, тихой, взрослой.
За месяц до вылета Артём сказал между делом:
— Мама тоже хочет поехать. Можно?
Я даже не сразу поняла смысл сказанного.
— В смысле… с нами?
— Ну да. Она давно не была на море. Ей полезно, давление, суставы… Да и одну её оставить как-то неправильно.
Он смотрел на меня так, будто просил не о поездке, а о чём-то жизненно важном. Я растерялась. Наш первый отпуск — и вдруг Валентина Сергеевна? Но внутренний голос шептал: «Не будь эгоисткой. Один раз — не страшно».
— Ладно, — сказала я. — Один раз.
Этот «один раз» стал традицией.
Мы женаты уже шесть лет. И каждый год, без исключений, Валентина Сергеевна летит с нами в отпуск. Всегда. Ни одного раза мы не отдыхали вдвоём. Ни одного романтического ужина без третьего стула за столом. Ни одного ленивого утра, потому что ровно в восемь утра в дверь стучат:
— Дети, вставайте, завтрак скоро закроется!
Первые годы я терпела. Говорила себе, что она немолодая, что ей действительно полезен морской воздух. Что мы ещё успеем. Вся жизнь впереди.
Но раздражение росло медленно и неумолимо.
Валентина Сергеевна не была злой. Она не устраивала скандалов, не говорила гадостей, не вмешивалась напрямую в наши ссоры. Но её присутствие было везде. Всегда.
Она вставала в шесть утра, гремела чашками, включала телевизор на полную громкость. Сквозь стену было слышно каждое слово утренних новостей. О том, чтобы поспать подольше, можно было забыть.
Она хотела всё делать вместе. Завтрак — вместе. Пляж — вместе. Экскурсия — вместе. Ужин — вместе. Если мы с Артёмом уходили гулять вдвоём, она не запрещала, не возмущалась — просто обиженно молчала. Поджимала губы и становилась холодной, как море в пасмурный день.
И она комментировала всё. Не зло, не резко — просто бесконечно.
«Ты уверена, что хочешь это заказать? Там столько калорий». «Может, не стоит так долго лежать на солнце? Кожа быстро стареет». «Ты правда пойдёшь в этом платье? Оно немного… смелое».
Мелочи. Тысячи мелочей, от которых внутри всё сжималось.
И самое страшное — Артём не видел в этом проблемы.
Первый серьёзный разговор у нас случился три года назад. Мы вернулись из очередного отпуска, и я вдруг поняла, что больше не могу.
— Мне нужно, чтобы мы хотя бы раз поехали вдвоём, — сказала я. — Без твоей мамы.
Он искренне удивился.
— А зачем? Что она такого делает?
— Она ничего не делает. Просто я хочу быть с мужем, а не жить втроём.
— Но мы же и так вместе.
— Мы вместе втроём, Артём. Я хочу быть вдвоём.
Он нахмурился, заговорил про деньги, ипотеку, расходы. Про врачей и давление.
— Она заслужила отдых, — сказал он. — А ты просто не понимаешь.
Я поняла тогда только одно: в этой системе координат для меня места нет.
Год за годом всё повторялось.
Прошлым летом я впервые почувствовала себя по-настоящему лишней. Я считала недели отпуска — двенадцать недель за шесть лет. Двенадцать недель, которые могли быть нашими. И ни одной не было.
Этой весной я решила больше не просить.
— Я забронировала тур, — сказала я. — На двоих.
Он побледнел.
— А мама?
— В этот раз — нет.
Мы ругались долго и тяжело. И в какой-то момент он закричал:
— Она одна! Старая! Больная! Сколько ей осталось?!
— Ей шестьдесят три, — тихо ответила я. — Это не старость.
И тогда он впервые рассказал мне правду. Про детство. Про чувство вины. Про слова матери: «Ты — единственное, ради чего я живу».
— Это слишком тяжёлый груз для ребёнка, — сказала я.
— Я знаю.
— Но это не твоя ответственность.
Он долго молчал.
— Тур мы не отменяем, — сказала я. — Но с мамой ты поговоришь сам.
Он поговорил.
Когда он вернулся, глаза у него были красные. Она плакала, обвиняла, говорила, что её бросают. Но он впервые не отступил.
— Я выбрал тебя, — сказал он мне вечером. — И это правильно.
В июле мы улетели вдвоём. И это был самый счастливый отпуск в моей жизни.
Когда мы вернулись, Валентина Сергеевна пришла в гости. Холодная, сдержанная. Посмотрела фотографии, сказала: «Красиво». И ушла.
…Прошло ещё несколько месяцев, и я с удивлением поймала себя на мысли, что в доме стало тише. Не только физически — тише внутри меня.
Артём больше не срывался на звонки от матери при каждом её «мне плохо» или «я одна». Он всё так же отвечал, приезжал, помогал — но теперь это не выглядело как паническая обязанность. Скорее как спокойная, взрослая забота. Без суеты. Без чувства долга, от которого сводит грудь.
Однажды вечером он вернулся от неё задумчивый.
— Знаешь, — сказал он, снимая куртку, — я предложил маме записаться в бассейн. И в клуб скандинавской ходьбы. Она сначала возмутилась, сказала, что ей «не до этого». А потом… согласилась попробовать.
Я промолчала, чтобы не спугнуть момент.
Через пару недель Валентина Сергеевна сама позвонила Артёму и сказала, что познакомилась там с женщиной своего возраста — Людмилой. «Представляешь, — сказала она, — у неё тоже сын, и он тоже всё время занят». В её голосе впервые не было упрёка. Скорее удивление.
Я заметила, как Артём после этого разговора долго сидел с телефоном в руках и улыбался. Немного растерянно, но искренне.
— Мне кажется, — сказал он позже, — она впервые за много лет говорит не только про меня.
Наши отношения тоже начали меняться. Мы словно заново учились быть парой. Ходили в кино спонтанно, без планов. Уезжали на выходные за город. Иногда просто лежали дома, ничего не делая, и это больше не казалось роскошью, украденной у кого-то третьего.
Через полгода мы снова заговорили об отпуске.
— Куда хочешь? — спросил Артём.
— А ты? — осторожно ответила я, всё ещё не до конца веря.
Он улыбнулся.
— Я хочу с тобой. Только с тобой.
Мы выбрали небольшой городок у моря, без толп туристов и шумных экскурсий. Валентина Сергеевна отреагировала спокойно. Сказала, что у неё как раз путёвка от поликлиники, а осенью, может быть, они с Людмилой съездят в санаторий.
Я закрыла телефон и долго смотрела в окно. Мне хотелось плакать — не от радости даже, а от облегчения. От ощущения, что я больше не борюсь за место в жизни собственного мужа.
Иногда всё ещё бывает непросто. Иногда она снова обижается. Иногда Артёму сложно — слишком глубоко в нём сидит страх быть «плохим сыном». Но теперь он говорит об этом. Со мной. А не вместо меня.
Недавно, обнимая меня на кухне, он вдруг сказал:
— Спасибо, что не ушла тогда. Мне кажется, я только сейчас стал по-настоящему взрослым.
Я ничего не ответила. Просто прижалась к нему крепче.
Потому что взрослость — это не когда выбираешь между матерью и женой.
А когда наконец понимаешь: любовь — не клетка.
И у каждого в этой жизни есть право быть не единственным, а просто любимым.