Сергей вернулся под Новый год. Ждали его полгода — уехал на Север, на дальнюю буровую, за большими деньгами. Связи оттуда почти не было.
Вернулся он ночью.
Я проснулась от того, что в дверь тихо, но настойчиво поскреблись. Не постучали кулаком, как он обычно делал, а именно поскреблись ногтями, как собака, которая просится в тепло.
Я открыла.
На пороге стоял мой Сережа. В новой дубленке, с огромным походным рюкзаком.
Лицо у него было гладкое, белое, словно фарфоровое. Ни морщинки, ни обветривания, хотя на улице минус тридцать.
— Встречай, Ленуся, — сказал он.
Голос был его, родной. Но какой-то... плоский. Без интонаций. Как будто диктор в навигаторе маршрут прокладывает.
Первые три дня я летала от счастья.
Соседки завидовали.
— Ленка, твой-то — золото! — шептала Танька из магазина. — Не пьет! Мой, как с вахты приедет, неделю в запое, а твой — ни грамма. Деньги на стол пачками кладет, подарки привез. И смирный такой, тихий.
И правда. Сергей стал идеальным.
Он не пил. Вообще. Даже чай. Говорил: «Отвык от кипятка, зубы ломит, эмаль слабая».
Он не курил. Не ругался.
Он целыми днями сидел в кресле перед выключенным телевизором и смотрел в черный экран. Сидел прямо, положив руки на колени, как манекен.
Но на четвертый день радость сменилась тревогой. А потом пришел липкий, животный страх.
Началось с зеркала.
В прихожей у нас висит старый трельяж. Я стала замечать: Сергей мимо него не ходит. Он прижимается спиной к противоположной стене, бочком проскальзывает, лишь бы не попасть в отражение.
Однажды я стояла рядом, расчесывалась. Он прошел сзади.
Я глянула в зеркало, чтобы подмигнуть мужу.
И расческа выпала у меня из рук.
В зеркале была я. Была вешалка, куртка, дверь.
А Сергея не было.
Вместо него по стеклу проплыло мутное, серое марево. Словно дефект пленки или сгусток пара. Тела не было.
Я резко обернулась.
Муж стоял в дверях кухни и смотрел на меня.
— Что упало, Лен? — спросил он.
В его глазах зрачки были расширены настолько, что радужки не осталось. Две черные бездны, которые не сужались от света лампы.
Я списала все на нервы. Показалось.
Но ночью начался настоящий кошмар.
Мы спали вместе. Сергей лежал на спине, вытянув руки по швам. Он не храпел. Он даже не дышал. Грудная клетка не поднималась.
Я провалилась в беспокойный сон, но под утро, часа в три, меня что-то разбудило.
Ощущение чужого взгляда.
Я приоткрыла глаза, стараясь не менять дыхания.
Сергей не спал.
Он нависал надо мной.
Он стоял на коленях на матрасе, склонившись к самому моему лицу. В темноте я видела только его силуэт.
Он нюхал.
Он зарылся лицом в мои волосы, рассыпанные по подушке.
Вдох... Вдох...
Звук был жадным, влажным. Он втягивал запах живого человека, как хищник.
Потом он спустился ниже. К шее. К пульсирующей жилке.
Его нос коснулся моей кожи.
Он был ледяным.
Не просто холодным, как у замерзшего человека. Он обжигал холодом, как кусок сухого льда или жидкий азот. От этого прикосновения кожа мгновенно онемела.
— Вкусно... — прошелестел он едва слышно.
Это был не голос моего мужа. Это был звук трескающегося льда на реке.
Я лежала, скованная параличом ужаса. Я понимала: если я сейчас закричу, он меня убьет. Он не просто нюхает. Он пробует. Выбирает место.
Утром он вел себя как обычно. Пошел чистить снег.
Я увидела в окно, как он берет железный лом голыми руками на морозе. И работает им полчаса.
Обычный человек обморозил бы руки. А его кожа оставалась белой, восковой.
Я поняла: он не чувствует холода, потому что он сам — холод.
Я решила проверить его вещи. Рюкзак, который он так и не разобрал.
Пока он был во дворе, я залезла в кладовку.
В рюкзаке не было одежды.
Там лежали камни. Тяжелые, грязные булыжники и куски мерзлой глины. Для веса. Чтобы казалось, что там вещи.
И на самом дне я нашла паспорт.
Паспорт моего мужа.
Он был пропитан чем-то бурым, давно засохшим. Кровью.
И страница с фотографией была разодрана. Три глубокие, рваные борозды, прорезавшие бумагу насквозь. Следы когтей.
Меня накрыло осознанием.
Настоящий Сергей не вернулся. Он остался там, в тундре. В вечной мерзлоте.
А это Существо... оно убило его. Забрало документы. Нацепило его облик, как костюм. Оно скопировало повадки, голос. Но оно не смогло скопировать тепло и душу.
Оно — Мимик. Хищник, который пришел в человеческое жилье, потому что здесь много еды.
И еда — это я.
Вечером он потребовал баню.
— Помыться хочу, Лен. С дороги грязь смыть. — Он сказал это заученно, словно играл роль.
— Так ты ж четвертый день как приехал, — сказала я, пряча дрожащие руки за спину.
— Надо, — он улыбнулся.
Улыбка была слишком широкой. Губы растянулись до ушей, неестественно, как резиновые. Зубы у него были... странные. Полупрозрачные, как мутные ледышки.
Я пошла топить.
Пока березовые дрова гудели в топке, в голове созрел план.
Я знала его слабость. Он боится тепла. Он не пьет чай. Он не подходит к открытому огню.
Он существо стужи. Тепло для него — смерть. Оно его плавит.
Я заложила полную топку. Открыла поддувало на максимум.
Каменка раскалилась докрасна. Камни начали светиться в темноте.
Я принесла воды. Не в кадушке, а два ведра крутого кипятка.
— Готово, Сережа! — крикнула я с крыльца.
Он вышел из дома в одном полотенце.
При свете фонаря я увидела его тело.
Оно было гладким, как у пупса. На груди не было сосков. На животе не было пупка.
Восковая кукла.
Он зашел в предбанник.
— Жарко у тебя тут, — сказал он, поморщившись. От его кожи пошел густой белый пар, пахнущий озоном.
— Любишь кости парить — люби и жарок, — я улыбнулась ему, чувствуя, как сердце стучит в горле. — Иди в парную, грейся.
Он шагнул внутрь парной.
Как только его нога переступила порог, я с силой захлопнула тяжелую дубовую дверь.
Накинула кованый крючок.
И тут же подперла дверь толстым березовым поленом, уперев его в противоположную стену.
— Лена? — голос из-за двери был спокойным. — Ты чего? Открой. Шутка глупая.
— Грейся, Сережа. Грейся!
Я схватила ковш. И через маленькое вентиляционное окошко в стене плеснула на раскаленные, красные камни кипяток.
Парная взорвалась шипением.
Температура внутри прыгнула за сотню мгновенно.
— ЛЕНА! — голос изменился. Это был уже не бас мужа. Это был визг. Тонкий, сверлящий, нечеловеческий. — ЖЖЕТСЯ! ВЫПУСТИ!
Он ударил в дверь.
Брус задрожал, но выдержал.
— Жарко тебе, тварь?! — заорала я, выплескивая второе ведро в отдушину. — Нравится?!
Внутри начался ад.
Существо билось о стены. Я слышала, как его тело шлепается о полки, словно кусок мокрой глины.
Визг перешел в бульканье.
— Мясо... Кожа течет... Выпусти...
Запахло не веником. Запахло болотом, тухлой рыбой и древней сыростью. Так пахнет, когда вскрывают могильник в вечной мерзлоте.
Я держала оборону снаружи, сжимая топор.
Удары становились слабее. Словно то, что было внутри, теряло твердость.
Вместо ударов кулаками теперь в дверь шлепалось что-то мягкое, вязкое. Плюх... Шмяк...
Словно огромный слизень ползал по дереву.
Потом всё стихло.
Только вода шипела на камнях.
Я просидела под дверью до рассвета.
Утром, когда печь остыла, я решилась.
Сняла крючок. Толкнула дверь.
На полу парной никого не было.
Сергея не было.
Вся баня — полки, пол, стены — была залита странной, серой субстанцией.
Это была не кровь. Это была липкая слизь, похожая на ил. Она воняла тиной.
Одежда (полотенце) плавала в этой жиже.
А посреди лужи лежало то, что не расплавилось.
Зубы.
Горсть прозрачных, острых, как иглы, клыков.
Я сожгла баню.
Облила бензином и кинула спичку. Смотрела, как огонь пожирает это место, уничтожая следы.
В деревне сказала, что Сергей ночью срочно уехал — вызвали, авария на объекте. А баня сгорела — проводка замкнула.
Никто не удивился. Деньги он оставил. Те самые, холодные купюры, которые пахли землей.
Я их отнесла в церковь. Не нужны мне такие деньги.
Прошел год.
Я живу одна. Завела алабая.
Зеркал в доме больше нет.
И волосы я остригла очень коротко. Под машинку.
Чтобы никто больше не мог их нюхать по ночам.
Но иногда, когда зимой ветер воет в трубе, мне слышится тот самый, шелестящий голос:
— Ленуся... открой... я остыл...
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #реальныеистории #вахта