Работа у меня собачья — контролер энергосбыта. Езжу по глухим районам, проверяю счетчики, ищу «левые» врезки. Люди нас не любят. Кто собак спускает, кто просто дверь не открывает. Но в тот день я ехал на отдаленный хутор не за деньгами. Начальство дало наряд: «Проверь дом на отшибе. Там потребление ноль уже полгода, а свет по ночам в окнах видят. Может, сломался прибор, а может, магнит поставили».
Дом стоял у самого леса, черный от времени, вросший в землю по окна. Вокруг — ни души, только вороны на сухой березе.
На улице мороз давил под тридцать, а от дома жаром веяло за метр. Снег вокруг завалинки подтаял до черной земли, крыша парила. Топили здесь на совесть, как в преисподней.
Я постучал.
Открыла хозяйка. Старуха лет семидесяти, сухая, жилистая. Лицо у неё было темное, скуластое, кожа натянута на кости туго, как старый желтый пергамент, а глаза светлые, выцветшие, почти белые.
— Электрик? — спросила она, не дожидаясь, пока я корочку достану. — Заходи. Вася ждал.
Я переступил порог и сразу задохнулся.
В избе стояла невыносимая, пустынная жара. Градусов сорок, не меньше. Воздух был сухой, першащий в горле. Пахло сушеными травами — полынью, чабрецом — и еще чем-то сладковатым, похожим на старую кожу или пыль.
— У вас тут Ташкент, бабушка, — сказал я, расстегивая куртку. Дышать было тяжело.
— Вася мерзнет, — ответила она сухо, запирая дверь на крючок. — Крови нет, греть нечему. Вот и топлю.
Она кивнула на огромную русскую печь, занимавшую пол-избы. Печь гудела. Заслонка была открыта, и оттуда пышало адским жаром.
Счетчик висел высоко, у самого потолка, как раз рядом с печной лежанкой.
— Я обувь снимать не буду, — сказал я. — Быстро гляну и пойду.
— Иди, иди, — она села на лавку, сложила руки на коленях и уставилась на печь. — Вася поглядит, чтоб ты не баловал.
Я подумал — кот у неё там, что ли? Или парализованный?
Приставил свою складную лестницу. Полез.
Чем выше я поднимался, тем жарче становилось. Под потолком воздух был раскаленным. Пот заливал глаза.
Я добрался до счетчика. Диск стоял. Пломба на месте.
«Странно, — подумал я. — Жара такая, дровами топят, свет не жгут... А говорили, свет видели».
Я повернул голову вправо, в сторону лежанки. Там, за ситцевой занавеской, было темно.
Но мне показалось, что шторка шевельнулась. Сама.
— Хозяин дома? — спросил я вежливо, чтобы тишину разбавить.
— Дома, — отозвалась старуха снизу. Голос у неё стал... елейным, фанатичным. — Он всегда дома. Спина у него болит. Ты посмотри на него, милок. Поздоровайся. Негоже гостю спиной сидеть.
Меня дернуло какое-то дурное предчувствие. Но любопытство пересилило.
Я протянул руку и резко отодвинул занавеску.
И чуть не рухнул с лестницы.
На раскаленных кирпичах, укрытый по пояс овчинным тулупом, лежал человек.
Мужчина.
Точнее, то, что от него осталось.
Это была мумия.
Кожа его была темно-коричневой, как дубовая кора. Она высохла и натянулась так сильно, что обрисовывала каждый выступ черепа, каждую косточку на скулах. Губы усохли и втянулись, обнажив длинные желтые зубы в вечном, жутком оскале. Носа почти не было — провалился.
Он лежал на спине, руки — сухие палки с черными когтями — были сложены на груди.
От него шел тот самый запах. Запах старой кожи и сухой плоти. Он был высушен этим жаром до состояния воблы.
Он был мертв уже года два, не меньше.
Меня замутило.
«Сумасшедшая, — пронеслось в голове. — Мужа на печи держит. Вялит его, как рыбу».
Я хотел отдернуть руку, задернуть шторку и бежать.
Но тут я увидел глаза.
У мертвеца не было век. Тонкая кожа давно истлела или ссохлась.
Но в черных, глубоких глазницах... что-то влажно блестело.
Глаза.
Они не высохли.
Они были живыми, налитыми, с ясно различимой радужкой мутно-голубого цвета.
Рядом с головой мумии стояла баночка с водой и пипетка.
Она капала ему в глаза. Она не давала им высохнуть.
И эти глаза двигались.
Зрачки сфокусировались на мне.
Он смотрел.
Внимательно, осознанно, зло.
Я увидел, как он моргнул. Точнее, попытался моргнуть — остатки кожи над бровями дрогнули.
— Кххх... — раздался тихий звук.
Это не он. У него не было легких. Это лопнула пересушенная кожа на его шее от ничтожного напряжения мышц.
Он чуть повернул голову. Миллиметр движения.
Он оценивал меня.
— Нравится он тебе, Вася? — спросил голос снизу.
Я посмотрел вниз, оцепенев от ужаса.
Старуха стояла у лестницы. В руках у неё был тяжелый чугунный ухват. Рога ухвата были направлены мне в спину.
Она смотрела не на меня. Она смотрела на мужа. С обожанием и страхом.
— Что он говорит? — спросил я. Голос сорвался на петушиный крик.
— Молчит пока, — прошептала она. — Смотрит. Если ты человек плохой — Вася знак даст.
— Какой знак?
— Глазки отведет. Если отвернется — значит, не выпускать тебя. Значит, ты вор.
Я снова посмотрел на мумию.
Глаза смотрели на меня не мигая. В них я читал нечеловеческую злобу. Это была не душа её мужа. Это было что-то, что поселилось в пустом сосуде. Демон суховея.
И вдруг...
Зрачки дрогнули.
И медленно поползли в сторону. К стене.
Он отводил взгляд.
Он выносил приговор.
— Отвернулся! — взвизгнула старуха. — Не люб ты ему!
Она с размаху ударила ухватом по лестнице.
Лестница поехала по гладкому полу.
Я полетел вниз, судорожно пытаясь ухватиться за край печи.
Упал боком, больно ударив плечо.
Старуха стояла в проходе, перекрывая путь к двери. Она держала ухват как копье.
— Вася сказал — оставить! — зашипела она, брызгая слюной. — Ему скучно одному. Будешь дрова колоть. Будешь печь топить. А когда высохнешь — рядом ляжешь.
В её глазах было безумие. Она была лишь инструментом. Руками, которыми управлял тот, на печи.
Я вскочил.
— Бабка, отойди!
— Не уйду! Вася видит! Он всё видит!
Я глянул наверх.
Из темноты, с высоты, на меня смотрели эти блестящие, мокрые глаза.
Пока он "видит" — она будет убивать. Её сила — в его взгляде.
Мне нужно было его "ослепить".
На столе стояла старая керосиновая лампа.
Я схватил её.
— Не смей! — заорала вдова, поняв, что я задумал.
Она бросилась на меня, выставив рога ухвата.
Я увернулся и швырнул лампу.
Не в старуху.
Я швырнул её в топку. В самое пекло.
Стекло разбилось. Керосин вспыхнул мгновенно.
Огонь вырвался из устья печи клубом черного, жирного, едкого дыма. Тяги не хватило, и дым повалил в комнату, под потолок.
— Вася! — закричала старуха, бросая оружие. — Вася, дым! Глазки щиплет!
Черное облако моментально окутало верхнюю часть комнаты.
Оно скрыло лежанку. Скрыло мумию.
Зрительный контакт прервался. Идол исчез в дыму.
Старуха растерялась. Она замерла посреди комнаты, хватая ртом воздух, потеряв цель.
— Не вижу! — завыла она тонко, по-детски. — Вася, где ты?!
Я не стал ждать.
Я рванул засов, распахнул дверь и вывалился на мороз.
Свежий, ледяной воздух обжег легкие.
Я прыгнул в машину, завел мотор. Руки тряслись так, что я еле включил передачу.
Посмотрел на дом.
Из открытой двери валил дым.
В окне металась тень. Старуха не бежала за мной. Она лезла на печь. Спасать свои «мощи».
Я позвонил в МЧС с трассы. Сказал про пожар.
Потом узнавал.
Дом выгорел изнутри, но сруб устоял.
Старуху вытащили. Живую, но с ожогами и в полном бреду. Её увезли в закрытое отделение психиатрии.
А на печи нашли тело.
Эксперты написали: «Мумифицированный труп мужчины».
Но пожарные болтали, что когда его нашли, среди углей и пепла... его веки были плотно сжаты.
Он зажмурился.
От дыма. Или от злости, что я ушел.
Я уволился.
Теперь работаю на складе. Там холодно и нет печей.
Но я до сих пор ношу с собой глазные капли.
Потому что иногда мне кажется, что мои глаза начинают сохнуть.
И кто-то смотрит мне в затылок сухим, немигающим взглядом.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #деревенскиебайки #реальныеистории