Вера Александровна Гукова, Ростовская область, послевоенные годы
В школу пошла в первый послевоенный 1946 год. И все новогодние праздники вспоминаются именно этого периода.
Школа сельская. После седьмого класса выдавались свидетельства о получении неполного среднего образования. В 14 лет перед нами был выбор: продолжить обучение, но это уже был город Гуково, где надо было жить на квартире, или поступить в техникум, где опять же в 14 лет у тебя уже самостоятельная жизнь. Я выбрала первый вариант. А теперь о новогодней ёлке.
Ели и сосны в нашей местности не росли. Спиливалось дерево вишни нужной высоты. Игрушек купленных не было, и мы в классах заранее готовили украшения. Из цветной бумаги клеили цепочки, гирлянды, снежинки, фигурки зверей и т.д. Чтобы эти украшения смотрелись на фоне серого дерева, все скелетные ветки «одевали» в зелёную обойную бумагу. Единственную и главную игрушку – конечную красную звезду – приносил из дома наш директор школы, единственный мужчина в коллективе Иван Иванович Ластенко – участник Великой Отечественной войны.
У многих учеников отцы не вернулись с фронта, и он был для нас не только обожаемый директор, но и родной человек – невозвратившийся отец.
В 2024 году я писала в газету «Заря» статью о семье мужа, семье Гуковых, именем его дяди, по земле которого прошла железная дорога на Украину, и станция, а потом и посёлок именовался Гуково. Об этой статье стало известно в г.Гуково, и с разрешения редактора нашей газеты статья вышла в городе Гуково.
Редакция газеты «Звезда шахтера» от имени коллектива прислала мне тёплое письмо и 4 экземпляра газеты, как писала редактор: «Вам и вашим троим детям».
Газета на четырёх листах, и когда я стала читать, то сразу попала на большую статью, где сообщалось, что вновь построенной школе присвоено имя Ластенко Ивана Ивановича, в честь его столетия.
Как грустно и приятно, что этот достойный человек останется в памяти нынешнего поколения и их детей и внуков. Я тут же обзвонила всех одноклассниц по Ростовской области, и мы вспомнили нашего первого директора.
Готовились сценки, учились стихи, танцы, и, конечно, выступал хор. Помню, мы готовили песню тех времен «Раскинулось море широко». Нина Семёновна Лихолетова руководила нами. И почему-то до сих пор помню, как она, диктуя слова «а волны и стынут, и плачут, и бьются о борт корабля», говорила: «Пишем «на борт корабля», т.к. это медицинское слово, и вам не положено его называть». И когда мы, исполняя песню, доходили до этого слова, она, дирижируя, становилась строгой и делала строгий жест. Милые наши, дорогие учителя, наши целомудренные наставники, до сих пор всех вас, учивших нас до самого выпуска десятилетки, помним по имени-отчеству. Не было компьютеров, мобильных телефонов, куда теперь обращаются ученики, списать было неоткуда, и вы единственные, кто заложил нам основу знаний на всю жизнь. Низкий поклон вам за наше будущее.
Отвлеклась. А теперь опять о ёлке. Музыкантом для танцев был единственный в хуторе балалаечник дед Зиновей. Семья жила у нас в соседях, фамилию их не помню, т.к. в то время могли их называть и не по фамилии, и были они Зиновеевы.
В те годы одежда у всех была изношенная. Что было приличное, всё отвезли на Украину, меняли в войну на пшеницу, кукурузу, только бы выжить. Но Зиновеевы были совсем бедные. У мамы сохранилась сорочка отца, и дед Зиновей с бабой Дарьей, идя на ёлку, заходили к нам. Дед переодевался в эту сорочку, мама их провожала. И навсегда осталось у меня в памяти. Дарья говорила: «Шура, правда, мой Зеня представительный?!». Мама подтверждала. В этой сорочке и ушёл он в мир иной. А был он худой, высокий, сутулый, руки длинные с большими кистями. Знал он несколько плясовых мелодий, и танцоры заранее подбирали танцы под его мастерство. Играл, согнувшись, громко, на танцующих не смотрел, и когда кончался танец, тётка Дарья его останавливала.
В конце праздника давались подарки. В кулечке из исписанных школьных тетрадей (бумага была в большом дефиците) было по десять штук подушечек (карамель в сахаре) и по два ореха. Орехи покупались у деда Ивана Рожка (Рожкова), единственного обладателя четырёх огромных деревьев ореха. Продавал он их пол-литровыми баночкам. В сезон созревания сторожил с ружьём, и знали, что если кто осмелится рискнуть украсть, мог получить выстрел солью. Так что нам орехи были гарантированы.
Помню. Школа была на ремонте. Мы учились в двух неприспособленных помещениях. Ёлку проводили в сельском клубе. Это было длинное здание амбарного типа, сделанное из камня (местный строительный материал). В земляной пол врыты лавки, и только около сцены (возвышенное место) был деревянный пол для танцев.
Мы учились уже в 6-7 классе, были уже «творческие». В программу добавились сольные номера певцов и танцоров, концерт сопровождал баянист Симоненко Пётр из Калиновки – село за три километра было уже украинским. Но подарки оставались в том же варианте, только упаковку поменяли на обойную, более рыхлую бумагу, и мы «подушечки» выгрызали из прилипшей бумаги.
И уж коли Новый год и подарки, то продолжу и другие памятные случаи. Особенность учебного периода — было заведено: если ученик плохо ответил на уроке, учитель оставляет его после уроков. Пока учитель отдыхает в учительской, ученик готовится. Опрос, как обычно, положительный, и вопрос исчерпан. Но был и второй вариант, наиболее надёжный, но более продолжительный. Со второго по пятый класс слабые ученики закреплялись за более сильными. У меня были Галя Семейцова, Валя Порываева и Саша Великанов. К первым двум я сама ходила домой, хотя это и не совсем близко. Саша был эвакуированный с мамой из Сталинграда. Взрывом он был контужен – плохо ходил и имел умственную отсталость. Жили они на частной квартире недалеко от нас. Мама худенькая усталая горожанка, приехавшая с сыном без одежды, без еды и крова, пошла на шахту. А какая из неё шахтерка?! Труд был ручной. Саша приходил к нам сразу после школы. Бабушка кормила его борщом (всё росло в своём огороде), и любил он запечённую тыкву. Жевал её вместе с коркой, пальцы облизывал, чуть ли не кусая их. На ногах у него были шахтёрские «чуни» – глубокие галоши из толстой серой резины. Носил он их с портянкой, т.к. они ему были не по ноге и плюс хромота, и получалось, что он их просто волок по земле. Все в семье у нас относились к нему с душевной добротой.
С первой своей закреплённой я занималась недолго. Из армии после войны возвратился её дядя Николай в звании капитана, и когда увидел меня в доме в должности «учителя», крайне возмутился. Пришёл в школу к учителю Нине Дмитриевне и сказал, что моё посещение оскорбляет семью капитана. Он сам способен заняться племянницей.
С Галей мы не перестали дружить и, бывая у мамы в гостях, встречались. Она заправляла шахтёрские лампочки керосином.
В семье Вали Порываевой я была достойна поощрена. Вернулись с фронта её два старших брата (они были намного старше Вали), на Новый год один подарил мне шоколадку, а другой – пачку карандашей двенадцати цветов. У нас были шестицветные, поэтому на уроках рисования мой новогодний «заработок» ходил по всему классу.
И был у меня один, закрепленный не учителем, а добровольно. Против нас, окно в окно, жила тётя Шура Павленко. Был у нее единственный сын Виктор. Он моложе меня на два года. Красивый, ладненький парень. Отец его погиб на фронте. Вдов в хуторе было много и с большим количеством сирот, но ни одного случая жестокости с детьми не было. Вите достался тяжёлый жребий. Мать его работала телятницей в колхозе. Вечером шла с работы с верёвкой. И начиналась экзекуция. Закрывала дверь на засов, чтобы моя мама не пришла защищать, в окошко мы видели, как тень бедного мальчишки носилась с кровати на сундук, на стол, за печку. Причина была в том, что он плохо учился. И я его выручила.
В начале пятидесятых годов в хутор провели свет, и к приходу тёти Шуры мы сидели за уроками. Учёба действительно ему не давалась, но на твердую тройку и иногда четверку мы с ним вышли. Был благодарен не только Витя, но и тётя Шура. И в подарок за покой в семье она премировала меня на Новый год «отрезом» на платье. Это была вольта – улучшенный вид дешёвого ситца – это тонкая красивая ткань. И сшили из него мне платье с воланчиками и оборочками только в восьмом классе. Мама считала, что я теперь уже достойна носить такой наряд. Уехав из хутора, Виктор прислал мне письмо. Женат, двое дочерей. Грустно вспоминал своё детство и по-взрослому благодарил меня. Тяжёлый ему достался крест. Его убило в шахте. Похоронили на нашем кладбище. И, приезжая к маме в гости, я ходила к своему хорошенькому соседу на могилку. Могила утопала в цветах. Тётя Шура любила цветы, и весь сезон на коромысле носила воду на полив. Умирала сама долго в одинокой старческой немощи.
Такова была наша жизнь после войны. Мы не были несчастны. Так жили все. Были свои огороды, мы не голодали. Пальто и бурки на ноги шили из солдатских шинелей, сумки школьные — из ленты шахтёрского транспортёра. Полдник у нас — жареная кукуруза, жаль, что она громко хрустела, а то бы мы её ели и на уроках. В сезон осенью были сливы, груши-черномяски. Яблок не было, т.к. привитые саженцы стоили дорого, а дичка была кислая и шла только на сушку. Печи топили углём, но был дефицит спичек, поэтому утром выходили на улицу с совком и шли к соседям, у которых шёл дым из трубы (т.е. печь горела), так же шли и к нам за угольком.
Суровая жизнь нашему поколению шла только на пользу. И так странно сейчас читать в печати, сколько ученикам надо сдавать экзаменов, отменять ли домашние задания, должны ли ученики участвовать в уборке класса и школьного двора? Проводятся голосования. А ужаснее всего, что издаются указы по защите прав учителей. Для нас учитель был волшебством, образцом ума, поведения. Это был эталон, к нему надо в жизни стремиться.
Когда учились наши дети, за подарки платили мы, родители. Это было уже не обременительно. И они, получив подарок, дома высыпали содержимое и выбирали с чего начать: мандарины, яблоко, печенье, конфеты шоколадные и карамель. Кстати, карамель производилась на Нижне-Чирском пищекомбинате, реализовывалась в Волгоградской и Ростовской областях. Производили карамель «Фруктово-ягодная», «Виктория», леденцовая «Барбарис» и «Дюшес» и мягкие конфеты «Коровка» молочные. Комбинат выпускал консервированные плоды и овощи, вино «Плодово-ягодное». По фамилии директора его называли «Егоровское». Большим спросом у нас пользовалась карамель из Обливской «Раковые шейки». Наши гости, уезжая, всегда покупали в подарок своим семьям и шоколадные, говоря, что они очень вкусные. А уж «Раковые шейки» брали в запас.
Из последних новогодних праздников запомнился день нового 1963 года. В этот день мы переехали в р.п.Суровикино в связи с переводом мужа на должность главного ветеринарного врача района. Нижне-Чирский район был реорганизован. Переехали в новый дом по улице Мира, 134, потом после установки памятника Ленину на площади, у вокзала, улицу переименовали в улицу Ленина. И наш дом стал под номером 176.
Хорошее было время, но всё равно самыми запоминающимися были те годы, когда мы «подушечки» выгрызали из бумаги.
С Новым годом, дорогие суровикинцы! Здесь уместно сказать – мирного неба над головой. Семейного счастья, дорогие!