При совместной жизни Андрей проявил себя человеком медузообразным: мягкий, вялый, без стержня. Его дни зависели не от погоды и не от дел, а от того, с каким выражением лица он поднимется с подушки. Редко, но случалось – вставал бодрый, варил Оле кофе, отпускал шутки и даже обещал что-то починить по дому. Но намного чаще блуждал по комнатам, будто тень, пил литрами чёрный кофе и жаловался на «непонятую творческую натуру».
Андрей преподавал рисование и труд в сельской школе. Иногда его бросали на музыку, когда музыкантка брала больничный. На уроках он был почти терпим: дети любили рисовать, мастерить, стучать молотками. Но настоящей отдушиной он считал не школу, а дом. Точнее, ту комнату, которую однажды объявил своей мастерской. Это была самая большая и светлая спальня, которую Оля тихонько мысленно называла «будущей детской», но промолчала: дом юридически принадлежал Андрею, а спорить с ним было всё равно что стучать по пенопласту.
Мастерская быстро превратилась в склад: мольберты, треноги, сколотые в углу подрамники, коробки с красками, глина в пакетах, недосушенные фигурки. Андрей писал странные картины – то вытянутые лица с пустыми глазами, то натюрморты, где овощи казались несъедобными. Лепил толстых ангелов, шкатулки, абстрактных зверей. Всё это он торжественно развешивал и расставлял по дому. Оля поначалу старалась привыкнуть, но иногда ловила себя на том, что идёт ночью по коридору и вздрагивает от чужих зрачков на стене.
Друзей-художников у Андрея осталось немного, но именно они однажды стали катализатором перемен. Приехал старый знакомый, Сергей Павлович, седой, с потёртым шарфом. Они посидели на кухне, выпили кофе (Сергей от рюмки отказался), потом пошли в мастерскую. Гость долго молчал, разглядывая полотна, а потом сказал тихо, но отчётливо:
– Андрей, это пусто. Тут нет ни истории, ни чувства. Такая работа – как зашумлённый телевизор. И только жена у тебя – живое чудо.
Оля стояла в дверях и готова была исчезнуть. Андрей побледнел, потом вспыхнул.
– Ты ничего не понимаешь! – закричал он. – Всю жизнь мазал одно и то же и лезешь учить! Завидуешь, что ли? Руки трясутся, вот и язвишь!
Андрей буквально вытолкал за порог Сергея. Оля догнала его у калитки, виновато улыбаясь.
– Простите, – сказала она. – Надо было предупредить…
– Не надо за него извиняться, – мягко ответил тот. – Мне вас жаль. У художников работы похожи на рентген души. У вашего мужа – одни шумы.
Потом Андрей неделю рвал свои же холсты, швырял фигурки в ведро и несколько раз клялся, что «уйдёт из искусства», но потом снова возвращался к мольберту.
Первые месяцы после свадьбы он старался быть приличным мужем. Приносил зарплату, мог заехать на рынок за фруктами, иногда даже сам мыл посуду. Оля верила, что это и есть «обычная семья»: не кино, конечно, но терпимо. Она занималась огородом, курятником, стирала, готовила. Жили тесно, но честно.
Со временем зарплата перестала доходить до общего кошелька.
– Надо купить новые кисти, – говорил Андрей. – Те, что есть, уже не держат мазок.
– Надо стены заштукатурить, – напоминала Оля. – И крышу подлатать.
Он отмахивался. Считал, что коммуналка, еда и ремонт «как-нибудь сами» рассосутся.
На Олю легло всё: дом, двор, огород, куры, больная свекровь, которой становилось только хуже. Андрей стал больше проводить время в мастерской, а на попытки поговорить отвечал:
– Не мешай, у меня вдохновение.
Когда Оля узнала о беременности, Андрей, к её удивлению, искренне обрадовался. Несколько дней ходил окрылённый, рисовал младенцев на полях тетрадей, рассказывал, как будет «из него человека лепить». Оля впервые за долгое время позволила себе помечтать: может быть, с ребёнком он повзрослеет.
Беременность оборвалась рано и тяжело. Ольга вернулась из больницы, как старуха и с пустотой внутри. На остановке она несколько раз садилась не в тот автобус. Дома её никто не встретил. Дверь была заперта.
– Андрюша, открой, – стукнула она.
– Уходи, – послышался изнутри глухой голос. – Ты всё испортила.
– Мне плохо, мне нужно лечь, – прошептала Оля.
– Ты не смогла доносить моего ребёнка, – жалобно завыл Андрей. – Из-за тебя маму увезли – сердце прихватило. Ты порушила всё. Я не хочу тебя видеть.
Оля села на ступеньку, уткнулась лбом в колени. Снег уже сошёл, но камень крыльца был холодным. Сколько она просидела – не помнила. Когда Андрей вышел, чтобы куда-то сходить, она просто прошмыгнула внутрь. Он даже не посмотрел в её сторону.
Через день пришла соседка и, переминаясь, сказала:
– Оль, твоя свекровь… не выдержала. В больнице…
Оля молча кивнула. Андрей слёг. Перестал ходить на работу, перестал бриться. Все дни лежал в кровати, глядя в потолок.
– Я никогда тебя не любил, – заявил он однажды. – Женился, потому что мама сказала: пора. Ей внуки были нужны. Ты всё разрушила.
Слова кусали, но Оля почему-то решила: пока он в таком состоянии, уходить нельзя. Ему точно хуже, чем ей. А ей… куда?
Хронология дальнейших месяцев смазалась. У Андрея обострился желудок, он стал есть всё меньше, говорить всё реже.
– Не могу, – шептал он. – Сил нет.
Оля кормила его сама с ложечки жидкой кашей, варила бульоны из того, что оставалось, делала пюре. Деньги таяли. Мать Оли давно уехала к новому мужу к морю, дом продала, оставив дочери пару сумок вещей и напутствие:
– Держись за мужа. Один раз в жизнь замуж выходят.
Возвращаться ей было некуда.
Когда крупа в банках закончилась, Оля осталась наедине с пустым шкафом, одной курицей-несушкой и мужем, который, похоже, жил теперь лишь силой её привычки о нём заботиться.
– Я схожу на ярмарку, – сказала она однажды. – Попробую курицу продать или поменять на продукты.
Андрей чуть повернул голову:
– Сварить её нельзя? Хочется бульона.
– Если сварю, завтра есть нечего будет, – спокойно ответила Оля. – Пеструшка нам больше пользы живая приносит.
Он фыркнул:
– Ты и курицам имена придумала. Детский сад.
Оля взяла из шкафа две глиняные свистульки и пузатую копилку в виде кривоватого кота. На выходе Андрей окликнул:
– Подожди. Возьми пару моих работ. Вдруг кто увидит и оценит.
Она оглядела стены. Ей заранее стало стыдно.
– Люди за мёдом и тканями идут, а не за картинами.
– Я сказал – возьми, – обиженно повторил он.
Оля кивнула, но за дверь вышла только со свистульками и котом. Холсты она не то что продавать – нести по улице стеснялась.
Ярмарка кипела. Музыка, запах жареного мяса, детский смех, прилавки с мёдом, платками, игрушками. Оля в своём когда-то нарядном выпускном платье чувствовала себя чужой: выгоревшая ткань, истёршийся пояс, но другого наряда не было.
Она жала к груди сумку с Пеструшкой – курица возмущённо кудахтала, высовывая клюв. Оля осторожно гладила её сквозь ткань.
У прилавка с бижутерией продавщица оглядела её с ног до головы:
– Девушка, смотрите, серьги недорогие, оживят лицо.
– Спасибо, – тихо сказала Оля. – Я… курицу хотела предложить. Несушка хорошая.
Торговка скривилась:
– Мне кур куда? Я их в руках-то держать боюсь.
Рядом стоял мужчина в простом, но аккуратном свитере.
– Покажите птицу, – попросил он.
Оля протянула ему Пеструшку.
– Сколько просите?
Она назвала сумму – скромную, больше из стыда, чем из расчёта.
– Дёшево. Ногу повредила? – он заметил лёгкую хромоту.
– Давняя травма. Но несётся отлично, – тихо прошептала Оля.
Он кивнул:
– Беру. А это что у вас?
– Свистульки… и копилка. Самодельные, – выдавила она. – Продам недорого. Нам еда нужна.
– Возьму всё, – улыбнувшись сказал мужчина. – Люблю странные вещи.
Продавщица фыркнула:
– Дэн, тащишь домой всякую ерунду.
Оля вдруг спохватилась:
– Вы шашлыком торгуете? Тогда я вам курицу не продам!
Попыталась было выхватить Пеструшку, но мужчина увернулся.
– Спокойно, – рассмеялся он. – Я маме отвезу. У неё курник пустует, давно просит завести новую.
– Не будете… резать? – уточнила она.
– Не буду, – серьёзно кивнул он. – Можете приехать проверить.
Он заплатил, и Оля пошла домой с пакетом крупы и подсолнечным маслом. Впервые за долгое время ей не было страшно возвращаться: внутри жила странная лёгкость от того, что Пеструшка кому-то ещё будет нужна.
Метров через двести рядом притормозила машина.
– Девушка! – высунулся тот же мужчина. – Подвезти? И… у вас дома ещё такие фигурки есть? Я бы прикупил.
Оля прикрыла рукой глаза от солнца:
– Фигурок много. И картин полный дом.
– Тогда поехали, – сказал он. – Меня Денис зовут.
Андрей ожил, как только услышал в коридоре мужской голос.
– Воды, Оль! – протянул он.
Оля вошла в комнату с кружкой. Денис с интересом рассматривал полотна.
– Это все вы нарисовали? – спросил он.
– Мои, – Андрей приподнялся. – Я не «рисую», я пишу.
– У вас необычный почерк, – уклончиво ответил Денис. – Я бы купил пару работ.
Андрей вспыхнул:
– Ну, вот нашёлся человек с глазом! Оль, слышала? Он купит. И скульптуры тоже – мои. Всё это моё!
Когда Денис ушёл с двумя холстами и котом-копилкой, Андрей впервые за долгое время сам дошёл до кухни. Без стонов, сам. Оля смотрела и не верила: он может сам ходить.
Дальше всё пошло по накатанной. Денис приезжал почти каждый день. То за картиной, то за свистулькой, то «просто посмотреть, не появились ли новые работы». Андрей носился по дому, вытаскивал из сундуков старые этюды, лепил что-то ночами. Для него это было признание, которого он ждал всю жизнь.
Для Дениса это был способ появляться в доме. Уезжая, он задерживался на крыльце с Олей.
– Как вы тут? – спрашивал он.
– Нормально, – отвечала она по привычке.
– «Нормально» – это когда человек живёт, а не выживает, – однажды заметил он. – Вы себе когда-нибудь этот вопрос задавали?
Она пожала плечами. Её собственная жизнь давно вертелась вокруг того, встанет ли Андрей, будет ли он есть кашу, чем топить печь.
Однажды Денис, потянувшись за очередной статуэткой, выпрямился и сказал:
– Ольга, поехали со мной.
Она замерла:
– Куда?
– Ко мне. В город. В мастерскую. Куриц у меня нет, но руки понадобятся. И глаза, и сердце. Ты же всё равно здесь как в ловушке.
Она, к собственному удивлению, не сказала «нет» сразу. Ночь не спала, слушала храп Андрея и думала: если уйдёт, кто будет ему кашу варить? А если останется, кто будет варить кашу ей?
Утром, когда Андрей, довольный очередной «продажей», уселся в кресло и потребовал кофе, Оля поставила перед ним чашку и сказала:
– Андрей, я ухожу.
Он даже не сразу понял.
– Куда? Магазин?
– Из дома. От тебя.
Он захохотал:
– Да кому ты нужна? Без меня пропадёшь.
– Я уже пропадаю, – спокойно ответила она. – Только рядом с тобой.
Собрала свои вещи – их оказалось удивительно мало. Платье, пара блузок, старый альбом, коробка с нитками. Денис ждал у калитки в машине.
– Ты серьёзно? – спросил он, когда она села.
– Впервые за долгое время, – ответила Оля.
Через неделю Андрей понял, что Денис не вернётся. Не за картинами, не за фигурками. «Покупатель» исчез с тем, кто ему был нужен по-настоящему.
Слухи в деревне разносятся быстро. Андрею донесли: Оля с Денисом расписались, живут в городе. Оля помогает в небольшой арт-мастерской, учится у нормальных художников, светится, когда кто-то хвалит её аккуратные работы.
Андрей сначала взвился, хотел объявить всех предателями, потом сел посреди своей мастерской. Вокруг – его холсты, его глина, его пустой дом. И вдруг очень чётко понял: самое ценное, что было у него за все эти годы, не висело на стенах и не стояло на полках. Оно носило имя Оля, варило кашу и молча терпело.
Он, конечно, ещё поохал, попробовал вызвать в себе «страдания гения», но очень быстро столкнулся с простой бытовой реальностью: некому принести воды, некому помыть тарелку, некому пришить пуговицу.
Сознание потерь приходит к разным людям по-разному. К Андрею оно пришло, когда он открыл холодильник и увидел на полке только пустую банку и кусок вчерашнего хлеба.
Он впервые за долгое время подумал не о том, как передать «настроение» мазком, а о том, как вообще жить, если рядом нет человека, на которого можно всё свалить.