30 лет назад, 30 декабря 1995 года умер мой отец, Юрий Додолев.
Он был солдатом. Победителем был. Ушёл на фронт семнадцатилетним добровольцем. Сначала — радист. Потом — рядовой ударного батальона на Карельском фронте. Был тяжёло ранен при форсировании Свири. Выжил. Вернулся. И — пошёл дальше. Десантником (8-я воздушно-десантная дивизи 3-го Украинского фронта) участвовал в Балатонской операции, где немцы бросили в последнее контрнаступление свои лучшие танковые дивизии. Потом — Прибалтика, Курляндский котёл...
Инвалид Отечественной войны. В девятнадцать лет. Помню, 10 лет назад (в 2015) обсуждал в эфире с Захаром Прилепиным шумную публикацию в «мужском глянце» «про самых эффективных убийц»; это был материал о.. советских снайпершах времён ВОВ. Тогда мы с моим визави (написавшем по этому поводу реплику «За что я не люблю вскормленных коктейлями хипстеров, воспитанных в столичных кафе») пришли к выводу, что не совпадаем с нашими гламурными коллегами в представлениях о границе допустимого стёба.
Так вот, и у моего отца были ордена. И да, тоже за убийства. Юрий Додолев убивал «доблестных эсэсовцев», которые, как сейчас «выясняется», шли нас «освобождать». По нынешней классификации — он, конечно, «ватник». Потому что безоговорочно веровал в ту правду, за которую проливал свою кровь. Потому что не сомневался. Потому что его Великая Отечественная — не предмет для политтехнологических спекуляций, а реальность.
После Победы Юра пошёл учиться. Стал корреспондентом «Комсомолки». И не в кабинетной Москве, а там, где страна добывала уголь и строила заводы —трудился собкором «Комсомольской правды» в Донбассе и Караганде.
Будучи уже состоявшимся газетчиком, напечатал свою первую повесть. Про войну, конечно. Это был другой уровень. Не репортаж, а — осмысление. И критики заметили.
Уже в конце 1970-х предсказывал крах СССР. Журналист, который понимал, что страна, построенная на таком отрыве идеологического дискурса от бытовых реалий – обречена.
Когда я думаю о нём сейчас, я понимаю, что нас разделяет не просто время. Нас разделяет — опыт существования в разных цивилизациях. Юрий Додолев жил в стране, которую строил, защищал, описывал и... предсказал её конец. А я живу в стране, которая получилась после.
И у меня, возможно, просто другая форма лояльности к тому же самому принципу: говорить то, что думаешь. И чувство долга перед словом — оно то же самое. И оно, уверен, от него.
Говорят, нет пророка в своем Отечестве. Это правда. И порой нет писателя в своей семье. Я при жизни своего отца читал восторженные рецензии на его повести, но так – к стыду своему – и не открыл ни одну из книг. Мне казалось, что я и так знаю, ЧТО писатель Юрий Додолев может рассказать. Просто не понимал – КАК он это может.
После 30 декабря 1995 года некоторые из его друзей написали некрологи. По мне, процитировать их здесь – будет правильнее и честнее, чем упражняться в литературоведении.
Александр Проханов:
«Милый Юра, мне кажется, я понимал Тебя, и в последние дни и в ранние, благодатные времена, которые Ты признавал таковыми, Ты, изведавший ужасы и раны Великой войны, её солдат, победитель. Ты был наивен, как дитя, верил в сиюминутность, в красоту или в уродство этой сиюминутности… Ты был наивней меня, легковерней, а потому и мудрее. «И ты опять пройдешь передо мною в девятый день и в день сороковой...» Если души после земной юдоли встречаются, если ТАМ они узнают друг друга, мы ещё сумеем обняться, сумеем посмотреть друг на друга любящими Глазами».
И знаете что? Сегодня, вспоминая его уход, я не скорблю. Я, напротив, тихо радуюсь. Хорошо, что он ушёл тогда, в 1995-м. В год полувекового юбилея той самой Победы, которая была смыслом и оправданием всей его жизни. Он успел увидеть парад ветеранов. Услышать «День Победы». И — уйти. Уйти ДО. До того, как его ордена стали «знаками оккупанта». До того, как его боевых товарищей, штурмовавших плечом к плечу Кёнигсберг и Будапешт, начали величать «сталинскими захватчиками» не только в соцсетях, но и в эфире отечественных (!!!) радио-станций. До того, как стали сносить памятники воинам на Украине и в Прибалтике, которую он «захватывал».
Да, увы, мой родитель застал ельцинскую вакханалию начала 90-х. Видел, как рушится держава. Но это — ничего. Это было можно пережить. А вот услышать, что он — не освободитель, а оккупант... Этого бы, предположу, Юрий Алексеевич не вынес. Его сердце, и без того изношенное, разорвалось бы не от инфаркта, а от предательства. Предательства самой сути его жизни. «Взять бы табуретку», как говорил тот же Прилепин, обсуждая журнальную зарисовку про «эффективных убийц».
Поэтому — да. Слава Богу, 30 лет назад он ушёл вовремя. Унёс с собой свою, неоспоримую, выстраданную правду. И оставил мне — не наследство, а завещание. Завещал помнить. Завещание — громко, ясно, безо всякого стыда называть вещи своими именами.
Величие советских писателей-фронтовиков — не в лобовой пропаганде или следовании канонам соцреализма. Оно — в экзистенциальной аутентичности, которая превратила их рукописи в уникальные историко-человеческие документы. Они создали литературу травмы, которая стала противовесом казённому мифу. Их тексты — это мемориал из слов, построенный не в честь генералов, а в память о простом солдате, который вынес на своих плечах тяжесть, немыслимую для следующего поколения. Они были последними свидетелями, которые говорили с позиции «я там был». И в этом — их неотменимый авторитет. После них писать о войне можно только как об истории. Они же писали, как о судьбе.
