Нина Петровна стояла у окна и с философским спокойствием наблюдала, как дворник Алимжан сражается с октябрьской грязью. Грязь побеждала со счетом 3:0. В Петербурге осень всегда наступает внезапно, как налоговая проверка: вроде только вчера светило солнце и можно было ходить в ветровке, а сегодня небо уже цвета старой половой тряпки, и ветер такой, что хочется надеть на себя весь гардероб сразу, включая зимние сапоги.
Но в квартире было тепло. Пахло жареным луком, укропом и той неуловимой смесью ароматов, которая безошибочно сигнализирует: здесь живут люди, которые любят поесть. На плите булькала огромная, пятилитровая эмалированная кастрюля с красными маками на боку. Борщ. Это был не просто суп, это был аргумент. В любой непонятной ситуации Нина Петровна варила борщ. Он помогал от простуды, от плохого настроения и даже, как ей казалось, немного стабилизировал курс рубля в масштабах отдельно взятой семьи.
— Мам, ну ты скоро? — голос дочери, Ксюши, вырвал Нину Петровну из созерцания осенней хтони.
Ксюша сидела за кухонным столом и с остервенением стучала по клавишам ноутбука. Ей тридцать два, она главный бухгалтер в небольшой строительной фирме, и сейчас у неё был очередной «аврал», который случался с завидной регулярностью раз в квартал. Ксюша была похожа на отца, покойного Николая Ивановича: те же упрямые скулы, тот же прямой, немного тяжелый взгляд и абсолютная неспособность терпеть дураков. От матери ей досталась только фигура — «песочные часы», которые с возрастом, увы, стремились превратиться в «песочный бочонок», если вовремя не закрыть рот.
— Не торопи художника, — отозвалась Нина Петровна, помешивая варево деревянной ложкой. — Борщ, Ксенечка, это тебе не твой квартальный отчет. Тут душа нужна, а не Excel.
— У меня сейчас душа в пятки уйдет, если я НДС не сведу, — буркнула Ксюша, не отрываясь от экрана. — Виталик звонил?
При упоминании зятя Нина Петровна едва заметно поморщилась. Виталик. Виталий Игоревич. Муж дочери уже пять лет. Человек, в принципе, неплохой, не пьющий (почти), не гулящий (вроде бы), но обладающий уникальным талантом создавать проблемы на ровном месте. Есть такие люди — «человек-сквозняк»: вроде и не мешает, но постоянно где-то дует.
— Не звонил, — ответила Нина Петровна. — А что, случилось чего?
— Да нет, — Ксюша захлопнула ноутбук, потерла виски. — Опять у них с Лешкой какие-то мутки. Шептались вчера полночи на балконе. «Бизнес-план», говорят.
— О господи, — Нина Петровна закатила глаза. — В прошлый раз их «бизнес-план» закончился тем, что мы выкупали у знакомых два ящика просроченных элитных сыров, которые потом сами же и ели полгода, срезая плесень.
— В этот раз что-то про машины, — вздохнула Ксюша. — Лешка же свою «Приору» разбил месяц назад. Теперь пешеход. Страдает.
Леша, младший брат Виталика, был отдельной песней. Грустной, заунывной песней, которую почему-то обязаны были слушать все родственники. Ему было двадцать семь, он считал себя непризнанным гением предпринимательства и жил по принципу «работа для лохов, а я — стартапер». Стартапы его обычно заключались в перепродаже чего-нибудь ненужного или в попытках «подняться на крипте», занимая деньги у мамы-пенсионерки.
— Страдает он, — фыркнула Нина Петровна, выключая плиту. — Работать бы пошел. Грузчиком. Или на завод. Руки-ноги есть, лоб здоровый.
— Мам, ну какой завод? — усмехнулась Ксюша. — У него же «тонкая душевная организация». И диплом менеджера по туризму, который он купил в переходе.
В прихожей лязгнул замок. Дверь открылась, впуская в квартиру запах сырости, дешевого табака и дешевого же мужского парфюма.
— Девочки, я дома! — раздался бодрый голос Виталика.
Нина Петровна переглянулась с дочерью. В голосе зятя звучала та самая фальшивая бодрость, с которой обычно сообщают, что разбили любимую вазу, но зато «осколки так красиво блестят».
Виталик вошел на кухню, на ходу стягивая мокрую куртку. Он был худой, жилистый, с вечно всклокоченными волосами и бегающими глазами.
— О, борщец! — он потер руки. — Нина Петровна, вы волшебница. У меня как раз живот к позвоночнику прилип.
— Садись, кормилец, — Нина Петровна достала тарелку. — Руки мой.
Виталик послушно нырнул в ванную. Ксюша напряглась. Она слишком хорошо знала мужа. Если он такой ласковый и веселый с порога — значит, ему что-то нужно. Причем срочно и, скорее всего, дорого.
Вернувшись, Виталик сел за стол, жадно набросился на хлеб.
— Ксюш, — начал он с набитым ртом, — тут такое дело...
— Денег не дам, — сразу отрезала Ксюша.
— Да при чем тут деньги! — обиделся Виталик. — Ты сразу о меркантильном. Я о духовном, можно сказать. О братском.
— Так, — Нина Петровна поставила перед ним тарелку, полную до краев. — Ешь молча. Потом расскажешь про свое духовное.
Виталик ел быстро, но без особого удовольствия, явно торопясь перейти к главному. Когда тарелка опустела, он отодвинул её, вытер губы салфеткой и торжественно произнес:
— Лехе машина нужна. На завтра. И, может, на послезавтра.
Повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы на стене — старые, советские, с кукушкой, которая давно осипла и теперь не куковала, а хрипло крякала.
— Зачем? — спросила Ксюша очень спокойным голосом.
— Ну... — Виталик замялся. — Понимаешь, у него свидание. С девушкой. Очень серьезной. Дочка какого-то шишки из администрации. Ему надо впечатление произвести. Не может же он на маршрутке приехать или на такси «Эконом». Это не солидно.
— А на чужой машине, значит, солидно? — уточнила Нина Петровна, скрестив руки на груди.
— Ну почему на чужой? — удивился Виталик. — На нашей. Мы же семья. Родственники должны помогать друг другу. Сегодня мы ему поможем, завтра он нам...
— Завтра он нам что? — перебила Ксюша. — Вернет машину с пустым баком и штрафами с камер? Виталь, мы это уже проходили. Помнишь, весной? Он взял машину «на часок», съездить к другу. Вернул через два дня, в салоне воняло пивом, а на заднем сиденье я нашла чьи-то трусы. Женские. И не моего размера.
Виталик покраснел.
— Ну, молодость, с кем не бывает... Оступился парень. Но сейчас все серьезно! Это его шанс, Ксюш! Шанс устроить личную жизнь, может, и работу через тестя будущего найти...
— Виталик, — Ксюша встала. — Нет.
— Что «нет»?
— Нет, я не дам ему машину. Мне самой завтра на объект ехать в Кудрово. Туда на метро не доберешься, а такси туда-сюда — это тысячи полторы. У нас лишних денег нет.
— Я отвезу тебя! — горячо воскликнул Виталик. — Встану пораньше, отвезу, потом отдам машину Лехе, а вечером тебя заберу.
— А работать ты когда будешь? — поинтересовалась Нина Петровна. — У тебя, кажется, план по окнам горит. Или ты уже заработал на Мальдивы?
— Успею я все! — отмахнулся зять. — Ну Ксюша, ну пожалуйста. Брат просил. Я уже пообещал.
— Ты пообещал мою машину без моего спроса? — Ксюша сузила глаза.
— Нашу машину! — поправил Виталик. — Мы в браке, имущество общее.
— Минуточку, — вступила Нина Петровна. Голос её стал мягким, обволакивающим, но в этой мягкости чувствовалась сталь капканной пружины. — Виталий, давай-ка вспомним арифметику. Машина стоит миллион восемьсот. Так?
— Ну, так... — насторожился зять.
— Первоначальный взнос — шестьсот тысяч. Откуда они взялись?
Виталик молчал, ковыряя скатерть.
— Я напомню, — продолжила Нина Петровна. — Это были «гробовые» моего мужа. Коля собирал, хотел дачу обновить, но не успел. И я отдала их вам. Ксюше. Чтобы дочь ездила на нормальной, безопасной машине, а не тряслась в автобусах.
— Я тоже вкладывался! — вскинулся Виталик. — Я кредит плачу!
— Ты платишь десять тысяч в месяц, — напомнила Ксюша. — А я — пятнадцать. И КАСКО, и ОСАГО, и ТО — все на мне. И бензин в 90% случаев. Твой вклад, Виталик, это «вонючка» на зеркале и чехлы с алиэкспресса.
— Вы... вы мелочные! — Виталик вскочил, опрокинув стул. — Считаете копейки! А тут судьба человека решается! Леха — мой брат! Я не могу ему отказать!
— Так не отказывай, — спокойно сказала Ксюша. — Дай ему денег на такси «Бизнес-класса». Пусть катается.
— У меня нет сейчас свободных!
— А у нас нет свободной машины.
Виталик вылетел из кухни, как пробка из шампанского. Хлопнула дверь спальни.
Нина Петровна подняла стул.
— Нервный он у тебя какой-то, — заметила она. — Витаминов, может, не хватает? Магний В6 попить бы ему.
— Мозгов ему не хватает, мам, — устало сказала Ксюша. — И совести.
Ночь в квартире прошла неспокойно. Из спальни молодых доносился бубнеж. Стены в панельном доме тонкие, и Нина Петровна, лежа в своей комнате, невольно становилась слушателем этой радиодрамы.
— ...Ты меня не уважаешь! — шипел Виталик. — Я глава семьи или тряпка?
— Ты глава, когда надо решать, какое кино смотреть, — устало отвечала Ксюша. — А когда ипотеку платить или резину менять — ты сразу «маленький».
— Я звоню Лехе, скажу, что моя жена — жадина!
— Звони. И добавь, что твоя жена умеет считать деньги. В отличие от вас обоих.
Нина Петровна вздохнула, перевернулась на другой бок. Она вспоминала Колю. Николай Иванович был мужчиной старой закалки. Если он говорил «нет» — это было «нет», тверже гранита. Он никогда не позволял никому садиться себе на шею, даже родне. «Родня — это хорошо на праздниках, — любил говорить он, поднимая стопку под холодец. — А кошелек у каждого должен быть свой». Виталик был из другого теста. Жидковатого.
Утром Нина Петровна встала по привычке в шесть. Поставила чайник. На кухне было сумрачно и неуютно. За окном хлестал дождь.
Ксюша вышла через полчаса, уже одетая, с легким макияжем, скрывающим круги под глазами.
— Кофе будешь? — спросила мать.
— Давай. Крепкий.
— Как там... боевые действия? — кивнула Нина Петровна в сторону спальни.
— Спит боец. Обиделся. Спал на краю кровати, одеяло на себя тянул всю ночь. Детский сад, штаны на лямках.
Ксюша быстро выпила кофе, схватила сумку.
— Ладно, побежала я. Ключи... — она похлопала по карману плаща. — Тут. Никому не отдам.
Она вышла в прихожую, начала обуваться. И тут из спальни, в одних трусах и майке, выплыл Виталик. Вид у него был заспанный, но решительный.
— Ты куда? — спросил он хрипло.
— На работу, Виталик. Туда, где деньги платят.
— Оставь ключи.
— Что?
— Оставь ключи от машины. Я сам отвезу Лехе. Он подъедет через час.
Ксюша выпрямилась. В одной руке у неё была сумочка, в другой — зонт.
— Виталий, ты, видимо, с вечера плохо слышал. Или за ночь забыл русский язык. Я. Не. Дам. Машину.
— Да ты не понимаешь! — заорал он вдруг так, что кот Барсик, мирно спавший на тумбочке, с пробуксовкой стартанул в ванную. — Я уже сказал ему, что машина будет! Пацан настроился! Ты хочешь меня балаболом выставить?
— Ты сам себя выставляешь, — Ксюша открыла входную дверь. — Все, пока. Вечером поговорим.
Она вышла на лестничную площадку. Виталик рванулся за ней, схватил за рукав плаща.
— Стой! Отдай ключи!
— Виталик, отпусти! Ты спятил? Соседи увидят!
— Плевать мне на соседей! Ключи давай!
Нина Петровна, наблюдавшая эту сцену из дверного проема кухни, почувствовала, как внутри закипает тот самый борщ, но уже не кулинарный, а праведный гнев. Она схватила первое, что попалось под руку — мокрую половую тряпку, которой собиралась протереть лужу у порога.
— А ну, руки убрал! — гаркнула она так, что эхо прокатилось до девятого этажа. — Ирод! На жену руку поднимать?
Шлепок мокрой тряпкой по голой спине зятя прозвучал смачно, как выстрел. Виталик охнул, отшатнулся, выпустив рукав Ксюши.
— Вы что, с ума сошли?! — взвизгнул он, пытаясь стряхнуть с себя грязную воду.
— Это ты с ума сошел, — прошипела Нина Петровна, наступая на него с тряпкой наперевес, как с мечом джедая. — Еще раз тронешь её — я тебе этой тряпкой лицо отполирую. Марш в квартиру!
Ксюша, воспользовавшись моментом, пулей вылетела в лифт. Двери закрылись.
Виталик стоял посреди коридора, мокрый, униженный и злой.
— Вы... вы пожалеете, — пробормотал он. — Вы мне всю жизнь испортили. Две мегеры.
— Иди, иди, — Нина Петровна захлопнула дверь перед его носом, оставив его в квартире, а сама осталась в «предбаннике». Потом сообразила, открыла замок своим ключом.
Виталик ушел в ванную, громко матерясь.
Нина Петровна вернулась на кухню, руки у неё дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. «Дожили, — подумала она. — Драки в коридоре. Интеллигентная семья, называется».
Через час Виталик ушел на работу. Молча. Даже не хлопнул дверью, что было плохим знаком. Тихая злость страшнее громкой.
Днем позвонила Ксюша.
— Мам, ты как?
— Нормально. Давление только скакнуло, приняла капотен. Ты как добралась?
— Нормально. Слушай... тут такое дело. Мне уведомление пришло от банка.
— Какое?
— Кто-то пытался снять деньги с нашей общей карты. Кредитной. В банкомате возле нашего дома. Пятьдесят тысяч.
— Виталик?
— Больше некому. У него дубликат. Но он пин-код, видимо, забыл или перепутал со своей зарплатной. Три раза неверно ввел, карту заблокировали.
— Господи, — Нина Петровна опустилась на стул. — Пятьдесят тысяч? Зачем ему?
— Леше, — голос Ксюши звенел от напряжения. — Видимо, раз машину не дали, решили деньгами взять. На такси, на ресторан, на пыль в глаза.
— И что теперь?
— Теперь я еду в банк, перевыпускать карту. И менять пин-коды везде. Мам, это конец. Я больше не могу. Это не муж, это диверсант в тылу врага.
— Не руби с плеча, дочка, — по привычке сказала Нина Петровна, хотя сама понимала: рубить надо. И не с плеча, а под самый корень.
Вечером Ксюша задержалась. Виталик пришел первым. Он был подозрительно спокоен. Даже вежлив.
— Нина Петровна, добрый вечер, — поздоровался он, проходя на кухню. — Чаю нальете?
Нина Петровна насторожилась. Такое поведение напоминало затишье перед цунами.
— Налью, чего ж не налить.
Они сидели, пили чай. Виталик смотрел в окно.
— Я тут подумал, Нина Петровна, — начал он издалека. — Может, мы погорячились утром? Нервы, погода...
— Может, и погорячились, — осторожно согласилась теща. — Только руками хватать не надо было.
— Виноват, — легко согласился Виталик. — Сорвался. Переживаю за брата. Понимаете, у него сложная ситуация...
— У Леши сложная ситуация с рождения, — не удержалась Нина Петровна. — Называется «аллергия на труд».
Виталик поморщился, но смолчал.
В этот момент зазвонил его телефон. Он глянул на экран, лицо его просветлело.
— Мама звонит! — радостно сообщил он и нажал громкую связь, видимо, чтобы продемонстрировать семейную идиллию. Зря.
— Виталик! Сынок! — голос Тамары Игоревны, свекрови, ворвался в кухню, как сирена воздушной тревоги. Она жила в Сызрани, но её влияние ощущалось даже через тысячи километров. — Ты почему трубку не брал? Я тут места себе не нахожу! Лешенька звонил, плачет!
— Мам, ну чего он плачет? — Виталик покосился на тещу.
— Как чего?! Ты же обещал ему машину! Он девушку пригласил, столик заказал в «Золотой вилке», а ему ехать не на чем! Пришлось на такси, а таксист хам, машина грязная! Девушка нос воротит! Ты брата подставил, Иуда!
— Мам, ну не получилось с машиной. Ксюша... она сама поехала.
— Ах, Ксюша! — взвизгнула Тамара Игоревна. — Цаца какая! Сама поехала! А муж ей зачем? Чтобы лампочки вкручивать? Ты ей скажи, Виталик, скажи ей жестко: муж сказал — жена сделала! Где это видано, чтобы баба мужиком командовала? И тещу свою, змею подколодную, приструни! Сидит там небось, науськивает!
Нина Петровна поперхнулась чаем. Виталик судорожно пытался выключить громкую связь, но палец соскальзывал.
— ...Машина общая! — вещала трубка. — Вы на нее из семейного бюджета платите! Значит, и Лешенька имеет право! Он же родная кровь! А эти... приживалки питерские...
Виталик наконец ткнул в «отбой». В кухне повисла звенящая тишина.
— «Приживалки», значит? — медленно произнесла Нина Петровна. — Змея подколодная?
— Нина Петровна, она не то имела в виду... Это эмоции... Она старый человек...
— Ей пятьдесят восемь, Виталик. Она меня на два года младше. Старый человек... Ну-ну.
Дверь открылась, вошла Ксюша. Она слышала конец разговора — слышимость, будь она неладна.
— Привет, «приживалка», — сказала она, снимая туфли. — Как день прошел? Нас уже раскулачили или пока только морально уничтожают?
Виталик втянул голову в плечи.
— Ксюш, мама просто расстроена... Леша...
— Заткнись, — тихо сказала Ксюша. — Просто заткнись. Я была в банке. Карту заблокировала, новую заказала. Доступ к счету тебе закрыла.
— Ты... что сделала? — Виталик побледнел. — А как я жить буду? У меня до зарплаты две недели!
— Как все люди живут. На свои. У тебя же есть зарплатная карта. Или ты все Леше перевел?
Виталик отвел глаза.
— Я... я ему немного подкинул. Пять тысяч. Ему на цветы не хватало.
— Пять тысяч, — Ксюша кивнула. — А у нас в холодильнике мышь повесилась, и за коммуналку платить завтра. Ты молодец, Виталя. Настоящий брат. Но хреновый муж.
— Не смей меня оскорблять!
— Я констатирую факт. Собирай вещи.
— Что? — Виталик опешил. — Ты меня выгоняешь? Из моей квартиры?
— Из моей квартиры, — поправила Нина Петровна. — Квартира, Виталик, приватизирована на меня и Ксюшу еще до вашего брака. Ты здесь только прописан. Временно.
— Да я... Да я в суд подам! Я здесь ремонт делал! Обои клеил!
— Обои клеил мастер Ашот, — напомнила Ксюша. — А ты пиво пил и советы давал. Все, Виталик. Цирк уехал, клоуны остались, но уже без меня. Я устала. Я хочу приходить домой и не думать, какую дыру в бюджете ты пробил сегодня ради своего великовозрастного братика.
Виталик смотрел на жену, и в глазах его читался страх. Страх потерять комфорт. Теплую квартиру, вкусный борщ, чистые рубашки и машину под боком.
— Ксюша, ну прости, — заныл он, меняя тактику. — Ну дурак я. Ну бес попутал. Ну давай поговорим. Я больше не буду Леше давать денег. Честно!
— Не верю, — сказала Ксюша. — Ты как наркоман, Виталик. Только твоя игла — это одобрение мамы и брата. Ты готов нас с мамой в грязь втоптать, лишь бы они тебя по головке погладили. Уходи.
Виталик понял, что это серьезно. Он метнулся в спальню, начал швырять вещи в сумку.
— Я уйду! — кричал он оттуда. — Но вы приползете! Вы без мужика пропадете! Кран потечет — кого звать будете? Розетка заискрит — сгорите нахрен! А я к маме поеду! В Сызрань! Там меня ценят!
— Скатертью дорога, — пробормотала Нина Петровна. — И попутного ветра в горбатую спину.
Через десять минут Виталик стоял в дверях с баулом.
— Ключи от машины, — вдруг сказал он. — Я имею право на половину. Мы в браке куплены.
— В браке куплены, — усмехнулась Ксюша. — Только деньги папины. Хочешь делить? Давай через суд. Подавай иск, дели. Получишь половину от рыночной стоимости минус долг по кредиту, который я докажу, что платила сама. И минус износ. Останется тебе на самокат.
Виталик плюнул на пол (Нина Петровна страдальчески поморщилась) и вышел. Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась побелка.
Женщины остались одни. Тишина в квартире стала плотной, осязаемой.
— Ну вот, — сказала Ксюша, садясь прямо на пуфик в прихожей. — Я — разведенка. Почти.
— Не разведенка, а свободная женщина, — поправила Нина Петровна. — Иди умойся, я чайник поставлю. С мятой. И коньячку туда капнем. Для сосудов.
Прошла неделя. Жизнь без Виталика оказалась удивительно спокойной. Никто не бубнил под ухо, не разбрасывал носки, не требовал «чего-нибудь вкусненького» в час ночи. Продукты в холодильнике лежали смирно и не исчезали. Деньги на карте — тоже.
Но Ксюша ходила грустная. Привычка — страшная сила. Пять лет жизни так просто не вычеркнешь.
В субботу утром Нина Петровна затеяла генеральную уборку. Надо было вымести «дух Виталика» из всех углов.
— Мам, я на мойку съезжу, — сказала Ксюша. — Машина грязная, как танк после боя.
— Поезжай, развейся.
Ксюша уехала. Нина Петровна включила пылесос и начала битву с пылью.
Через час звонок в дверь. Нина Петровна подумала, что Ксюша забыла ключи. Открыла, не глядя в глазок.
На пороге стоял Леша. Брат Виталика. С цветами. Три гвоздики в целлофане, вид унылый.
— Здрасьте, Нина Петровна, — пробасил он. — Ксюха дома?
— Ксении нет, — холодно ответила Нина Петровна, загораживая проход своим мощным телом. — И для тебя она не Ксюха, а Ксения Николаевна.
— Да ладно вам, теть Нин, — Леша попытался улыбнуться, обнажив ряд зубов, требующих стоматолога. — Мы ж свои. Я мириться пришел. За брата просить. Он там в Сызрани страдает, места себе не находит. Мама тоже переживает, давление у нее...
— Леша, — перебила Нина Петровна. — Ты зачем пришел? Конкретно.
— Ну... — Леша почесал затылок. — Поговорить. И это... машина нужна. Очень. На пару часов.
Нина Петровна рассмеялась. Громко, искренне. До слез.
— Ты серьезно? — вытирая слезы, спросила она. — Виталика выгнали, скандал на всю губернию, а ты опять за машиной? У тебя совесть есть, или ее ампутировали при рождении?
— Ну а че такого? — искренне удивился Леша. — Тачка стоит, гниет. А мне дело делать надо. Я ж не просто так, я за бензин отдам... потом. С прибыли.
— Иди, Леша, — сказала Нина Петровна. — Иди с богом. Или к черту. Куда тебе ближе.
Она хотела закрыть дверь, но Леша вдруг поставил ногу в проем.
— Слышь, тетка, — голос его изменился, стал грубым, хамским. — Вы че, борзые такие стали? Тачка общая! Виталька имеет право! Отдай ключи, пока я полицию не вызвал! Скажу, что вы украли имущество!
— Вызывай, — раздался голос с лестницы.
По ступеням поднималась Ксюша. Рядом с ней шел высокий мужчина в рабочей куртке — сосед с пятого этажа, дядя Паша, бывший десантник.
— О, явление Христа народу, — Ксюша подошла ближе. — Леша, убери ногу, а то дядя Паша тебе ее сломает. Случайно. Он человек резкий, контуженный.
Дядя Паша молча хрустнул костяшками пальцев. Он был шириной с дверной проем и смотрел на Лешу как на вредное насекомое.
Леша сдулся мгновенно. Убрал ногу, попятился.
— Да я че... я ничего... Просто поговорить хотел... Психички...
Он быстро засеменил вниз по лестнице, роняя лепестки с увядших гвоздик.
— Спасибо, дядя Паш, — улыбнулась Ксюша.
— Обращайся, соседка, — басом ответил десантник. — Таких лечить надо. Трудотерапией.
Дома Ксюша бросила ключи на тумбочку.
— Представляешь, мам, еду я с мойки, а этот караулит у подъезда. Видимо, думал, я дома. Хорошо, дядю Пашу встретила.
— Наглые они, — покачала головой Нина Петровна. — Это порода такая. Потребители. Им все должны.
— Ничего, — Ксюша прошла на кухню. — Я заявление на развод подала. Через Госуслуги. Назад дороги нет...