Лена стояла у кухонного окна, гипнотизируя взглядом серую панельную девятиэтажку напротив. Там, в окне третьего этажа, мужик в майке-алкоголичке курил, стряхивая пепел прямо на подоконник, где у него, между прочим, стоял горшок с геранью. «Вот ведь паразит, — привычно отметила про себя Лена. — Цветок жалко. Герань — она живучая, конечно, как наша русская женщина, но и у нее предел терпения есть».
Она перевела взгляд на свою кухню. Здесь царил тот самый «уют», который создается годами компромиссов, мелкого ремонта и попыток сделать «красиво» из «того, что было». Гарнитур «под дуб», купленный еще десять лет назад в кредит (Витя тогда гордо сказал: «Берем на века!» — а через год у шкафчика отвалилась ручка), уже просил замены столешницы. Линолеум в районе мойки слегка вытерся — именно там Лена проводила большую часть своей второй смены после работы.
На плите, в большой эмалированной кастрюле с ромашками, булькал борщ. Настоящий, густой, такого цвета, какой бывает только если свеклу пассеровать с капелькой уксуса и ложкой сахара. Рядом на сковороде шкварчали котлеты. Лена готовила их по рецепту своей бабушки: свинина пополам с говядиной, много лука, чеснок и, обязательно, размоченный в молоке ломоть белого хлеба. Витя любил именно такие — сочные, с хрустящей корочкой.
Кстати, о Вите.
Муж сидел за столом, уткнувшись в телефон. Его лысина, которую он стыдливо прикрывал остатками волос, зачесанными с бока на макушку (как будто это могло кого-то обмануть), блестела под лампой. Витя хмурился, шевелил губами и скроллил ленту новостей с таким видом, будто от него зависел курс доллара или как минимум судьба сборной России по футболу.
— Вить, хлеб порежь, — не оборачиваясь, бросила Лена. — И горчицу достань, ты ж любишь.
— Угу, — промычал Витя, не отрываясь от экрана. — Сейчас, Ленусь. Тут такое пишут... Опять ЖКХ поднимают. С июля. На десять процентов, представляешь?
Лена вздохнула, вытирая руки о передник. Передник был старый, с выцветшими подсолнухами, но любимый. В нем она чувствовала себя генералом на поле битвы с голодом и грязью.
— Витя, ЖКХ поднимают каждый год, как по расписанию, — устало сказала она. — Это такая же неизбежность, как приезд твоей мамы на майские или то, что ты носки под диван запихиваешь. Хлеб, говорю, порежь.
Витя наконец отложил телефон. Он был мужчиной неплохим, в сущности. Не пил запойно, руки росли из нужного места (правда, чтобы эти руки за что-то взялись, нужен был «волшебный пендель» или месяц нытья), зарплату приносил. Работал менеджером по продажам в какой-то фирме, торгующей стройматериалами. Звезд с неба не хватал, карьерных высот не штурмовал, предпочитая тихую гавань и стабильный оклад, которого, правда, хватало ровно на то, чтобы не умереть с голоду и иногда позволить себе пиво по пятницам.
Основным добытчиком в семье была Лена. Главный бухгалтер в логистической компании — это вам не шутки. Это вечный дергающийся глаз, телефон, приросший к уху, и ответственность за каждый рубль. Лена привыкла считать. Считала она виртуозно: и баланс на работе, и семейный бюджет, и калории (безуспешно), и годы, уходящие в никуда.
— Слушай, Лен, — Витя взял нож и принялся кромсать батон. Куски получались неровными: один толстый, другой тонкий, как папиросная бумага. — Мама звонила сегодня. Днем.
У Лены внутри что-то екнуло. Нехорошо так, тревожно. Галина Сергеевна, свекровь, была женщиной-стихией. Если она звонила днем, в рабочее время, это означало ЧП. Обычно масштаба «у кота понос» или «в "Пятерочке" акция на гречку, срочно беги». Но тон у Вити был какой-то... виноватый.
— И что случилось? — Лена старалась говорить ровно, помешивая борщ. — Опять давление? Или соседи сверху топят?
— Да нет, с давлением нормально... тьфу-тьфу, — Витя постучал по деревянной хлебнице. — Она про квартиру говорила.
Лена замерла с половником в руке. Тема квартиры была в их семье минным полем. Галина Сергеевна жила в старенькой хрущевке на окраине, на четвертом этаже без лифта. Квартира была «убитая», но с душой, как любила говорить свекровь, подразумевая под душой ковры на стенах, сервант с хрусталем, который никто никогда не доставал, и запах старых книг и корвалола.
— И что про квартиру? — голос Лены стал тверже.
— Ну... жалуется она. Тяжело ей, Лен. Четвертый этаж. Ноги болят. Вены, говорит, тянет так, что хоть волком вой. Вчера, говорит, поднималась с сумками — думала, сердце встанет. Соседка, баба Зина, ее на лестнице отпаивала.
— Витя, я ей пять лет назад предлагала меняться, — отрезала Лена, грохнув половником о край кастрюли. — Помнишь? Вариант был шикарный: первый этаж, высокий, лоджия, ремонт. В соседнем доме от нас. Мы бы ей помогали, продукты заносили. Что она сказала? «Я в подвале жить не буду, там крысы и наркоманы под окнами ссут».
— Ну, мамка же гордая, — вздохнул Витя, садясь за стол и подцепляя вилкой маринованный огурчик из банки. — Она привыкла к виду. У нее там деревья, птички поют. А на первом что? Асфальт и машины.
— Гордая она, — фыркнула Лена. — А теперь, значит, гордость поутихла, когда колени прижало?
— Не в этом дело, — Витя отвел глаза. — Она говорит, что хочет поближе к цивилизации. И чтобы дом новый. С лифтом. Грузовым. Чтоб, если что... ну, скорую там вызвать, каталку вывезти. О будущем думает.
Лена почувствовала, как по спине пробежал холодок. «О будущем». Это звучало как приговор.
— И какое же будущее она себе нарисовала? — спросила Лена, ставя перед мужем тарелку с борщом. Сметана плюхнулась в центр белым айсбергом.
Витя зачерпнул ложкой, подул.
— В общем... она нашла вариант. ЖК «Светлый путь». Слышала? Это там, за окружной, но район перспективный. Метро обещают через пять лет. Дома красивые, кирпич-монолит. Дворы без машин, ландшафтный дизайн.
— Витя, — перебила Лена. — Ближе к делу. Сколько?
— Двушка — двенадцать миллионов, — быстро выпалил Витя и сразу же отправил в рот ложку борща, словно пытаясь заесть эту страшную цифру.
Лена села напротив. Двенадцать миллионов. Это было много. Это было очень много. Даже с ее зарплатой главбуха.
— И? — спросила она. — У Галины Сергеевны есть двенадцать миллионов? Она ограбила банк? Или нашла клад Колчака у себя на антресолях?
— Ну зачем ты так... — обиделся Витя. — У нее есть квартира. Риелтор сказал, за шесть с половиной уйдет. Плюс у нее накопления. Миллиона полтора.
— Итого восемь. Где взять еще четыре? — Лена начала считать в уме. — Плюс ремонт. В новостройках сейчас сдают «в бетоне». Это еще минимум два-три миллиона, если делать по-человечески, а не клеить обои на бетон. Итого нужно где-то шесть-семь миллионов сверху.
Витя молчал. Он жевал хлеб, тщательно, старательно, словно от этого зависела его жизнь.
— Витя? — поторопила Лена. — Откуда деньги, Зин?
Муж отложил ложку. Вид у него был, как у школьника, которого вызвали к доске, а он не выучил урок.
— Ипотека, Лен. Семейная ипотека. Там сейчас процент хороший, пока программа действует. Надо брать.
— Кому брать? — Лена почувствовала, как внутри начинает закипать раздражение. — Твоей маме семьдесят два года. Какая ипотека? Ей даже кредит на чайник не дадут, не то что на квартиру. Банки же не самоубийцы. Страховка там будет стоить как крыло от «Боинга», если вообще одобрят.
— Вот тут... — Витя набрал воздуха в грудь. — Вот тут мы и подумали. То есть мама предложила, а я... ну, я считаю, это логично.
— Что логично? — голос Лены упал до опасного шепота.
— Оформить ипотеку на нас. Точнее... на тебя.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы на стене — дешевые, китайские, в виде сковородки с яичницей. Тик-так. Тик-так. Каждая секунда отбивала ритм приближающегося скандала.
— На меня? — переспросила Лена, не веря своим ушам. — Витя, ты сейчас серьезно? У нас сыну, Пашке, двадцать два года. Он заканчивает институт, скоро женится. Ему жилье нужно будет. А мы на мне будем вешать ипотеку для твоей мамы?
— Пашка парень пробивной! — горячо возразил Витя. — Он сам заработает. А маме помощь нужна сейчас. Она же старенькая, Лен. Ей тяжело. И потом... это же инвестиция! Квартира в цене вырастет. Мама... ну, сама понимаешь, не вечная. Потом квартира нам останется. Или Пашке.
Лена встала и подошла к окну. За стеклом начинал накрапывать дождь. Серые капли чертили дорожки по пыльному стеклу.
— Значит, схема такая, — медленно проговорила она, глядя на мокрый асфальт. — Я беру ипотеку на себя. Платеж там будет... ну, тысяч пятьдесят-шестьдесят в месяц, не меньше, учитывая срок и сумму. Плачу я. Потому что твоей зарплаты, Витя, хватает на продукты и коммуналку. А квартиру мы оформляем... на кого?
Витя за спиной зашуршал стулом.
— Ну... Мама говорит, что ей важно чувствовать себя хозяйкой. Психологический комфорт, понимаешь? Старому человеку страшно жить «на птичьих правах». Она хочет, чтобы собственность была на ней.
Лена резко обернулась.
— Что?!
— Ленусь, не кипятись! — Витя выставил руки вперед ладонями, как будто защищаясь. — Это формальность! Чистая формальность! Она сразу напишет завещание. На меня. Или на Пашку. На кого скажешь! Мы к нотариусу сходим в тот же день!
Лена смотрела на мужа и не узнавала его. Двадцать пять лет вместе. Серебряная свадьба была месяц назад. Они прошли через девяностые, через дефолты, через безденежье, когда одну курицу делили на неделю: из костей суп, из мяса гуляш, из кожи — шкварки в кашу. Она помнила, как Витя носил ее на руках из роддома. Как он сидел ночами у кроватки больного Пашки.
А сейчас перед ней сидел какой-то чужой, жалкий человек, который транслировал чужие, навязанные мысли.
— Витя, — сказала она очень тихо. — Ты вообще слышишь, что ты несешь? Ты хочешь, чтобы я взяла на себя долг в шесть миллионов с процентами, платила его из своего кармана, отказывая себе во всем, а квартира юридически принадлежала твоей маме? А если мы разведемся? А если, не дай бог, с мамой что случится, и объявятся ее племянники из Саратова, которые спят и видят московскую прописку? Ты понимаешь, что завещание можно переписать в любой момент? Хоть каждый день переписывай! Сегодня на тебя, завтра на фонд защиты амурских тигров.
— Мама не такая! — воскликнул Витя, и в голосе его прозвучали истеричные нотки. — Она честный человек! Она учительница заслуженная! Как ты можешь так о ней думать? Ты... ты просто деньги любишь больше, чем людей!
Это было ударом ниже пояса. Лена, которая десять лет ходила в одном пуховике, чтобы оплатить репетиторов сыну. Лена, которая вытащила Витю из долговой ямы, когда он по глупости влез в какую-то финансовую пирамиду. Лена, которая ни разу не попрекнула его тем, что зарабатывает в три раза больше.
— Я люблю деньги? — Лена усмехнулась. — Нет, Витя. Я люблю справедливость. И я люблю свою семью. Тебя и Пашку. А вот кого любит твоя мама — это большой вопрос.
Она подошла к плите, выключила газ под сковородой. Котлеты, кажется, слегка пригорели снизу. Символично.
— В общем так, — сказала Лена твердо. — Передай маме: нет. Ипотеку на себя я брать не буду. Если она хочет переехать — пусть продает свою, покупает студию или однушку, на что хватит. Или пусть ищет другие варианты. Но вешать на меня ярмо ради того, чтобы Галина Сергеевна жила в «Светлом пути» и чувствовала себя барыней, я не позволю.
— Ты даже не попробуешь обсудить? — Витя смотрел на нее с надеждой и страхом одновременно. — Мама завтра в гости собиралась... Хотела поговорить. По-семейному.
— Пусть приезжает, — кивнула Лена. — Поговорим. Только предупреди ее сразу: ловить здесь нечего. Рыбы нет. Удочки можно не разматывать.
Витя тяжело вздохнул и снова взялся за ложку. Борщ остыл, но он ел его механически, глядя в тарелку невидящим взглядом. Лена села напротив, подперла щеку рукой и смотрела на мужа. В ее душе поднималась не злость, а какая-то тоскливая, тягучая жалость. И еще — предчувствие большой беды. Потому что Галина Сергеевна была не из тех, кто отступает после первого «нет». Она была танком. Танком в кружевных перчатках и с томиком Ахматовой под мышкой.
Утро субботы началось не с кофе, а со звука дрели. Сосед сверху, видимо, решил, что семь утра — идеальное время, чтобы прорубить окно в Европу или хотя бы повесить полочку. Лена открыла глаза и уставилась в потолок. На люстре, в одной из плафонов, темнело пятнышко — муха застряла еще с осени. «Надо бы помыть, — подумала Лена. — И шторы постирать. Перед мамой Витиной. А то скажет опять: "Леночка, у тебя уютно, но как-то... пыльновато, что ли. Аллергия у меня сразу"».
Лена поморщилась. Визит свекрови был назначен на час дня. Время «Ч».
Она встала, накинула халат. Витя еще спал, завернувшись в одеяло так, что наружу торчал только нос. Храпел он деликатно, с присвистом, как старый чайник. Лена пошла на кухню. Нужно было подготовиться. Галина Сергеевна любила застолья. Не просто «чай попить», а чтобы «стол ломился». Салатик, нарезочка, горячее, пироги. «Как у людей».
Лена достала из холодильника курицу. «Запеку с картошкой, — решила она. — Дешево и сердито. И оливье настрогаю. Она любит оливье, чтобы колбасы побольше, а картошки поменьше».
Пока она чистила овощи, в голове крутились мысли. Вчерашний разговор с Витей оставил неприятный осадок. Муж ходил притихший, старался не попадаться на глаза, а вечером долго шептался с кем-то по телефону в ванной, включив воду. Ясное дело, докладывал в «центр». Получал инструкции.
К двенадцати часам квартира блестела. Лена протерла пыль даже на верхних шкафах (пришлось вставать на табуретку и рисковать жизнью), вымыла сантехнику до скрипа и спрятала всю грязную одежду в корзину. Витя, угрюмый и невыспавшийся, был отправлен в магазин за тортом и «чем-нибудь к чаю», что на языке Галины Сергеевны означало бутылочку полусладкого.
Ровно в 13:00 в дверь позвонили. Звонок был требовательный, долгий — палец с кнопки не убирали секунд пять.
— Иду! — крикнул Витя, срываясь с места, как спринтер на старте.
Лена вышла в прихожую, поправляя прическу. Дверь распахнулась, и на пороге возникла Галина Сергеевна.
Она была, как всегда, монументальна. В бежевом пальто кашемировом (купленном лет десять назад, но «качество, Леночка, сейчас такого не шьют»), с шелковым шарфиком на шее и с неизменной прической-башней, залитой лаком так, что об нее можно было колоть орехи. В руках она держала объемную сумку и маленький пакетик.
— Витенька! Сынок! — она бросилась обнимать Витю, едва тот успел открыть рот. — Как ты похудел! Осунулся! Глаза красные! Ты что, не спишь совсем? Работаешь на износ?
— Привет, мам, нормально все, — бубнил Витя, пытаясь высвободиться из материнских объятий, пахнущих «Красной Москвой» и чем-то лекарственным.
— Здравствуй, Лена, — тон свекрови мгновенно сменился с трагически-любящего на прохладно-вежливый. — Выглядишь... свежо. Новое платье? Нет? А, это то, в котором ты на юбилее у тети Вали была три года назад. Хорошо сохранилось. Ткань, видимо, синтетика, сносу нет.
— Здравствуйте, Галина Сергеевна, — Лена улыбнулась своей дежурной улыбкой «главбух на проверке налоговой». — Проходите. Платье натуральный хлопок, кстати. Вам тапочки дать или вы свои принесли?
— Свои, свои, — свекровь начала копаться в сумке. — У вас полы всегда холодные, дует откуда-то по ногам. Я говорила Вите, надо щели запенить, но кто ж мать слушает...
Процессия двинулась на кухню. Стол был накрыт: белая скатерть, салатницы, приборы. Курица в духовке доходила, распространяя по квартире умопомрачительный аромат чеснока и розмарина.
— Ох, запахи... — Галина Сергеевна опустилась на стул (тот предательски скрипнул, как и вчера). — Надеюсь, не жирное? Мне врач запретил жареное. У меня же холестерин, печень, желчный... Весь букет. Старость не радость, деточки.
— Запеченное, Галина Сергеевна. Диетическое, — успокоила Лена, доставая противень.
Первые полчаса прошли в относительной тишине, прерываемой лишь стуком вилок и монологом свекрови о погоде, ценах на лекарства и о том, как ужасно ведет себя молодежь в транспорте. Лена поддакивала, Витя жевал, глядя в тарелку.
Наконец, когда с горячим было покончено и на столе появился чай с тортом «Прага», Галина Сергеевна отставила чашку, промокнула губы салфеткой и посмотрела на Лену долгим, пронзительным взглядом.
— Ну что, дети мои. Витя сказал, вы обсудили мое предложение?
Лена внутренне подобралась. Началось.
— Обсудили, Галина Сергеевна.
— И? — свекровь склонила голову набок, напоминая мудрую сову, которая собирается склевать неосторожную мышь. — Леночка, я надеюсь, ты понимаешь всю серьезность ситуации? Я не молодею. Жить на четвертом этаже мне становится не просто тяжело, а опасно для жизни. Вчера у меня опять приступ тахикардии был прямо на лестничной площадке. Думала — всё, конец.
Она театрально вздохнула и положила руку на грудь. Витя дернулся, порываясь встать за водой, но Лена положила руку ему на плечо, усаживая обратно.
— Галина Сергеевна, мы очень сочувствуем вашим проблемам со здоровьем, — начала Лена спокойно. — Но вариант с ипотекой, который озвучил Витя, нам не подходит.
Лицо свекрови дрогнуло. Улыбка сползла, обнажив жесткую складку губ.
— Не подходит? Что значит «не подходит»? Это же идеальный вариант! Квартира растет в цене. Это капитал! Это наследство вашему же сыну!
— Галина Сергеевна, — Лена старалась говорить медленно и членораздельно, как с маленьким ребенком. — Ипотека — это долг. Огромный долг. Двенадцать миллионов за квартиру плюс проценты. Ежемесячный платеж около семидесяти тысяч. У нас нет таких свободных денег.
— Как это нет? — возмутилась свекровь. — Ты же главный бухгалтер! У тебя зарплата хорошая. Витя работает. Пашка уже подрабатывает, мог бы и помочь бабушке. Семья должна сплачиваться в трудную минуту!
— Пашка копит на свою свадьбу и на свое жилье, — отрезала Лена. — А моя зарплата уходит на жизнь, на содержание этой квартиры, на машину, на лечение зубов, на отпуск... Мы не миллионеры.
— Ой, не прибедняйся! — махнула рукой Галина Сергеевна. — Видела я, какие ты сапоги купила зимой. Итальянские! И на море вы ездили в Турцию. Значит, на развлечения деньги есть, а на мать мужа — нет? Эгоизм чистой воды!
Лена почувствовала, как к лицу приливает кровь. Сапоги были куплены на распродаже, а Турция была три года назад, и то — по горящей путевке в «тройку».
— Галина Сергеевна, давайте не будем считать деньги в моем кармане, — холодно сказала она. — Дело не только в деньгах. Дело в схеме. Вы хотите, чтобы я взяла кредит на себя, рисковала своим финансовым положением, а собственником были вы. Это, извините, нонсенс. Ни один здравый человек на такое не пойдет.
— Нонсенс? — Галина Сергеевна всплеснула руками. — Ты называешь доверие в семье нонсенсом? Витя! Ты слышишь, что она говорит? Она мне не доверяет! Она думает, я ее обману! Родную мать мужа!
Витя втянул голову в плечи.
— Мам, ну Лена права... это рискованно... Банки, проценты...
— Ты молчи! — рявкнула на него мать. — Тебя вообще никто не спрашивает. Ты свою семью не можешь построить, жена тобой крутит, как хочет. Тряпка!
Она снова повернулась к Лене. Глаза ее метали молнии.
— Хорошо. Допустим, ты боишься. А чего ты боишься? Что я квартиру в гроб с собой заберу? Или что продам и пропью? Я заслуженный учитель! У меня репутация безупречная! Я хочу, чтобы эта квартира была МОЯ. Чтобы я чувствовала себя человеком. А вы потом ее получите. Даром!
— Даром ничего не бывает, — парировала Лена. — За этот «дар» я должна буду заплатить пятнадцать лет своей жизни и нервов. Галина Сергеевна, есть другой вариант. Продавайте свою, кладите деньги на вклад под проценты. Снимайте квартиру в доме с лифтом, какой хотите. На проценты и пенсию вам хватит на аренду шикарной однушки, и еще останется. И капитал сохранится.
— Снимать? — свекровь посмотрела на Лену как на сумасшедшую. — Жить в чужих стенах? Спать на чужих диванах, где неизвестно кто спал до меня? Ты в своем уме? Я хочу СВОЕ. Свои стены, свой запах. Я корни пустить хочу!
— Ну так пускайте корни в своей хрущевке! — не выдержала Лена. — Или меняйтесь на первый этаж, как мы предлагали. Но вы же хотите «элитный ЖК», «парк» и «статус». А платить за этот статус должна я?
— Ты обязана! — взвизгнула Галина Сергеевна, переходя на фальцет. — Ты вошла в нашу семью! Мы тебя приняли! Витя тебя с ребенком взял, между прочим!
В кухне стало очень тихо. Лена медленно поднялась.
— Что вы сказали? — голос ее звенел от напряжения.
— Что слышала! — свекровь уже закусила удила. — Пашка-то родился через семь месяцев после свадьбы. Недоношенный, говорили? Ага, как же. Знаем мы этих недоношенных по четыре килограмма. Витя благородный, промолчал. А я всё помню!
Витя побледнел как полотно.
— Мама! Замолчи! — крикнул он, вскакивая. — Не смей!
Лена смотрела на женщину, сидящую перед ней. Красивая укладка, интеллигентное лицо, брошь с янтарем на лацкане. А внутри — такая черная, липкая грязь.
— Вон, — тихо сказала Лена.
— Что? — опешила Галина Сергеевна.
— Вон из моего дома. Сейчас же.
— Ты... ты меня выгоняешь? Мать мужа? Из дома сына?
— Это и мой дом тоже. И ипотеку за него, кстати, тоже я платила наполовину, — Лена подошла к двери и распахнула ее. — Витя, проводи маму. И такси ей вызови. Комфорт-класса. Я оплачу.
Галина Сергеевна встала. Она дрожала от ярости.
— Ноги моей здесь больше не будет! Витя, ты посмотри на нее! Хамка! Деревенщина! Я говорила тебе, не женись на ней!
Она схватила свою сумку, пакетик и гордо прошествовала в коридор. Витя, ссутулившись, поплелся за ней.
— Мам, ну зачем ты так... про Пашку... это же неправда... — бормотал он.
— Ой, отстань! — отмахнулась мать, надевая пальто. — Правда глаза колет! Оставайся со своей мегерой. Но помни: мать у тебя одна. А жен может быть сколько угодно.
Дверь хлопнула. Лена осталась одна посреди кухни, где на столе остывал недоеденный торт «Прага» и стоял запах «Красной Москвы», смешанный с запахом беды.
Она опустилась на стул и закрыла лицо руками. Руки тряслись. В голове шумело. «Витя тебя с ребенком взял». Надо же было такое ляпнуть. Пашка действительно родился раньше срока, было кесарево, проблемы, реанимация... Сколько слез было пролито. И эта женщина смеет...
Входная дверь снова открылась. Вернулся Витя. Он прошел на кухню, не разуваясь, и сел напротив Лены. Вид у него был, как у побитой собаки.
— Лен...
Лена молчала.
— Она уехала. Я такси вызвал.
Молчание.
— Лен, ты не слушай ее. У нее возраст. Маразм подступает. Она не со зла.
Лена отняла руки от лица. Глаза ее были сухими.
— Не со зла, Витя? Она только что оскорбила меня, тебя и нашего сына. И ты называешь это «возраст»?
— Ну а что мне делать? — Витя развел руками. — Убить ее? Она моя мать.
— Я не прошу убивать. Я прошу защищать. Меня. Свою жену.
— Я пытался! Ты же видела!
— Плохо пытался, Витя. Очень плохо. Знаешь, что самое страшное? Ты ведь в глубине души тоже так думаешь. Что я тебе обязана. Что я должна решать все проблемы. Что я сильная, я вытяну. А ты можешь просто быть рядом, «хорошим парнем».
— Неправда! — воскликнул Витя.
— Правда. Ты хотел, чтобы я взяла эту ипотеку. Ты надеялся, что я прогнусь. Что мне станет жалко тебя, маму, что я побоюсь скандала. Ты меня использовал как буфер между собой и ее хотелками.
Витя молчал. Ему нечего было сказать.
— В общем так, — Лена встала и начала убирать со стола. Громко стучали тарелки. — Ипотеки не будет. Это точка. С твоей мамой я общаться больше не буду. Ни на праздники, ни на дни рождения. Если хочешь — езди к ней сам. Но в этот дом она больше не войдет.
— Лен, ну это же жестоко... Со временем она остынет, извинится...
— Мне не нужны ее извинения. Мне нужен покой. И еще. Я с понедельника подаю на раздел имущества. Брачный контракт будем составлять. Или как там это называется, когда в браке делят.
— Зачем?! — у Вити округлились глаза. — Мы что, разводимся?
— Пока нет. Но я хочу обезопасить себя. Чтобы никакие «мамины хотелки» больше не угрожали моей крыше над головой. И чтобы ты понимал: моя зарплата — это моя зарплата. В общий котел будем скидываться поровну. Продукты, коммуналка — пополам. Остальное — каждый сам по себе. Хочешь маме помогать — помогай. Из своих. Таксуй, грузчиком иди, почку продай — твое дело. Но не за мой счет.
— Ты это серьезно? — прошептал Витя.
— Серьезнее некуда. Котлеты, кстати, доедай. Завтра готовить не буду. У меня выходной.
Лена развернулась и ушла в спальню, плотно закрыв за собой дверь. Ей хотелось лечь, свернуться калачиком и уснуть. Или заплакать. Но плакать она разучилась лет двадцать назад.
На кухне Витя смотрел на остывающий чай. В кружке плавал кусочек лимона, похожий на маленькое, сморщенное солнце. Жизнь, такая привычная и понятная, дала трещину. И заклеить ее котлетами уже не получалось.
Вот только они и представить не могли, что ждет их дальше...
Развязка истории доступна для Членов Клуба Читателей Дзен ЗДЕСЬ