Весной тысяча пятьсот восемьдесят второго года, когда лёд на реках ещё не пустил трещин, а снег, пропитанный кровью прошлогодних боёв, таял медленно и угрюмо, отряд Ермака Тимофеевича перешёл Уральский хребет не как завоеватели, а как те, кому нечего терять и всё ещё есть за что бороться. Эти тридцать семь человек были отобраны не по роду и не по вере, а по тому, как держали меч в руке и как смотрели в глаза смерти. Среди них не было ни одного, кто не знал бы, как выжить неделю без хлеба, три дня без огня и час в окружении врага, превосходящего в десять раз. Они шли не за царским жалованьем и не за прощением грехов, а за свободой, которая рождается только в пространстве между клинком и горлом.
Их путь лежал мимо разорённых станов Кучумова царства, мимо выжженных юрт и молчаливых курганов, над которыми вились вороны, будто стерегли тайну земли. Повсюду чувствовалось присутствие чего-то иного. Не зверя, не духа, не чёрта — а того, чьё дыхание не оставляет следа, чьи шаги не слышны даже в снегу, чья тень не падает на землю. Сначала пропал Яков Сыченков, разведчик, прозванный за глаза Белоглазым, ибо никогда не моргал при лжи. Его нашли спустя два дня у перевала. Кольчуга была разорвана так, будто её рвал не медведь и не меч, а нечто, обладающее силой кузнечных мехов и точностью иглы. Череп его лежал отдельно от тела, глаза вырваны аккуратно, без повреждения костей, и на лбу виднелся знак, вырезанный чем-то острым и светящимся: круг с тремя лучами, как солнце, лишённое доброты.
Ермак приказал не хоронить тело сразу, а выставить его у костра под открытым небом. Он знал, что страх растёт в темноте, но на свету превращается в злость. А злость — в решимость. Отряд молча смотрел на мёртвого товарища, и в каждом сердце горело одно и то же: кто посмел?
На третью ночь исчезли ещё двое — братья Степан и Лука Овсянниковы, донские охотники, привыкшие читать следы, как книгу. Их оружие осталось у костра, ножи в ножнах, мешки с сухарями нетронуты. Ни единой капли крови на снегу. Только странное жжение в воздухе, будто после грозы, и запах, напоминающий раскалённую медь. Один из казаков, старый солдат по прозвищу Гридень, шепнул, что это дело нечистого, и предложил читать молитвы. Ермак же, не отвечая, вынул из сумки икону Господа Бога Иисуса Христа, приложил её ко лбу и сказал:
«Кто бы ни был он, пусть приходит ко мне сам. С глазу на глаз».
Но тот, кого они не видели, уже наблюдал за ними с вершины холма, прикрытый не плащом и не туманом, а самой тьмой, подчинённой его воле. Он стоял неподвижно, высокий, как берёза в полдень, и одет в броню, сделанную не из железа, а из чего-то, что поглощало свет и отражало звёзды, как чёрное стекло. На лице его покоилась маска, лишённая черт, но полная смысла — как лицо судьбы, без жалости и без гнева.
На седьмой день к лагерю подошёл старый шаман из племени манси. Его звали Аяна, что в переводе означало «Тот, кто видит сквозь время». Он шёл босиком по снегу, и лёд под его ступнями не таял, но и не хрустел. В руках он держал посох из чёрного дерева, на котором висели кости птиц и зубы волков. Глаза его были мутны, как у слепца, но взгляд — прямой и тяжёлый, как якорь.
Он сказал, что знает, кто охотится на них. Не дух леса, не злой шайтан и не воин из иного племени. Это с небес пришёл, чтобы испытать их воинскую доблесть. Он ищет тех, кто может умереть стоя, ибо в его мире уважают только тех, кто не просит пощады.
Ермак спросил, зачем он нужен этому небесному охотнику.
Шаман ответил, что имя Ермака уже вписано в песни будущего, и если он падёт здесь, в глухомани, не дойдя до великой реки, то Русь останется за Уралом, а Сибирь — в плену у вечной ночи. Поэтому Хищник не просто убивает — он проверяет.
В ту же ночь шаман показал воеводе место, где Хищник приходит, чтобы очистить свои лезвия. Это была расщелина между двумя скалами, где вода текла чёрной и горькой на вкус. Там, по словам Аяны, земля не принимает ни крови, ни слёз, ни семени — только сталь и огонь.
Ермак решил устроить засаду, но не так, как это делают в степи или в лесу. Он поставил ловушку из мужской чести. Один из казаков, Гришка Попов, вызвался быть приманкой. Он знал, что умрёт, но просил лишь одного — чтобы его имя не забыли и чтобы его смерть была не напрасной. Ермак пообещал.
Казаки заняли позиции до заката. Кто-то забрался на деревья, кто-то закопался под снег, кто-то спрятался в расщелинах скал. Все молчали. Даже кони не ржали — будто чувствовали, что сегодня решается не судьба одного отряда, а участь всей земли за Уралом.
В полночь наступила тишина, такая, что в ней можно было услышать, как бьётся сердце в чужой груди. Ветер стих. Волки замолчали. Даже звёзды будто перестали двигаться.
Из тьмы вышел Хищник.
Он шёл медленно, гордо, как царь, возвращающийся в свой город. Его броня переливалась слабым зелёным светом, и каждый шаг его оставлял на снегу след, который таял, едва коснувшись земли. Он подошёл к Гришке, который сидел у потухшего костра и точил нож. Взглянул на него. Снял маску.
И Ермак, затаившийся в расщелине, увидел лицо, вовсе не человеческое. Глаза его пульсировали, как живые угли, а зубы блестели, как обточенные камни. Он не сказал ни слова. Просто протянул руку, и из запястья выскользнул клинок, длиннее меча и тоньше иглы.
Гришка даже не вскрикнул. Его голова упала на снег раньше, чем тело успело понять, что оно уже мертво.
Но в тот же миг из теней выскочили казаки. С криками, с мечами, с топорами. Огонь факелов вспыхнул, и лес наполнился голосами, которые не слышал ни один зверь с сотворения мира.
Хищник не испугался. Он засмеялся — впервые за всё время, что был на земле. И тогда начался бой, в котором не было места тактике, чести или милосердию. Была только сталь, плоть и право остаться живым.
Он снёс двух казаков одним ударом, ещё одного — схватил за горло и швырнул о скалу. Четвёртого пронзил своим светящимся клинком, и тот истаял, как свеча. Но остальные не отступили. Они били, кололи, рубили, как будто сражались не с одним воином, а со всей тьмой мира.
К рассвету от тридцати семи осталось одиннадцать. Хищник был ранен — из его плеча сочилась зелёная жидкость, похожая на расплавленное стекло, и левый глаз перестал светиться. Он оглядел выживших, словно запоминал их лица, затем повернулся и скрылся в лесу, оставив за собой только запах озона и горький вкус поражения.
Шаман подошёл к Ермаку, сидящему на обломке скалы с перебитым ребром.
«Он вернётся, — сказал Аяна. — Через три дня. И будет сильнее, ибо теперь он узнал вашу силу и хочет проверить, достаточно ли её, чтобы устоять против гнева своего племени».
Ермак поднял голову и посмотрел на восток, где уже розовело небо.
«Пусть приходит, — ответил он. — Мы будем ждать».
И в этом слове уже звучало не обещание, а приговор.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей!