Несколько раз в жизни сталкивалась с тем, что после разрыва общее дело супругов переходит к более ушлому товарищу из бывшей пары. Мне кажется, это большая несправедливость, ведь вкладывались оба, а в итоге сливки собирает кто-то один. Так что я считаю, что все же надо иметь что-то свое, чтобы не остаться с голыми стенами или вообще за бортом жизни. Как раз об этом рассказывает новый роман Марьяны Брайн «Жена мастера». Ведь жизнь сначала можно начать с любого отрезка времени и истории.
Мир вокруг меня сузился до размеров маленькой затхлой комнаты, которую я снимала на окраине. Стены, кажется, были пропитаны чужими печалями, а единственное окно выходило на глухую кирпичную стену дома напротив.
Вот она, моя новая реальность. Моя жизнь, которая когда-то была яркой, наполненной дыханием времени, звоном инструментов и тихим торжеством возрождённой формы, теперь пахла сыростью и безысходностью.
После того как Виктор, мой муж, мой бог, моя вселенная, выбросил меня со своей орбиты, словно ненужный осколок, я осталась ни с чем.
«Ты никто, просто тень. Без меня ты ноль, серая мышь с отвёрткой». Слова эти резали и натирали где-то в подреберье до сих пор, как стеклянная крошка, застрявшая под кожей.
Как он мог? Как мог тот, кто когда-то клялся в любви, так легко стереть меня из своей жизни, из нашей общей истории? Мне было сорок восемь, и я чувствовала себя не просто старой, а высушенной, опустошенной. Каждое утро я просыпалась с ощущением, что мой внутренний механизм сломался. И никто, даже я сама, не могла его починить. Впервые в жизни я не знала, куда приложить свои руки, свой бесконечный запас терпения. Нужно было как-то жить.
И я, «серая мышь с отвёрткой», нашла себе работу. Не в уютной, залитой светом мастерской среди изысканных предметов искусства. Нет. Моим новым пристанищем стали запасники старого городского музея.
Пыльные, забытые всеми коридоры, заполненные тысячами предметов, которые ждали своей очереди или не ждали ничего, просто медленно умирали под слоем вековой пыли. Здесь не было сияющих витрин, восторженных взглядов посетителей или гордых объявлений об отреставрированных шедеврах. Здесь была тишина, иногда нарушаемая шорохом прошмыгнувшей крысы или скрипом старых полок.
И это было почти успокаивающе. Никто не ждал от меня чудес. Никто не присваивал моих заслуг. Я была просто Вера: одна из тех, кто перебирает, каталогизирует и порой, если повезет, спасает то, что ещё можно спасти.
Мой новый начальник, пожилой, вечно чем-то недовольный мужчина по имени Григорий Иванович, с хриплым голосом и в вечно помятом пиджаке, выдал мне очередное задание:
— Верещагина, — он бросил на стол пыльную карточку, — вот, займитесь этим. Привезли из закрывшихся фондов. Напольный секретер, восемнадцатый век. Никто не смог открыть, а ломать, слава всем Богам, не дали. Какие-то там механизмы, говорят. Пробовали уже всё, плюнули. Может, у вас, как у бывшей… кхм… жены нашего знаменитого… ну, вы поняли, получится. Только без фанатизма. Сломаете...
Я взяла карточку. «Кабинет-секретер графа Делакруа». Подпись внизу: «Граф был одержим идеей исправить ошибки прошлого».
Странно. Мне это сразу показалось странным. Ошибки прошлого… Разве их можно исправить? Секретер стоял в самом дальнем, самом тёмном углу запасника, словно прячась от любопытных глаз. Массивный, из тёмного, почти черного дерева, он казался живым. И дышал.
Я почувствовала это сразу, едва поднесла к нему руку. Не просто старый предмет, а нечто большее. Его поверхность была испещрена резьбой, имитирующей извилистые лозы и причудливые цветы, но главное, что бросалось в глаза — это его закрытость. Никаких видимых щелей, замочных скважин, ручек. Монолит. Как будто он хотел скрыть от мира все свои тайны.
Я провела пальцами по его холодному дереву, прислушиваясь к ощущениям. Где-то там, глубоко внутри, таилась сложная система. Я почти слышала, как спят его шестерёнки, как замерли пружины, ожидая пробуждения. Мои пальцы, мои верные, натренированные пальцы, которые Виктор называл своими, теперь принадлежали только мне. И они безошибочно скользнули по поверхности, ища неровности, едва заметные зазоры, микроскопические выступы, которые могли бы указывать на скрытый механизм.
Дни сменялись ночами. Сотрудники расходились по домам, оставляя меня в одиночестве с моими старыми друзьями – предметами. Под светом тусклой лампы я забывала обо всем. О Викторе, о боли, о предательстве. Был только секретер и я. В целом мире мы оставались вдвоём. Я чувствовала его "боль", долгое одиночество, желание, чтобы тайны были раскрыты. Это было почти телепатическое общение.
И вот глубокой ночью, когда город уже давно погрузился в сон, а я почти слилась с тишиной запасника, я нашла его. Едва заметный шов в резьбе, прикрытый искусно выточенным листком. Я надавила. Легкий щелчок и крошечная, почти невидимая дверца приоткрылась, обнажив крошечную замочную скважину и миниатюрный фигурный ключ.
Мое сердце забилось чаще. Сколько же рук пытались это сделать? Сколько глаз скользило по этому месту, не ощутив и не заметив ничего? И только я, «серая мышь с отвёрткой», смогла.
Ключ был старинным, с витиеватыми изгибами, идеально подходящий для замка. Мои пальцы дрожали, когда я вставила его. Повернула. Сначала медленно, потом с усилием. Послышался мягкий щелчок, а затем, словно проснувшись после долгого сна, внутри секретера начали вращаться шестерёнки: еле слышно вначале, потом всё быстрее и громче.
Из недр кабинета полилась музыка. Странная, меланхоличная, будто тысячи маленьких скрипок плакали, одновременно, переплетаясь с хрустальным звоном и низкими гулкими нотами. Это была мелодия прошлого, полная тоски и какой-то древней тайны. Я прижалась ухом к дереву, пытаясь уловить каждый звук, каждую ноту. Мои глаза закрылись.
Я плыла в этой музыке, забыв обо всем, что было до этого момента. Мелодия обволакивала меня, проникала в каждую клеточку. И тут… резкий скрипучий звук! Механизм заело. Моя рука по привычке инстинктивно потянулась внутрь, чтобы поправить. Так всегда было. Я всегда чинила сломанное.
Пальцы нырнули в узкое отверстие, нащупали что-то металлическое, пружинистое. И в ту же секунду кожу пронзила острая боль. Я не просто уколола палец, а почувствовала, как что-то глубоко вонзилось в плоть. Отдёрнув руку, увидела, как на кончике пальца в месте разрыва плоти выступает крошечная капля крови. Но не боль меня поразила.
Мелодия! Она изменила тональность. Стала громче, оглушительнее, словно тысячи голосов запели в унисон. Комната вокруг меня начала плыть, предметы смазывались, стены искажались, пол уходил из-под ног. Запах музейной пыли, такой привычный, растворился, уступив место новому аромату. Сырость. Уголь. И... лаванда. Сладкий, неожиданный, который заполнил легкие, вытесняя всё остальное. В голове зашумело, перед глазами потемнело. Последнее, что я запомнила – ощущение падения. Словно проваливаешься сквозь время и пространство. И эта оглушительная незнакомая мелодия, которая стала единственным, что я ощущала.
С чего все начиналось и чем все продолжилось можно узнать на сайте Литнет по синей ссылке.