— Значит, работа у тебя важнее внука?! — голос Ирины в трубке звучал так, будто дочь сейчас задохнётся от возмущения. — Сашке четыре года, мам! Четыре! Он деда не помнит, а бабушку видит по видеосвязи!
Галина Петровна прижала телефон к уху крепче, словно это могло защитить её от упрёков. За окном дежурки декабрьская метель превращала платформу в белое месиво.
— Иришка, миленькая, ну кто же дежурить-то будет? — она старалась говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось. — Людка Васильевна с воспалением лёгких слегла, а Зинаида к сыну в Воронеж умотала ещё позавчера...
— Мне плевать на твоих Зинаид! — перебила дочь, и Галина Петровна услышала, как на заднем плане заплакал Сашка. — Ты слышишь? Он весь день спрашивает: "Баба Галя приедет? Баба Галя приедет?" А я что ему отвечаю?
— Скажи, что бабушка работает, что люди домой едут праздновать, и кто-то должен...
— Люди, люди! — голос Ирины сорвался на крик. — А мы кто? Мы что, не люди?! Каждый раз одно и то же! То смена, то подмена, то вообще непонятно что! Ты знаешь, что Андрей мне сказал?
Галина Петровна замолчала. Зять Андрей её недолюбливал с самого начала — она это чувствовала, хоть он и старался держать лицо.
— Он сказал, — продолжила Ирина тише, но от этого тона стало ещё хуже, — что ты специально берёшь эти смены. Что тебе проще на вокзале с чужими людьми, чем с нами. И знаешь что? Я начинаю думать, что он прав.
— Да как ты можешь такое говорить?! — Галина Петровна вскочила со стула, чуть не уронив журнал движения составов. — Я всю жизнь на этой станции! Тридцать семь лет! И никогда не бросала работу!
— Вот именно — работу не бросала, — в голосе дочери прозвучало что-то окончательное. — А нас? Нас ты бросила легко. Знаешь что, мам, празднуй там со своими поездами. А мы как-нибудь сами справимся. Без тебя.
Гудки в трубке прозвучали как приговор.
Галина Петровна опустилась на стул. Руки дрожали. На стене казённые часы показывали без двадцати двенадцать — ещё двадцать минут до Нового года.
— Петровна, чего сидишь как неживая? — в дверь просунулась заснеженная физиономия Семёныча, путевого обходчика. — Скорый через пятнадцать минут, а ты тут... Чего, опять с дочкой разругались?
— Отвяжись, Семёныч, — она отвернулась к окну. — Не твоё дело.
— Ага, не моё, — он прошёл в дежурку, стряхивая снег с ушанки. — Слушай, Галь, а может, правда плюнуть на всё и рвануть к дочке? Я тут постою до утра, справлюсь как-нибудь.
— Ты что, с ума сошёл? — она обернулась. — Ты же обходчик, а не дежурный! У тебя свои обязанности!
— Да какие обязанности в новогоднюю ночь, — Семёныч махнул рукой. — Пути проверил, снег расчистил. Сидеть да чай пить осталось.
— Нет, — Галина Петровна покачала головой. — Это моя смена. Моя ответственность.
Семёныч присел на подоконник, достал из кармана мятую пачку сигарет, подумал и убрал обратно.
— Знаешь, Петровна, я вот всю жизнь на железной дороге, — сказал он задумчиво. — Жену похоронил пятнадцать лет назад. Дочка в Питере живёт, зовёт переехать, а я не еду. Говорю — привык тут, место родное. А на самом деле — боюсь.
— Чего тебе бояться-то? — удивилась она.
— Да всего, — он криво усмехнулся. — Что лишним буду. Что привычки мои городские не понравятся. Что зять косо смотреть начнёт. Вот и сижу тут, на своей станции, и делаю вид, что мне так лучше. А по ночам не спится — думаю, внучку вон третий год не видел. Только по телефону голос слышу.
Галина Петровна молчала. За окном завывал ветер, а в груди что-то болезненно сжималось.
— Может, Семёныч, мы оба дураки? — тихо спросила она.
— Может, и дураки, — согласился он. — Только дуракам-то от этого не легче.
Снаружи раздался протяжный гудок. Скорый семьсот двенадцатый подходил к платформе. Галина Петровна машинально взглянула на часы — без десяти двенадцать.
— Ладно, пошла я, — она натянула казённый полушубок. — Поезд встречать надо. Хоть кому-то праздник устрою.
— Устрой его лучше себе, Петровна, — буркнул Семёныч ей вслед. — Пока не поздно.
Но она уже вышла на перрон, где ветер хлестал снегом по лицу, а огни поезда приближались, словно звёзды, падающие с неба прямо к её ногам.
Поезд остановился с металлическим скрежетом. Двери вагонов распахнулись, и на платформу хлынул поток пассажиров — с сумками, чемоданами, свёртками, искусственными ёлками. Кто-то радостно кричал, увидев встречающих, кто-то бежал к машинам, а кто-то просто стоял растерянно, не зная, куда идти в эту метель.
Галина Петровна проверяла документы у проводников, ставила штампы, смотрела, чтобы никто не остался на перроне замерзать. Автоматические движения, отработанные за тридцать семь лет службы.
— Тётенька, а как до автобусной станции пройти? — дёрнул её за рукав мальчишка лет десяти, в пуховике не по размеру.
— Прямо по дороге, налево у продуктового, — ответила она машинально, а потом вгляделась. — Ты что, один едешь?
— К бабушке, — мальчишка задрал голову. — Мама с папой работают, а я к бабуле в деревню. Она у меня пирожки печёт!
И он побежал дальше, почти скрываясь в снежном вихре. Галина Петровна смотрела ему вслед и думала: а Сашка её пирожки любит? Она даже не помнила, когда последний раз для него что-то пекла. Всё по видеосвязи: «Как дела? Хорошо? Ну молодец. Слушай маму».
— Извините, вы дежурная по станции? — раздался голос за спиной.
Обернулась. Перед ней стоял мужчина лет сорока, в дорогом пуховике, с кожаным чемоданом. Лицо усталое, небритое, но глаза цепкие, внимательные.
— Я, — кивнула она. — Вам что-то нужно?
— Такси вызвать не могу, связь отвратительная, — он покачал головой. — Может, у вас есть номер местных таксистов?
Галина Петровна полезла в карман за блокнотом, но тут заметила — у мужчины на чемодане бирка: «Москва — Берёзово».
— Вы в Берёзово? — удивилась она. — Это ж в двадцати километрах, в деревню. Вам кто там?
— Никто, — он как-то странно улыбнулся. — То есть был кто-то. Мать. Она месяц назад умерла, я не успел приехать. Вот теперь дом разбирать надо, документы оформлять.
— Сочувствую, — Галина Петровна записала номер таксиста на клочке бумаги. — Держите. Только вряд ли кто в такую метель поедет за город. Может, переночуете где в посёлке, а завтра уже поедете?
— Да нет у меня никого здесь, — мужчина взял бумажку, сунул в карман. — Я тут вырос, но уехал тридцать лет назад. С матерью почти не общался. Работа, знаете ли, карьера, жена, дети. А потом разводы, переезды... Звонил раз в месяц, не больше. Говорил: «Мам, как дела? Деньги нужны?» А она всё одно: «Приезжай, сынок, приезжай». Я обещал — летом, на праздники, потом. А потом уже некогда было приезжать.
Галина Петровна почувствовала, как у неё похолодело внутри. Словно этот чужой мужчина рассказывал её собственную историю, только с другой стороны. Только там она была не сыном, а матерью. Которая откладывает, обещает, говорит про работу и смены.
— Вы на меня не смотрите так, — мужчина усмехнулся горько. — Я сам себя осуждаю уже месяц. Знаете, что самое страшное? Последний раз она звонила за неделю до смерти. Я был на совещании. Сбросил вызов. Думал — перезвоню вечером. Не перезвонил. А утром мне участковый из деревни звонит: «Приезжайте, ваша мать...»
Он замолчал, отвернулся. Галина Петровна стояла и не знала, что сказать. В кармане завибрировал телефон — сообщение от Ирины. Она боялась посмотреть.
— Послушайте, — вдруг сказал мужчина. — А у вас тут в дежурке чай есть? Я замёрз. Заплачу, сколько надо.
— Да что вы, какие деньги, — Галина Петровна махнула рукой. — Идёмте, погреетесь. Всё равно такси не скоро приедет, если вообще приедет.
Они пошли к дежурке. Семёныч уже разливал чай по кружкам — свой, из термоса, крепкий и душистый.
— О, гости? — он оглядел мужчину. — Садитесь, не стесняйтесь. В Новый год все свои.
Галина Петровна достала телефон, посмотрела на сообщение от дочери: «Мам, прости за крик. Я не хотела. Просто устала. Андрей в командировке третью неделю, Сашка болеет, я одна. Приезжай, когда сможешь. Мы тебя любим».
И вдруг она поняла: Ирина устала. Не злилась, не обижалась — просто устала. Так же, как уставала когда-то сама Галина Петровна, когда Ирина была маленькой, а муж пропадал на работе. Только тогда рядом была её мать, которая помогала, поддерживала, брала внучку к себе.
А сейчас у Ирины нет этой поддержки. Потому что её мать предпочитает дежурить на станции.
— Не пьёте чай? — спросил мужчина, кивнув на её полную кружку.
— Пью, — она сделала глоток. Горячо, обожгло язык, но она почти не почувствовала.
— Знаете, что я понял за этот месяц? — мужчина обхватил кружку обеими руками, грелся. — Что мы все постоянно откладываем. Думаем — успею, сделаю потом, приеду в следующий раз. А следующего раза может не быть.
— Легко говорить, когда уже всё случилось, — буркнул Семёныч, доставая из ящика початую бутылку портвейна. — За Новый год, что ли, товарищи? Или грех?
— Грех не выпить, — мужчина кивнул. — Меня Олег зовут, кстати.
— Галина Петровна. А это Семёныч, наш путевой обходчик.
Семёныч плеснул по кружкам, портвейн был дешёвый, терпкий. Галина Петровна отпила, поморщилась.
— Вы вот, Галина Петровна, тоже с дочкой поругались? — неожиданно спросил Олег. — Я нечаянно слышал, когда на перрон выходил. Извините, не хотел подслушивать.
— Да не поругались мы, — она отмахнулась. — Просто... она хотела, чтоб я приехала, а я не могу. Работа.
— А дочка у вас одна? — уточнил он.
— Одна. Внук ещё, Сашка, четыре года ему.
— И вы его давно видели?
Галина Петровна замолчала. Попыталась вспомнить — когда последний раз обнимала внука по-настоящему, а не через экран телефона? Летом? Нет, летом она тоже работала, брала дополнительные смены. Весной, что ли? Или ещё раньше?
— На день рождения его, в октябре, ездила, — сказала она неуверенно. — На выходной.
— На выходной, — повторил Олег. — На один день?
— Ну а что? Билеты дорогие, да и отпуск свой я уже использовала...
— Петровна, да брось ты, — вдруг встрял Семёныч. — Какие билеты? До областного центра автобусом четыре часа, триста рублей стоит. Ты просто не хочешь ехать, вот и всё.
— Да как ты можешь такое говорить?! — вспыхнула она. — Я всю жизнь для дочки!
— Для дочки? — Семёныч покачал головой. — Или от дочки? От зятя, который тебя недолюбливает? От того, что ты там чужая в их семье?
— Ты что несёшь?! — Галина Петровна вскочила, чуть не опрокинув стул. — Какая я чужая? Это моя дочь!
— Была твоя, — спокойно сказал Семёныч. — А теперь у неё своя семья. И ты боишься туда лезть. Боишься, что не примут, что лишней будешь. Вот и прячешься тут, на станции, делаешь вид, что незаменимая.
— Да пошёл ты! — она схватила полушубок. — Сиди тут, философствуй!
— Галина Петровна, подождите, — Олег поднялся. — Извините, я не хотел влезать в ваши дела, но... Семёныч, по-моему, прав. Я ведь тоже так делал. Говорил себе — занят, работа, важные дела. А на самом деле просто было неловко. Мать всё спрашивала: «Когда женишься снова? Почему развёлся? Где внуки?» Проще было не приезжать, чем отвечать на эти вопросы.
Галина Петровна стояла у двери, не зная, уйти ей или остаться.
— А теперь я в её доме, — продолжал Олег тихо. — Хожу по комнатам, смотрю на фотографии. На всех стенах — мои детские снимки, школьные грамоты, даже рисунки какие-то. Она всё хранила. Ждала. А я... я звонил раз в месяц и думал, что этого достаточно.
Телефон Галины Петровны снова завибрировал. Она достала его — голосовое сообщение от Ирины. Нажала на воспроизведение.
— Мам, — голос дочери дрожал, она явно плакала. — Мам, прости меня. Я не должна была так кричать. Просто я так устала. Сашка третий день температурит, врачи говорят — грипп. Он всё время спрашивает: «Когда баба Галя приедет? Баба Галя меня полечит?» Мам, я знаю, у тебя работа, я знаю, что ты не можешь всё бросить. Но если сможешь хоть на денёк... Пожалуйста.
Сообщение закончилось. Галина Петровна опустилась на стул. В груди болело так, словно кто-то сжимал её руками.
— Заболел внук? — тихо спросил Семёныч.
— Грипп, — она кивнула. — Температура третий день.
— Ну так чего сидишь? — Семёныч встал, подошёл к ней. — Петровна, слушай сюда. Мне до шести утра дежурить. Я справлюсь. Два поезда всего осталось — в три часа и в пять. Я и без тебя их встречу. Беги к дочке, пока автобусы ходят.
— Да как я брошу службу?! — она посмотрела на него. — Это же нарушение!
— А что важнее — правила или внук? — жёстко спросил он. — Я всю жизнь правила соблюдал. Знаешь, чего добился? Одиночества.
Олег молча достал визитку, протянул ей:
— Вот мой номер. Если надумаете — звоните. Я неплохой таксист, довезу куда угодно. Бесплатно. Считайте, что я так искупаю свою вину перед матерью.
Галина Петровна взяла визитку дрожащими пальцами. Часы на стене показывали двадцать минут первого. До первого автобуса в областной — четыре часа. А до дочки — четыре часа пути.
— Не поеду я никуда, — Галина Петровна положила визитку на стол. — Нельзя бросать пост. Это же... это же безответственность.
— Безответственность? — Олег усмехнулся. — А оставить больного внука без бабушки — это что?
— У него мать есть! Ирина справится!
— Петровна, ты себя-то слышишь? — Семёныч налил ещё портвейна, выпил залпом. — Мать твоя сколько лет как умерла?
— Пять, — ответила она тихо. — Пять лет назад.
— И ты к ней успела?
Галина Петровна молчала. Конечно, не успела. Работала в ту ночь, когда матери стало плохо. Ирина звонила, кричала в трубку: «Мама, бабушке плохо! Скорая увезла!» А она ответила: «Я не могу, у меня смена». Приехала утром. К закрытому гробу.
— Я тогда не могла бросить работу, — сказала она. — Людей же не было, некому было подменить.
— Всегда найдётся причина не ехать, — Олег встал, подошёл к окну. — Я себе тридцать лет причины искал. Знаете, что мать написала в завещании? Одну строчку: «Олежка, я всё равно тебя люблю». Всё. Больше ничего. И вот я стою в её доме, читаю эту записку и понимаю — она меня простила. А я себя простить не могу.
— Да при чём тут это всё?! — Галина Петровна стукнула кулаком по столу. — Моя дочь жива, внук жив! У меня ещё есть время!
— Есть, — согласился Семёныч. — Но ты его тратишь на то, чтобы тут сидеть. В пустой дежурке, с двумя мужиками, которые тоже всё проср... простите, профукали.
Телефон снова завибрировал. Теперь звонок — Ирина. Галина Петровна взяла трубку, руки дрожали.
— Мам, — голос дочери был сиплым, измученным. — Мам, температура у Сашки под сорок. Скорую вызвала. Везут в больницу. Мам, я боюсь.
— Везут? Сейчас везут? — Галина Петровна вскочила. — Ирочка, милая, я сейчас... я сразу выезжаю!
— Как выезжаешь? — удивилась дочь. — Ты же дежуришь.
— Плевать я хотела на дежурство! — выкрикнула она. — Ты меня слышишь? Я сейчас еду! Олег! — обернулась к мужчине. — Вы правда можете довезти?
— Могу, — он кивнул. — Прямо сейчас.
— Мам, ты серьёзно? — в голосе Ирины появилось что-то детское, беззащитное. — Ты правда приедешь?
— Правда, доченька. Жди меня. Я всё брошу и еду.
Она бросила трубку. Семёныч стоял, прислонившись к стене, и улыбался.
— Ну наконец-то, Петровна, — сказал он. — Живой человек проснулся.
— Ты справишься тут? — она натягивала полушубок, искала шапку.
— Справлюсь. Иди уже, а то передумаешь.
— Не передумаю, — она схватила сумку. — Олег, пошли!
Они выбежали на перрон. Метель усилилась, снег бил в лицо, но Галина Петровна почти не замечала холода. Олег вёл её к стоянке, где стоял тёмный внедорожник.
— Садитесь, быстрее, — он открыл дверь. — Четыре часа пути, может, чуть больше — дороги замело.
Они тронулись. Галина Петровна сидела на пассажирском сиденье, сжимая телефон. За окном мелькали огни посёлка, потом пошла трасса — пустая, белая, бесконечная.
— Знаете, что странно? — сказал Олег, вглядываясь в метель. — Я всю жизнь думал, что делаю правильно. Работаю, зарабатываю, обеспечиваю семью. А семья-то разрушилась. Жена ушла, дети выросли чужими, мать умерла одна. И вот я еду в деревню продавать дом, и понимаю — у меня больше ничего нет. Только воспоминания о том, чего я не сделал.
— А что вы не сделали? — тихо спросила она.
— Не обнял мать в последний раз. Не сказал, что люблю. Не приехал, когда она просила. — Он замолчал, потом добавил: — Вы знаете, я думал — успею. Всё успею. Потом, летом, на праздники. Всегда есть это «потом».
— Но у меня ещё есть время, — Галина Петровна вцепилась в телефон. — Правда ведь?
— Есть, — кивнул он. — Вы успеете. Главное — что вы едете. Вы уже сделали выбор.
Телефон снова зазвонил — Ирина.
— Мам, привезли в приёмный покой. Врачи забрали Сашку, я жду. Мам, когда ты будешь?
— Через три с половиной часа, доченька. Может, раньше, если дороги нормальные. Держись, Иришка. Я уже в пути.
— Правда? — голос дочери дрогнул. — Мам, я так рада, что ты едешь. Я думала... я думала, ты опять откажешься.
— Не откажусь, — Галина Петровна вытерла глаза. — Никогда больше не откажусь. Слышишь меня? Я больше не буду прятаться за работой.
— Мам, я люблю тебя.
— И я тебя люблю, доченька. Очень.
Она положила трубку. За окном мелькали километры, снег засыпал дорогу, но машина упрямо двигалась вперёд. Олег включил музыку — тихую, новогоднюю. По радио поздравляли слушателей, желали счастья.
— А вы? — вдруг спросила Галина Петровна. — Вы что будете делать дальше? С домом, с жизнью?
Олег помолчал, потом улыбнулся:
— Знаете, я думал — продам дом и забуду. Но пока ехал сюда, всё думал... может, не стоит продавать? Может, сделать там что-то хорошее? Приют для бездомных животных, или мастерскую для местных ребят, или просто оставить как место, куда можно приехать. Где память о матери будет жить.
— Хорошая идея, — кивнула она. — Очень хорошая.
Они ехали дальше. Метель постепенно стихала, дорога становилась чище. Галина Петровна смотрела на телефон, считая минуты до встречи с дочерью и внуком. И впервые за много лет чувствовала — она едет не просто куда-то, а домой. К своей семье. К тем, кто её ждёт.
Больница встретила их резким запахом хлорки и тусклым светом ламп. Галина Петровна выскочила из машины, даже не попрощавшись с Олегом, и побежала к входу. Автоматические двери медленно разъезжались — она протиснулась в щель, не дожидаясь.
Приёмный покой. Ирина сидела на пластиковом стуле у стены, обхватив себя руками. Увидела мать — вскочила.
— Мам!
Они столкнулись посередине коридора, обнялись так крепко, что Галине Петровне показалось — они срослись. Ирина дрожала, плакала ей в плечо.
— Доченька, миленькая, тише, — Галина Петровна гладила её по спине. — Я здесь. Всё хорошо. Сашенька где?
— В палате, капельницу ставят, — Ирина вытерла лицо рукавом. — Врач сказала — пневмония начиналась, хорошо, что успели. Мам, если б ты не приехала, я б с ума сошла.
— Приехала, вот и всё, — она взяла дочь за руку. — Можно к нему?
— Через десять минут пустят.
Они сели на стулья рядом. Галина Петровна держала дочь за руку и не отпускала, словно боялась, что та исчезнет.
— Мам, прости меня за то, что наговорила, — тихо сказала Ирина. — Я не хотела тебя обидеть. Просто накипело.
— Нет, это я виновата, — Галина Петровна покачала головой. — Семёныч мне такие вещи сегодня сказал... Он прав был. Я пряталась за работой. Боялась, что вы меня не примете, что я лишняя стану.
— Лишняя? — Ирина всхлипнула. — Мам, ты что? Я каждый день думаю — как хорошо было бы, если б ты рядом. С кем посоветоваться, поговорить, чай попить просто. Андрей в командировках, подруги заняты. А ты так далеко.
— Больше не буду далеко, — твёрдо сказала Галина Петровна. — Слышишь меня? Возьму отпуск на две недели, потом увольняюсь. Переезжаю к вам.
— Правда? — Ирина подняла на неё глаза. — Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда. Надоело мне на той станции. Тридцать семь лет отдала — хватит. Пора внука воспитывать, дочке помогать.
Дверь палаты открылась, вышла медсестра:
— Родственники Морозова Александра? Можете зайти.
Они вошли. Сашка лежал на кровати, бледный, с капельницей в руке. Увидел бабушку — глаза расширились.
— Баба Галя?! — он попытался приподняться. — Ты правда приехала?
— Приехала, солнышко моё, — она подошла, села на край кровати, обняла его осторожно. — Как ты тут?
— Мне укольчик делали, — он показал на капельницу. — Но я не плакал. Почти.
— Молодец какой, — она поцеловала его в лоб. — А знаешь что? Я теперь буду часто приезжать. Каждую неделю. А может, и совсем к вам перееду.
— Совсем-совсем? — Сашка просиял. — И будешь мне сказки читать?
— Буду. И пирожки печь. И гулять с тобой. Всё-всё, что захочешь.
Ирина стояла у двери и плакала — но уже не от горя, а от счастья. Галина Петровна протянула ей руку, дочь подошла, они сидели втроём — бабушка, мама и внук — и это было так правильно, так хорошо, что Галина Петровна не понимала, как могла всё это время прятаться на станции.
— Баба Галь, а дед Мороз существует? — вдруг спросил Сашка.
— Конечно, — улыбнулась она. — А что?
— Я ему письмо написал. Просил, чтобы ты приехала. И ты приехала! Значит, он настоящий!
Галина Петровна посмотрела на дочь, на внука, на капельницу с лекарством, которое уже помогало мальчику. На окно, за которым рассветало — первое утро нового года. И подумала: может, и правда существует. Дед Мороз, или судьба, или просто совесть, которая наконец проснулась.
Она достала телефон, набрала Семёнычу:
— Я не вернусь. Увольняюсь. Передай начальству — пусть ищут нового дежурного.
— Правильно делаешь, Петровна, — услышала она в ответ. — Наконец-то поумнела. С Новым годом тебя. И внука поцелуй от меня.
Она положила трубку. Посмотрела на Сашку, который уже засыпал, держа её за руку. На Ирину, которая гладила сына по волосам.
И поняла: вот он, настоящий дом. Не дежурка на станции, не поезда и расписания. А эти двое — дочь и внук. Её семья. Которую она чуть не потеряла, прячась за чужими правилами и страхами.
— Мам, — прошептала Ирина. — Спасибо, что приехала.
— Спасибо тебе, что не отказалась от меня, — ответила Галина Петровна.
И впервые за много лет почувствовала себя по-настоящему нужной.