Ключи от квартиры свекровь положила на стол так аккуратно, будто это была не связка металла, а бомба с часовым механизмом.
Алёна стояла в дверях собственной кухни и смотрела на эту картину: Галина Петровна сидит за столом, перед ней чашка чая, а рядом — те самые ключи, которые невестка искала три недели. Три недели она перерывала ящики, проверяла карманы, ползала под диваном. Три недели свекровь сочувственно качала головой и говорила: «Растяпа ты, Алёнушка. В кого только Костик влюбился».
А ключи, оказывается, лежали в кармане её пальто. В том самом пальто, которое висело в прихожей на самом видном месте.
— Нашлись, представляешь? — Галина Петровна отпила чай и улыбнулась той особенной улыбкой, которую невестка научилась распознавать за четыре года брака. Улыбкой победительницы. — Я пальто в химчистку сдавала, а там в кармане — вот они. Видимо, ты случайно бросила, когда раздевалась.
Алёна молчала. Она точно помнила, что в тот день, когда ключи пропали, свекровь приходила «помочь с уборкой». Помощь заключалась в том, что Галина Петровна переставила всю посуду в шкафах по своей системе, раскритиковала шторы и три часа рассказывала, как правильно варить борщ. А потом ключи исчезли.
— Спасибо, — выдавила Алёна, забирая связку со стола.
— На здоровье, деточка. — Свекровь встала, одернула юбку и направилась к выходу. — Кстати, я Костику сказала, что ты опять потеряла важные вещи. Он расстроился. Говорит, может, тебе к врачу сходить? Память проверить. В твоём возрасте это бывает. Стрессы, нагрузки...
Дверь за ней закрылась мягко, почти нежно.
Алёна стояла посреди прихожей и сжимала ключи так, что металл впивался в ладонь. Это был не первый случай. За четыре года таких «случайностей» накопилось столько, что хватило бы на целую книгу.
Пропавший загранпаспорт, который нашёлся в сумке свекрови через день после того, как Алёна сдала билеты на отпуск. Разбитая ваза, подарок от подруги — Галина Петровна клялась, что это кот, хотя кота в квартире не было. Испорченное платье на юбилей — «ой, я думала, это тряпка для пыли».
И каждый раз Костя вставал на сторону матери.
«Мама не могла специально. Ты преувеличиваешь. Тебе кажется. Успокойся».
Алёна прошла в спальню и села на кровать. За окном темнело. Муж должен был вернуться через час, и она знала, что его ждёт: очередной пересказ от Галины Петровны о том, какая невестка рассеянная и неблагодарная. И очередной разговор о том, что «мама желает только добра».
Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от незнакомого номера.
«Алёна, это Вера, секретарь из нотариальной конторы. Вы сегодня не пришли на подписание. Ваша свекровь сказала, что вы заболели и отказываетесь от доли. Перезвоните, пожалуйста, срочно».
Алёна перечитала сообщение трижды. Потом ещё раз. Буквы прыгали перед глазами, складываясь в невозможную картину.
Какое подписание? Какая доля? О чём вообще речь?
Она набрала номер. Трубку сняли после первого гудка.
— Алёна Сергеевна? — голос был молодым, встревоженным. — Слава богу, вы на связи. Я уже волновалась. Ваша свекровь была здесь два часа назад с вашим мужем. Сказала, что вы передумали и хотите отказаться от своей доли в квартире в пользу неё. Что у вас какое-то заболевание и вам тяжело...
— Стоп, — Алёна почувствовала, как сердце провалилось куда-то в желудок. — Какая квартира? Я ничего не знаю ни о каком подписании.
Пауза в трубке была долгой.
— Квартира на Ленина, семнадцать. Которая принадлежала вашей бабушке. Вы же наследница? Галина Петровна принесла документы, сказала, что всё согласовано с вами...
Квартира бабушки. Та самая однушка в центре, которую бабуля завещала внучке за год до ухода. Алёна ещё не успела вступить в наследство — всё откладывала, не хотела думать о грустном. Документы лежали в папке, в ящике комода.
Лежали.
Алёна бросилась к комоду. Выдвинула ящик, отшвырнула бельё, нащупала папку. Открыла.
Пусто.
Свидетельство о праве на наследство, копия завещания, выписка из реестра — всё исчезло. Остались только пустые файлы и запах лаванды от саше, которое она туда положила.
— Алёна Сергеевна? — голос в трубке звучал всё тревожнее. — Вы там?
— Да, — она сглотнула комок в горле. — Скажите, они... они успели что-то подписать?
— Нет. Я затянула процедуру, сказала, что нужна ваша личная подпись, что доверенность не подойдёт. Галина Петровна очень злилась, говорила, что это произвол. Но я настояла. Что-то мне показалось странным во всей этой истории. Она уехала, сказала, что привезёт вас завтра. Но я решила всё-таки позвонить вам напрямую. На всякий случай.
Алёна закрыла глаза. Эта незнакомая девушка, секретарь из нотариальной конторы, только что спасла её от катастрофы. Просто потому, что ей «показалось странным».
— Спасибо, — прошептала она. — Вы даже не представляете, что вы для меня сделали. Я приеду завтра. Лично. Никому больше не верьте.
Она повесила трубку и долго сидела неподвижно, глядя на пустую папку в руках. Четыре года. Четыре года свекровь плела паутину. Мелкие подлости, незаметные уколы, постоянное унижение — всё это было подготовкой. Разведкой боем. Галина Петровна изучала невестку, искала слабые места, проверяла, как далеко можно зайти. И когда появилось наследство — настоящий куш, квартира в центре города, — она нанесла главный удар.
И Костя был с ней. Родной муж поехал к нотариусу, чтобы помочь матери обокрасть жену.
Входная дверь хлопнула.
— Алён, я дома!
Голос мужа звучал обычно, даже весело. Он не знал, что она знает. Он думал, что всё прошло гладко, что глупая жена ни о чём не догадается, что завтра мама привезёт её к нотариусу, и дело будет сделано.
Алёна вышла в коридор. Костя стоял у вешалки, снимая куртку. Обычный вечер обычного предателя.
— Как прошёл день? — спросила она ровным голосом.
— Нормально. — Он не смотрел ей в глаза. — Работал, потом к маме заскочил. Она тебе привет передавала.
— Только к маме?
Костя замер с курткой в руках.
— В смысле?
— В смысле — больше никуда не заезжал? К нотариусу, например?
Тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом. Алёна видела, как у мужа дёрнулся кадык, как побелели костяшки пальцев на вешалке.
— Кто тебе сказал? — голос Кости изменился. Стал низким, хриплым.
— Неважно. Важно, что ты собирался сделать. Ты и твоя мамочка.
Он наконец повернулся. На его лице не было ни стыда, ни раскаяния. Только злость человека, которого поймали за руку.
— Алёна, ты не понимаешь...
— Я прекрасно понимаю. — Она скрестила руки на груди, чтобы унять дрожь. — Вы хотели забрать бабушкину квартиру. Подделать мой отказ. Обокрасть меня.
— Это не кража! — вспыхнул Костя. — Это семейное дело! Мама сказала, что так будет лучше для всех. Квартиру можно сдавать, получать доход. А ты всё равно там жить не собиралась.
— И поэтому она должна принадлежать твоей матери?
— Она умеет распоряжаться имуществом! Она деловая женщина! А ты... — он осёкся.
— Договаривай, — холодно сказала Алёна. — А я — что?
— А ты витаешь в облаках. Тебе лишь бы книжки читать и цветочки поливать. Мама права: ты не способна принимать серьёзные решения. Тебя нужно направлять.
Алёна смотрела на этого человека и не узнавала его. Куда делся тот Костя, который носил ей кофе в постель? Который читал стихи на первом свидании? Который клялся защищать от всего мира?
Или его никогда не было? Был только мамин сынок, послушная марионетка, которая делает всё, что скажет Галина Петровна?
— Ты понимаешь, что это преступление? — спросила она тихо. — Мошенничество. Подделка документов. Вы могли сесть оба.
— Не драматизируй! — отмахнулся он. — Кто бы стал разбираться? Ты бы и не заметила. Просто однажды мама сказала бы, что квартира продана, и всё. Тебе бы даже легче стало — не надо думать об этой рухляди.
Рухлядь. Он назвал рухлядью место, где Алёна провела все летние каникулы детства. Где бабушка учила её печь пироги с вишней. Где на подоконнике до сих пор стоял кактус, который они посадили вместе двадцать лет назад.
— Уходи, — сказала Алёна.
— Что?
— Ты слышал. Собирай вещи и уходи. К своей маме. Она тебя направит, раз ты сам не способен.
Костя усмехнулся. Это была та же самая улыбка, что и у Галины Петровны. Победительная, снисходительная.
— Это моя квартира, если ты забыла. Я здесь прописан. Я никуда не уйду. А вот тебе стоит подумать о своём поведении. Мама говорила, что ты неуравновешенная, но я не верил. А теперь вижу — она была права.
Он прошёл мимо неё на кухню, открыл холодильник и достал пиво. Как ни в чём не бывало. Словно они только что не обсуждали предательство и воровство.
Алёна стояла в коридоре и чувствовала, как внутри неё рождается что-то новое. Не злость — злость прошла. Не обида — обижаться было бессмысленно. Это было ледяное, кристально чистое понимание.
Она была одна. Все эти годы она была одна, просто не замечала этого.
Свекровь никогда не была союзником. Муж никогда не был защитником. Они были командой, играющей против неё. И пока она верила в семью, в компромиссы, в «всё наладится» — они планировали, как забрать у неё последнее.
Алёна молча прошла в спальню. Достала из-под кровати чемодан — тот самый, с которым приехала сюда четыре года назад. Начала складывать вещи. Не все — только самое важное. Документы, деньги, несколько комплектов одежды.
— Ты что делаешь? — Костя появился в дверях с бутылкой в руке. — Куда собралась на ночь глядя?
— Туда, где меня не будут обворовывать родственники.
— Алёна, хватит дурить. Сядь, поговорим нормально. Мама приедет завтра, мы всё обсудим втроём...
— Нет. — Она застегнула чемодан. — Никаких «втроём». Ты сделал свой выбор, Костя. Ты выбрал её. Теперь живи с этим.
Она подняла чемодан и направилась к двери. Муж преградил ей путь.
— Ты никуда не пойдёшь.
— Пойду.
— Я сказал — нет! — Он схватил её за руку. Пальцы сжались больно, до синяков.
Алёна посмотрела на его руку, потом ему в глаза. И увидела там страх. Он боялся. Не её — маму. Боялся, что придётся объяснять, почему жена ушла. Почему план провалился. Почему он не смог удержать ситуацию под контролем.
— Отпусти, — сказала она спокойно. — Или я закричу так, что соседи вызовут полицию. И тогда я расскажу им всё. Про нотариуса, про документы, про вашу с мамой аферу. Хочешь?
Пальцы разжались. Костя отступил.
— Ты пожалеешь, — прошипел он. — Без нас ты никто. Кому ты нужна?
Алёна открыла дверь.
— Себе. Я нужна себе.
Она вышла на лестничную площадку. Сердце колотилось, ноги были ватными, но она шла. Шаг за шагом. Вниз по лестнице, мимо почтовых ящиков, через тяжёлую подъездную дверь — на улицу.
Осенний воздух ударил в лицо. Холодный, сырой, прекрасный. Воздух свободы.
Алёна достала телефон и набрала номер подруги.
— Света? Это я. Можно переночевать у тебя? Я ушла от мужа.
Через полчаса она сидела на кухне у Светы, завёрнутая в плед, и рассказывала всё. Подруга слушала молча, только качала головой и подливала чай.
— Я давно тебе говорила, — сказала Света, когда Алёна закончила. — Эта Галина Петровна — гадина ещё та. А Костик твой — тюфяк бесхребетный. Туда им и дорога.
— Мне страшно, — призналась Алёна. — Я не знаю, что делать дальше.
— Зато я знаю. — Света достала из ящика блокнот и ручку. — Пишем план. Первое — завтра идёшь к нотариусу и оформляешь наследство на себя. Лично. С паспортом. Второе — консультируешься с юристом насчёт развода. Третье — меняешь замки в бабушкиной квартире и переезжаешь туда. Четвёртое...
— Света, подожди, — Алёна улыбнулась сквозь слёзы. — Дай хоть выспаться.
— Успеешь выспаться, когда победишь. Сейчас — война.
И она была права.
Следующие три недели Алёна не узнавала себя. Она подала заявление на развод, собрала доказательства попытки мошенничества и отнесла их следователю. Она оформила наследство — законно, официально, с печатями и подписями. Она переехала в бабушкину квартиру, где до сих пор пахло лавандой и старыми книгами.
Галина Петровна пыталась звонить. Угрожала. Плакала. Требовала «по-человечески поговорить». Свекровь присылала Костю, который стоял под окнами и кричал, что она разрушила семью. Но Алёна не открывала дверь. Не брала трубку. Не отвечала на письма.
Она была занята. Она строила свою жизнь.
В маленькой квартирке на Ленина, семнадцать она покрасила стены в тёплый жёлтый цвет. Повесила бабушкины занавески. Достала из коробки тот самый кактус — он всё ещё был жив, упрямый и колючий, как сама Алёна.
На кухне теперь стояла её посуда — не та, что одобрила свекровь, а та, которая нравилась ей самой. На полке — её книги. На стенах — её фотографии.
Первый вечер в новой старой квартире она просидела у окна, глядя на огни города. Никто не критиковал её причёску. Никто не проверял, правильно ли она помыла пол. Никто не прятал её вещи и не называл растяпой.
Телефон пискнул. Сообщение от Светы: «Как ты там? Держишься?»
Алёна улыбнулась и набрала ответ: «Держусь. Впервые за четыре года чувствую себя дома».
Через месяц суд вынес решение о разводе. Костя не явился — прислал адвоката. Галина Петровна сидела в зале и сверлила невестку взглядом, полным ненависти. Бывшую невестку.
Алёна вышла из здания суда и глубоко вдохнула морозный декабрьский воздух.
Свободна.
Это слово звучало как музыка. Как первый снег. Как смех ребёнка.
Она шла по улице, и прохожие оборачивались — не потому, что она была особенно красива, а потому, что она светилась. Той внутренней уверенностью, которую нельзя купить и нельзя украсть.
Бабушка была бы довольна.